Убыр. Дилогия - Шамиль Идиатуллин - E-Book

Убыр. Дилогия E-Book

Шамиль Идиатуллин

0,0
5,49 €

Beschreibung

Шамиль Идиатуллин — автор очень разных книг, в диапазоне от мистического триллера "Убыр" (лауреат Крапивинской премии и премии "Новые горизонты") до премиального тяжеловеса "Город Брежнев" (третье место на конкурсе "Большая книга", а также приз читательского голосования). Но "Убыр" — не просто мистический триллер, завораживающе увлекательный, по-настоящему страшный и уникальный в своем роде. Трудно вспомнить другую книгу, которая одновременно признавалась лучшим образцом интеллектуальной фантастики, лучшим хоррором для взрослых и лучшим романом для подростков. Итак, на четырнадцатилетнего Наиля и его младшую сестру Дилю обрушилась страшная беда — убыр. Им пришлось бежать и прятаться — от недобрых людей и смертельных нелюдей. Им пришлось учиться верности — слову, делу и роду. Им пришлось драться — за себя и за всех своих. Они поверили, что когда-нибудь боль кончится, помощь придет — и больше никто не умрет. Дети такие доверчивые. По словам автора, ""Убыр" — это книга о жизни, смерти и о том, что надо делать, чтобы одно не переходило в другое. Причем здесь и сейчас". Впервые дилогия публикуется под одной обложкой.

Das E-Book können Sie in Legimi-Apps oder einer beliebigen App lesen, die das folgende Format unterstützen:

EPUB
MOBI

Seitenzahl: 776

Bewertungen
0,0
0
0
0
0
0



Содержание

Убыр. Дилогия
Выходные сведения
Убыр
Пролог
Часть первая.
Часть вторая.
Часть третья.
Часть четвертая.
Часть пятая.
Эпилог
Никто не умрет
Пролог
Часть первая.
Часть вторая.
Часть третья.
Часть четвертая.
Часть пятая.
Эпилог

Серийное оформление и оформление обложкиВадима Пожидаева

Идиатуллин Ш.

Убыр : Дилогия : романы / Шамиль Идиатуллин. — СПб. : Азбука, Азбука-Аттикус, 2018. (Азбука-бестселлер. Русская проза).

ISBN 978-5-389-15075-1

16+

Шамиль Идиатуллин — автор очень разных книг, в диапазоне от мистического триллера «Убыр» (лауреат Крапивинской премии и премии «Новые горизонты») до премиального тяжеловеса «Город Брежнев» (третье место на конкурсе «Большая книга», а также приз читательского голосования). Но «Убыр» — не просто мистический триллер, завораживающе увлекательный, по-настоящему страшный и уникальный в своем роде. Трудно вспомнить другую книгу, которая одновременно признавалась лучшим образцом интеллектуальной фантастики, лучшим хоррором для взрослых и лучшим романом для подростков.

Итак, на четырнадцатилетнего Наиля и его младшую сестру Дилю обрушилась страшная беда — убыр. Им пришлось бежать и прятаться — от недобрых людей и смертельных нелюдей. Им пришлось учиться верности — слову, делу и роду. Им пришлось драться — за себя и за всех своих. Они поверили, что когда-нибудь боль кончится, помощь придет — и больше никто не умрет.

Дети такие доверчивые.

По словам автора, «„Убыр“ — это книга о жизни, смерти и о том, что надо делать, чтобы одно не переходило в другое. Причем здесь и сейчас».

Впервые дилогия публикуется под одной обложкой.

© Ш. Идиатуллин, 2012, 2013

© Оформление.ООО «Издательская Группа„Азбука-Аттикус“», 2018Издательство АЗБУКА®

«Убыр» хоть и заявлен мистическим триллером, на самом деле книга о подростках, книга о взрослении, умная и самобытная, интересная к тому же и с этнографической точки зрения. Герой-подросток, силясь выжить во враждебном мире, спасая беззащитных и спасаясь сам... в итоге получает ценный опыт — преданности, мужественности, бесстрашия, любви.

Санкт-Петербургские ведомости

Без шуток, эта книга достойна попасть в мировой топ-лист сочинений про упырей и прочую злобную нежить.

Михаил Бутов

Это настоящая современная страшная сказка, которая становится страшнее от обыденности и повседневности происходящего.

Олег Фочкин(Вечерняя Москва)

Самая сильная сторона этой книги — мастерски воссозданная автором атмосфера ночного кошмара наяву, вязкого морока... полуобморочной жути. Классический сюжет «Похитителей тел» прописан в нашей реальности, и поверьте, у нас он ГОРАЗДО страшней...

Роман Арбитман

Очевидное внимание к роману можно объяснить тем, что Идиатуллин поймал сразу две выигрышные тенденции. Первая, понятно, — местная мифология и экзотические верования. Начавшийся со славянского фэнтези интерес к мистическому, но родному, местной выделки, постепенно развивался еще с 2000-х. Перуны и валькирии были хороши, да все вышли, причем очень быстро: толкового пантеона у славян не сложилось. А чего-нибудь этакого хотелось, но при этом чтоб без вампиров в кожаных плащах и без обмотанных марлей мумий. Писатели веяние почувствовали — еще в 2003 году Алексей Иванов выпустил «Сердце Пармы» (а потом и «Золото бунта»), густо замешенное на вогульской и мансийской мифологиях. А еще есть Анна Кирьянова, Ариадна Борисова, мистификации Ильи Стогоffа и Людмилы Петрушевской, в некоторой степени даже «Священная книга оборотня» Виктора Пелевина... Но татарскую нежить еще никто не использовал. Идиатуллин это исправил, при этом очень удачно выбрал «героя». С одной стороны, убыр — это почти упырь — свое, родное. С другой стороны, убыр — гость южный, немного экзотический, эдакий близкий чужой, не вполне известный и не очень предсказуемый, так что следить за перипетиями борьбы с ним читателю интересно.

Новый мир

Вряд ли писатель-дебютант затмит Стивена Кинга, но начало отечественному триллеру положено. Книга «Убыр» попала в лонг-лист премии «Национальный бестселлер» и в полуфинал премии по литературе для подростков «Книгуру». Но «Убыр» куда более интересен как реалистический роман, чем как страшилка. Реалистическая часть пробирает до крови. Эта история — о семье, взрослении, ответственности как за любимых, так и за чужих людей. О препятствиях, которые укрепляют тебя, будь то поединок с зомби или спасение сестренки. О том, что крутым делают не пиво, не телефон, а ловкость, ум, умение защитить слабого и поставить интересы других выше своих. Эти качества пришлось найти в себе герою, когда мама и папа вернулись с похорон дяди странными и опасными.

Эксперт

Русский хоррор в мировом контексте всегда воспринимался на уровне русского слона (вроде большой, а толку ноль, только гадит много), а о фэнтези отечественного розлива вообще говорить больно. Проанализировав эту плачевную ситуацию, журналист «Коммерсанта» Шамиль Идиатуллин выступил сразу на двух полях — и неожиданно выиграл. Отталкиваясь от этники, он бодро ведет линию сюжета, местами задавая драйв в духе лучших работ Стивена Кинга. Его язык прост, но оригинален, а образы различных «убырлы-кеше» могут предложить нестыдную альтернативу Ктулхиане.

Playboy

Спасаясь от нарастающей эпидемии убыризма, Наиль оказывается вынужден покинуть обжитой и привычный мир типовых многоэтажек на окраине Казани — мир школы, компьютерных игр и секции по боксу — и, прихватив восьмилетнюю сестренку Дилю, отправиться в глухой лес, чтобы найти и уничтожить самое средоточие зла. Там ему предстоит в полном соответствии с пропповской «Морфологией сказки» встретить волшебного помощника, пройти обряд инициации, выстоять в прямом спарринге с самой что ни на есть нечистой силой и в результате спасти себя и близких.

Галина Юзефович(Итоги)

С точки зрения подростков, мир взрослых и сам по себе враждебен и непонятен, поэтому визуализация или беллетризация этих страхов (и даже не обязательно с, казалось бы, непременным хеппи-эндом) обладает несомненным психотерапевтическим эффектом. «Убыр» в этом смысле построен очень грамотно.

Мария Галина(Openspace)

Прочитать «Убыр» можно на одном дыхании. Особенно если его затаить — что получается само собой, потому что очень страшно и тревожно уже в самом начале наблюдать, как мама и папа меняются на глазах у своих детей и превращаются из любящих родителей в каких-то совершенно непонятных монстров. На протяжении всей истории мы видим, как мальчик борется со своим страхом, с неизвестностью, со смертью, изо всех сил старается защитить свою маленькую сестренку, на которую сперва ворчит без устали. Он пытается спасти свою семью, своих друзей, свою собственную жизнь.

Комсомольская правда

Самый жуткий, до печенок пробирающий ужас — ужас обыденный. Стивен-кинговский. Тот, который тихонько, на мягких лапах прокрадывается в повседневную жизнь. Мир, еще вчера уютный, обжитой и комфортный, где папа был самым веселым и смелым, а мама самой заботливой и нежной, становится чужим, холодным, опасным. Того и гляди, дождешься удара в спину. И тут важно разобраться: или ты наконец повзрослел и взглянул на близких без розовых очков, или твоих родных сглазили, подменили, испортили. Какрешишь — так и будет. Нетрудно догадаться, какой выбор сделает главный герой «Убыра» Наиль, обычный городской подросток, поклонник хеви-метала и любитель компьютерных игр. Итог:чудесный образец хоррора отечественной выделки. Хороший вкус и блестящее знание человеческой психологии — залог успеха для писателя, пробующего себя на этом поприще.

Мир фантастики

По формальным признакам это сказка, где герои — тинейджер и его младшая сестра. По сути — мистический триллер. Вот только вместо вампиров, о которых пишут все, в этой книге — татарская фольклорная нечисть, имя которой вынесено в название. Сюжет выстроен профессионально, выразительные детали цепляют, а главное — она реально очень страшная. Ее герою — обычному инфантильному городскому подростку — на собственном опыте приходится убедиться, что в критической ситуации не прилетят ни Бэтмен, ни Человек-паук. Он сам, без посторонней помощи, будет вынужден сразиться со злом ради спасения близких людей. И стать настоящим мужчиной, взявшим всю ответственность на себя.

FHM

Убыр — вовсе не упырь, сходство чисто фонетическое: убыр родом не из восточноевропейского, а из татарского фольклора — дремучего, переполненного хтоническими образами, берущего начало в доисламском языческом прошлом. Для Идиатуллина убыр — прежде всего символ той прорвы, в которую рушится народ, позабывший свои корни. Четырнадцатилетний Наиль, современный городской подросток из хорошей семьи, ступает на путь инициации не по своей воле, но проходит эту дорогу до конца. Его славные, добрые, интеллигентные родители из лучших друзей, наставников и защитников всего за каких-то несколько дней превращаются в опасных, непредсказуемых чужаков. Как традиционный сказочный герой, Наиль побеждает свой страх перед гопниками, маньяками, милицией и прочей ночной нечистью, терпит лишения, учится ответственности, преодолевает порог между мирами, приносит страху символическую жертву и наконец обретает древнее знание, а вместе с ним — чудесную силу.

Василий Владимирский(Chief)

Это очень добрая, хотя и страшная сказка. На стыке по-современному динамичного действа и древней, казалось бы, забытой культуры происходит инициация подростка, который осознает, что можно преодолеть все, если перестать бояться и верить в свои силы. И преодолевает. Есть и цель, во имя которой все это делается — во имя одной из высших ценностей земной жизни, семьи.

Елена Зиновьева(Нева)

Европейские страшилки давно приелись, знакомое уже не страшно; славянская низовая мифология способна подарить не одну бессонную ночь, но, к сожалению, даже лучший из лучших вряд ли смог бы написать ее так, чтобы отогнать набор из лаптей, богатырей и самоваров, — банальный «фон» леса средней полосы тянул бы за собой у читателя, особенно нужной возрастной категории, ассоциативный ряд, далекий от страха. Татарская мифология в этом смысле бьет без промаха — с жуткими названиями нечисти и проклятий, близкими «на слух» к чему-то старинному, древнему даже для русскоязычного читателя... Время меняется, и это правильно, и литература, детская и взрослая, отражает эти изменения. Мальчику Наилю было страшно, но он стал взрослым сам — взяв на себя ответственность, и это, наверное, самый правильный способ взрослеть.

Юлия Березкина(Нева)

Это только в детских игрушках-развлекушках люди, из которых благополучно изгнали злого духа, раз — и снова здоровые и красивые, и все хорошо, и теперь уже точно никто не умрет. В настоящих сказках все сложнее и страшнее. И за «никто не умрет» еще придется ой как повоевать. «Проклятие сиквелов» Шамиля Идиатуллина не коснулось. Продолжение удивившего многих читателей и литкритиков «Убыра» — самое что ни на есть полноценное. Если вамкажется, все страшное и странное, что могло случиться, уже случилось в «Убыре», — это только кажется. Взросление — а главное в этой истории не чудища, а философия выживания и взросления — процесс долгий и непростой. Наиля и читателя ждет углубленный практический курс «убыроведения». Нечисть прекрасно чувствует себя в городе. И если ты взялся с ней воевать, воевать придется до конца, и спасать придется всех, кто нуждается в спасении. И по ходу «разубыривания» родной школы придется признать, что бывает кое-что поопаснее убыра. Нечисть грозна, но крайне предсказуема. А вот человек — штука малопредсказуемая.

Мария Мельникова(Книжное обозрение)

«Никто не умрет» — очень недурная вещь, если читать ее сразу после первого «Убыра»... Ждем издания омнибусом!

Мир фантастики

Идиатуллину удалось то, чего не удавалось практически никому с советских времен — да и к чему, собственно говоря, никто особо и не стремился.

Известия

Убыр

Пролог

Наиль совсем с ума сошел.

Я всегда так говорила, когда он что-то смешное болтал или дурачился. Ну и просто так это повторяла. Но сейчас я не повторяю, я знаю: Наиль сошел с ума.

Здесь темно, пыльно и холодно. И страшно очень. Раньше меня всегда успокаивали. Мама. Или папа. Или Наиль. Он мой старший брат, большой. Я тоже не маленькая, я скоро первый класс закончу, но он почти взрослый — ему четырнадцать лет. И я думала, что раз он почти взрослый, то он знает, что делает, и будет меня защищать. А он сошел с ума и теперь ходит вокруг, молчит и улыбается. Он никогда так не улыбался, особенно с позавчерашнего дня.

Я тоже вчера и позавчера не улыбалась. И раньше, когда мама стала больной, папа грустным, а Наиль начал сходить с ума. Он ходил с ножиком, на маму кричал, папу напугать хотел, у меня в комнате зачем-то ложился спать, на полу прямо, как пьяница или Зуля-апа1, когда в гости к нам приезжает. Распсиховался из-за ерунды, из-за песенки, которую мы учили для представления, — а сам-то куда страшнее песенки слушает, и в компьютере сплошные скелеты и привидения. Еще схватил меня и говорит: поедем к däw äti2 — а сам в лес привез к бабке какой-то. Мы долго на паровозе ехали. Я люблю ездить на паровозах — но этот был неудобный, вонючий, там дядьки страшные и злые. Мы убежали, но стало вообще плохо. Мы все время прятались и спасались. А потом Наиль меня бросил у бабушки, а сам убежал. А теперь пришел, бродит и улыбается. Бабушка хорошая, наверно, — она нас накормила. И еще котик у нее. Он черный и красивый. Но бабушка тоже с ума сошла. Обещала звериков всяких показать, лосей даже. А сама притащила меня в баню и сунула под лавку в первой комнате. Здесь холодно и света нет. А бабушка внутри в темноте с печкой и тазиками возится. Как будто кто-то ночью в баню ходит. Это во дворе страшное ходит. Улыбается и слушает.

Хорошо я железку нашла — она кривая, но длинная и твердая. Можно даже кость сломать, я пробовала, до сих пор палец болит. Только я ничего не вижу, потому что темно и очки грязные и запотели, а платка нет. И руки все равно заняты. Я скорчилась под лавкой и просто железку перед собой выставила. Если кто-нибудь набросится, сам себе голову проломит или зуб выбьет. Но лучше, чтобы не набросился. Жалко, что я очень громко дышу, — слышно очень всем. Я тоже услышала, зажала рот обеими руками и стукнула железкой по косточке, которая под глазом. Больно очень, ладно хоть в глаз или в очки не попала. А потом поняла, что так вот это страшное, не буду думать кто, набросится — а я совсем без защиты. Быстро выставила железку перед собой — и выронила полшоколадки: Наиль оставил, когда уходил. Он хотел есть, я видела, а я совсем не хотела. И сейчас не хочу, но он все равно оставил. И зря. Шоколадка упала очень громко и с эхом. К двери сразу подошли.

Я сама виновата. Не надо было ронять шоколадку. Не надо было кричать на Наиля. Не надо было капризничать дома, и кашу недоеденной оставлять, и лениться читать. Просто я дура трусливая.

Говорят, что все умирают. Говорят, если быстро, это не больно и не страшно.

Жалко, что я Аргамака дома оставила. Это моя любимая игрушка. Она как живая, хоть и маленькая.

А Наиль как неживой, хоть и большой. И это ведь не Наиль все-таки. Просто кто-то в него переоделся. Наиль не такой, он хороший, хоть и сумасшедший. И у него ноги не так ходят. У него походка смешная, а у этого страшная.

Плохо, что это не Наиль. Значит, это гад какой-нибудь. Хорошему не надо притворяться другим человеком. И здорово, что это не Наиль. Значит, он еще может прибежать и спасти.

И я вовсе не всего боюсь. Я думала, что я Наиля боюсь, но, наверное, я его не совсем боюсь уже. То есть боюсь, конечно, но хочу, чтобы он пришел скорее и забрал меня. К маме с папой, если они выздоровели, или к däw äti. Или хоть куда. Лишь бы отсюда.

Опять шаркают. Близко.

Наиль, забери меня, пожалуйста.

Слишком громко прошептала.

Оно услышало. Оно услышало. Оно ус

1 Апа — тетя.

2 Дедушка (дословно: «большой папа») (тат.).

Часть первая.

Все дома

1

Сперва-то я думал: надо же, как все удачно закончилось.

Удачно.

Закончилось.

Ладно.

Папа совсем в ярости уезжал, я его таким злым и не видел никогда. Он же спокойный, как таракан, — его любимое выражение, кстати. Если чувствует, что, как он говорит, на псих уходит — когда я упираюсь, Дилька дуру включает или мама челюсть выдвигает, ну или по работе с кем-то поспорит, — так вот, он просто разворачивается и уходит из комнаты и даже из квартиры. А появляется уже через полчаса, как всегда насмешливый и хладнокровный. Иногда только кошачьей смерти требует и потом весь вечер поддевает всех. Кошачья смерть — это валерьянка. На самом деле она, конечно, называется mäçe üläne, кошачья трава, но папа переделал в mäçe üleme. Говорит, что нечаянно. Врет, я думаю. Он постоянно всякие песенки и просто слова переделывает. Русские, английские, татарские. Слоган Nikeу него «щас дует», KitKat— передохни, с ударением на третьем слоге, ну и всякие там «Газета „Из рук враки“», «Стоматологическая клиника „Добрый дент“», «Кефаль — ты всегда жаришься для нас», «Безутешен от природы йогурт в Перми» или «Травожок „Хуроток“». А несчастную надпись на двери «На себя» папа прочитал так, что мама с ним полдня не разговаривала. Он эту надпись вслух прочитал. И сиял, как лазерный фонарик. А мама против его сияния ничего сделать не может: смеяться начинает. Если рассмеялась — «не разговариваю» уже не считается.

Я у папы, кстати, этому научился: чушь сморозил — сияй. Дурак, но веселый. Простят. Ну, обычно прощают. Даже завуч. Лишь с физичкой это не проходит, но на нее у нас особенный метод есть, не скажу какой.

Против звонка däw ätiу папы ни методов не нашлось, ни желания сбегать в зону спокойствия. То есть договорил он не то что приветливо и весело, как всегда, а даже как-то ласково и баюкающе. Будто с Дилькой, когда ее надо из рева вытащить. Дильку он обычно вытаскивал, и däw äti, наверное, тоже вытащил. Длинно попрощался, убрал трубку и тут же пошел переодеваться и собирать командировочную сумку. Я это из своей комнаты слышал — уроки делал, чтобы в выходные была свобода. Слышал, как он шебуршал потихоньку, потом принялся дверцами хлопать и тумбочками швыряться. Ну, не тумбочками, а чемоданами с летними вещами, которые у нас внизу шкафа стоят, пока зима — ну или весна, как сейчас. А летом, наоборот, зимние вещи туда упихиваются — не все, конечно, а которые можно упихать.

Теперь это все на пол полетело. Я испугался, прислушался и понял: папа сумку ищет. Мама тоже поняла, прибежала к нему, тихо заговорила, он тоже отвечал тихо, потом рыкнул, мама сказала что-то про нас — а, ну да, понятно, пугать нельзя, не кричи, я все понимаю, но тише-тише. Папа начал было: «Да что ты понимаешь, ты смотри, что они делают», да успокоился почти. И объяснил почти неслышно для меня, почему надо ехать именно сейчас, а мама сказала, что одного я тебя не отпущу. Они немного поспорили, ласково так, про нас в основном, куда нас девать, с собой, что ли? — нет, не надо, посидят, ничего страшного, слава богу, суббота, — и про то, кому нужны детские хладные трупики, хотя папа еще про мамин матч вспомнил. У мамы абонемент на «Ак барс», она на хоккее сдвинута, ладно меня туда же не вдвинула, боксом отбился, честно. Ну вот. А она сказала: ничего страшного, чего уж похороны калек смотреть, — выходит, с кем-то слабеньким играют.

Конечно, мама победила. Как всегда.

Они вышли из спальни спокойными и решительными. Папа притащил болтающую ногами Дильку на спине, сбросил на мою кровать, шикнул, потому что она заверещала и потребовала еще раз, и сказал:

— Тут такое дело. Нам с мамой надо срочно ненадолго уехать.

Дилька сразу стала кривить губы и затягивать глаза мокрой пленкой, как вторые линзы под очками. Здорово у нее это получается, раз — и льется, как с карниза в марте. Но мама такую оттепель давно умеет подмораживать. Мы с папой не умеем, наоборот — хуже делаем. А мама умеет.

Она к Дильке присела, что-то быстро ей нашептала, лицо незаметно вытерла, пощекотала — как всегда, в общем. Дилька хмурилась и губами жмакала, но против мамки разве устоишь. Короче, все успокоились, даже папа. Он объяснил, что до деревни и обратно съездим, помочь там надо, ну Марат-абый3 же... Тут папа осекся. Дилька ведь не знала ни папиного дальнего родственника Марат-абыя, ни того, что он вдруг умер неделю назад, а папа как раз был в командировке в Агрызе и оттуда помчался на похороны вместе с däw äti, своим отцом. И в этот раз папа, к счастью, объяснять ничего не стал ни про похороны, ни про то, почему снова в Лашманлык едет. Он просто сказал: давайте, ребята, завтра день побудьте без нас — дома, без улицы; компьютеров и телевизоров хватит, может, и до книжки кто-нибудь дозреет. Он внимательно нас осмотрел, я сильно улыбнулся, аж за ушами щелкнуло, Дилька буркнула что-то про «и так читаю». Найдете, говорит, чем заняться.

— А кушать мы что будем? — робко спросила Дилька.

Мама сквозь смех поцеловала ее в лоб и заверила, что такого бурундучка без еды уж не оставит.

Дильку они уломали — а меня что уламывать. Хоть это и не свобода, конечно. Пришлось пообещать, что я не буду сестру обижать (эта коза орала «Будет!» и пихала меня пяткой в бедро), а буду кормить, холить, лелеять и выращивать, как садовник розу (это мама сказала) или как свинопас... (это я недоговорил). И не брошу. Ну, я пообещал. Что оставалось-то?

Я, оказывается, не знал, как роскошно Дилька сочиняет новые капризы.

Сперва гладко шло. Мама с папой грамотно все выстроили. Папа ускользнул собираться и звонить каким-то неизвестным мне знакомым и родственникам, мама сказала, что уезжают они рано утром, увела Дильку читать и спать, вырубила ее там ударной дозой Носова — правда, и сама чуть не вырубилась, — вышла, пошатываясь, и принялась шуметь водой и плитой на кухне. Чтобы, значит, бурундучки не перемерли. Типа в холодильнике сосисок с пельменями нет.

Папа ей так и сказал между сборами и звонками. Мама на него взглянула, и он удрал, даже без специальной рожи. Это я уже видел, потому что переполз в зал. С уроками разделался — и теперь мог сидеть за компом все выходные, хо-хо. Вскоре папа вернулся на кухню и намекающе эдак сообщил, что на хвост никто не садится, так что можем выезжать уже сейчас и еще с утречка в Аждахаеве пару-тройку часиков сна урвать. Аждахаево — это центр района, в котором Лашманлык — папина деревня находится. То есть не папина, конечно, он под Оренбургом родился, а däw ätineke4. В самой деревне почему-то последнее время никто не ночует.

Мама в итоге решила не ночевать ни там ни тут: догрохотала на кухне, решительно вышла, загнала меня спать — пинком, через туалет, велев не вставать, пока третий петух не пропоет — или что там у тебя в телефоне играет. А я, между прочим, петухов давно с будильника убрал, потому что возненавидел. Теперь ненавидел обычный пружинный звон.

Папа мне к тому времени рассказал, чего они так срываются. Я особо не интересовался: надо — значит надо. Им виднее. А уж полдня-то мы продержимся. Но папа в рамках всегдашней своей политики «честность и осведомленность» рассказал, что вот приходится им ехать к Марат-абыю на семь дней. Тут я испугался. Неделю без родителей трудновато будет — и пельменей не хватит, и Дилька меня еще раньше пельменей сожрет. Да и страшновато, честно говоря. Но папа серьезно объяснил, что имеет в виду небольшое поминание усопшего на седьмой день его смерти, еще бывает три и сорок, а у русских вместо семи дней девять, но это не важно. Потом объяснил, что ехать и не собирался, но däw ätiсказал, что в деревне хулиганы объявились, обижают всех подряд, заборы ломают и могилы оскверняют, поэтому надо «кому надо кадыки повынимать». А мама, значит, боится, что папа выниманием увлечется — вот одного отпускать и не хочет.

По-моему, мама куда более увлекающаяся натура. В том числе и делом вынимания всяких органов из человеков. Я не имею в виду, что она мне мозг выносит, но в целом направление мысли правильное. Ладно, не будем.

В любом случае я спорить не стал. Тихо порадовался, что родители нас с собой в деревню не тащат. Заверил папу, что все понимаю и со всем справлюсь. Заверил маму, что все обеспечу и всех сохраню живыми и сытыми — и себя, и сестру. И не брошу я ее, не брошу, обещаю, блин. И не вставать до утра обещаю. И звонить каждый час обещаю. И заорал — на меня шикнули, и я зашипел, — что не надо ни Гуля-апу, ни соседей просить с нами посидеть, потому что это унизительно; в конце концов, в моем возрасте кто-то там чем-то уже командовал и все подряд в комсомол вступали, что бы это ни значило.

Они засмеялись, папа обозвал меня балбесом и потрепал по волосам, мама поцеловала в щеку и велела закрыть глаза. Я закрыл глаза, дождался щелчка и темноты. А нового щелчка, входной двери, уже, кажется, не дождался — что-то папа с мамой затянули с последними сборами и распихиванием еды для нас по легкодоступным местам.

То есть я проснулся и вскинулся в полной темноте, судорожно нашаривая что-то поверх одеяла. Но это наверняка не из-за замка. Просто с улицы пробился какой-нибудь звук: или грузовик промчался, или сигнализация у машины взвыла и заткнулась. Ничего я не нашарил, отдышался, успокоился, хотел сходить на кухню попить, но вспомнил про обещание не вставать до утра — и не встал. Поворочался, ругая себя за сговорчивость с дубовостью, и уснул.

Выспаться, конечно, не удалось. Дилька нашла самый нужный день для того, чтобы проснуться в половине седьмого. Она как-то сразу уяснила, что стишок «Мама спит, она устала» к брату ну никак не относится. И началось. То есть я понимаю, что восьмилетней мадемуазели накормить, допустим, себя непросто — почему, кстати? — но ведь она не собиралась исключительно вопросы выживания через меня решать. Ей ведь нужно было, чтобы я абсолютно каждый ее чих со вздохом разделял — или просто рядом сидел и смотрел. У меня паста не выдавливается, я есть хочу, туалетная бумага кончилась, а где сахар лежит, а поиграй со мной, а с Аргамаком — смотри, он с тобой хочет, а пройди за меня вот этот уровень, а ты вообще с ума сошел, а сделай мне тоже бутерброд.

Это не сюрприз, конечно, Дилька всегда так себя ведет. А я как всегда вести себя не мог. Не мог ни по башке щелкнуть, ни послать, ни даже просто наушники надеть и отмахиваться. Потому что пообещал.

И вот ведь хитрая вампирка: попробовала бы она мне напомнить про это обещание, ну или просто сказала бы обычное я-все-маме-расскажу — мигом бы в противоположный угол улетела и весь день провела бы в автономном плавании, как атомная подводная лодка «Казань». Терпеть не могу, когда меня лечат. Дилька не лечила. Просто когда я в ответ на ее восьмой писк подряд «Ну Наиль! Там опять по-английски написано, прочитай» рявкнул: «Да включи ты на русском игру, на фига в этой-то лазишь? Не буду!» — она молча упятилась в угол, сделала лицо скворечником и опять набрала воды под очки. Ну, мне стыдно стало, я застонал — и пошел читать и проходить этот ее дурацкий уровень. Прямо у меня своего уровня нет.

Зато на все мамкины звонки — а мама раз пять звонила и говорила то шепотом, то громко, то под жуткое какое-то подвывание ветра — мы отвечали с честной радостью: сыты, довольны, не цапаемся, всегда бы так. Мамка обзывала нас бессовестными, но голос у нее был не похоронный — да и папа на заднем плане гудел вполне деловито. И вроде бы никого на части не рвал.

Дилька ни разу про них не вспомнила. То есть утром уточнила, когда приедут, — я сказал, что вечером, — кивнула и упылила к ноутбуку.

Пацаны гулять звали — я сказал, что не получится. Они сказали: айда мы сами придем. Я обрадовался было, но вспомнил, что совсем никого пускать не велено, и отказался.

Еще позвонила Гуля-апа, спросила, где родители. Я объяснил — коротко и не отрываясь от экрана. Она сказала, что сейчас приедет посидеть с нами. Я с досадой отвлекся от затяжной искусствоведческой дискуссии по поводу достоинств олдскульного трэш-метала по сравнению с хардкором периода упадка и сказал, что напрасно приедет. На лестничной площадке сидеть холодно и неудобно, а в квартиру я никого не пущу — не велено.

Мы посмеялись, Гуля-апа сказала: ну давайте я вам хотя бы ужин приготовлю. Я заверил, что у нас этих ужинов до следующей Олимпиады, и быстренько передал трубку Дильке. Пусть поворкуют, как любят.

Они долго трындели — я краем уха слышал Дилькины визги и глупые рассказы про лошадок и про аквапарк. Ну и маме пришлось на Дилькин телефон звонить. Она еще возмущалась, с кем я так долго треплюсь, вместо того чтобы за сестрой ухаживать. Я почти без возмущения рассказал с кем. Мама удовлетворенно хмыкнула, и я сообразил наконец, что это она Гуля-апу попросила подстраховать. Я прямо об этом спросил, чтобы врезать мамане по полной, а она тоже хитрая, быстренько распрощалась, потому что, говорит, опять переезжаем с места на место, а папа без моих штурманских умений никак. Я думал, папа начнет громко характеризовать ее умения, но, видимо, время и место для этого не подходили — гам у них там был, как в школьной столовой.

Потом родители долго не звонили. Дилька опять стала доставать меня требованиями почитать сказки. Сама она, видите ли, путается в именах и поэтому сбивается. Тут я не выдержал и начал на нее орать, потому что это наглость вообще — уж какие она имена своим куклам, лошадкам и персонажам рисунков придумывает и запоминает, так это в мою голову просто не влезет никогда, — а теперь говорит, сбивается. Дилька тут же захихикала и сказала, что хочет есть. Я сообразил, что у самого в животе сосет просто дико, так как уже десять доходит. Быстренько согрел картошку с мясом, подавил попытку мелкой барышни подменить нормальный ужин дурацкими хлопьями с молоком и даже помыл посуду (честно говоря, просто чистых чашек уже не осталось — мы, оказывается, очень много всякой ерунды пьем в течение дня).

После этого я сломался и согласился читать с Дилькой сказки — при условии, что читает она, но абзацы со сложными именами — я. Сестра, сияя, притащила том балкарских сказок и с ходу в них забурилась. Надеялась, что там-то трудных имен немерено. И обломилась. Балкарцы-то нам родственники, по ходу. Татарские и башкирские сказки Дилька давно изучила, к тому же садик у нее, как и у меня, был татарским. То есть мы на татарском говорить толком не говорим, если не считать «Альфия Тимерзяновна, miña öygä qaytırǧayarıymı?»5 — и быструю речь не понимаем — чем, кстати, время от времени папа пользуется (мама из Сибири, поэтому татарский еще хуже нашего знает, хотя усиленно пробует пользоваться). Но запас слов у нас неплохой, всякие Алакёзы, Кичибатыры и дивы с джиннами из балкарских сказок ухо не режут. Да еще половина сказок крутится вокруг лошадок. А от лошадок Дилька просто прется — и рисует их, и играет в них, и мультики про них смотрит — и скоро все-таки допечет родителей, чтобы они ее в секцию при ипподроме пристроили. Так что я всего-то несколько абзацев про Быжмапапаха прочитал — когда Дилька утомилась и осерчала. Там и впрямь недетская жуть пошла. Быжмапапах, короче, всех победил, но враги успели сунуть ему под подушку зуб дракона. Богатырь спать лег, клык ему через ухо в голову юрк — и насмерть. В этом месте лицо у Дильки стало странным. Я торопливо дочитал, как вся родня Быжмапапаха зарыдала-запела и от этих чудовищных, видимо, звуков клык из ушка выпал. И стал богатырь как новенький. Тут Дилька вредно захохотала и сообщила, что давно знает такую сказку — и про русского богатыря, и про татарского, только там в ухо,чтобы спасти, мама плакала или медведь кричал. Я закричал как медведь и погнал лентяйку чистить зубы и спать. А сам побежал к ревущему телефону.

Звонила, конечно, мама.

— Привет, сиротинки! Как дела?

— Нормально, — солидно сказал я.

— Хорошо. Ели?

— Конечно.

— Дилька спит?

— Нет.

— Наиль, одиннадцатый час, вообще-то.

— Мне мешают, вообще-то, — сказал я, слегка зверея.

— Кто? — всполошилась мама и что-то быстро сказала в сторону.

— Ты. Мы уже ложимся, вообще-то, а ты вот...

— Уф. Нельзя же так пугать.

— Можно, — сообщил я угрюмо и показал Дильке, в каком темпе она должна уже бежать в ванную и вооружаться зубной щеткой.

Мама захихикала и сказала:

— Суров ты, юноша. Гуля-апа вон вся под впечатлением от тебя. Что, в самом деле не пустил бы ее?

— Не велено же.

— А нас пустишь?

Я вздохнул и сказал:

— Вас пущу.

Мама вздохнула и сказала:

— Тогда дверь открой.

Я два раза хлопнул глазами и заорал:

— Дильк, они приехали!

Они правда приехали. Стояли уже за дверью — и ждали особого приглашения.

У всех родители нормальные, а у нас такие балбесы.

Ну, тут началась пятиминутка визгов, обниманий, мазания зубной пастой и рассказов о том, как мы тут без вас, а вы там без нас страдали. Впрочем, папа с мамой были не сильно исстрадавшиеся. Так, утомленные слегка, веселые и злые. Мама обцеловала Дильку и попинала ее укладываться. Дилька завопила, что хочет со всеми посидеть. Мама попинала ее готовить второй ужин с десертом, бланманже и фофанами. Ну и сама с нею ушла, понятно.

Папа взбил мне волосы, пару раз бленькнул пальцем по оттопыренному уху и рассказал, что я молодец, на меня можно положиться и все такое. Я поправил волосы и сказал:

— Я знаю.

Мне было хорошо и спокойно. Я только сейчас понял, что все это время было не так — не хорошо и не спокойно.

Папа усмехнулся, снова бленькнул по уху, как-то внезапно рухнул на стул и сказал, прикрыв глаза:

— Все-таки полтыщи кэмэ за неполные сутки — это перебор. Еще бы дорога была... А самое смешное знаешь чего?

— Чего? — спросил я, настораживаясь. Знаю я папино смешное.

— Того, что никакого вандализма там нет. Лукман-абый сослепу не разглядел что-то, папа его неправильно понял, потом я — синдром испорченного телефона, хоть в учебник. А там, ну, ziratta6, пара камней покосилась — ну и у Марата просела могила. Обычное дело.

— Так что, зря ездили? — спросил я, сразу расстроившись.

— Ну как зря. Не зря все-таки. Я не хотел — а по-человечески-то надо было все равно. Вот. Родню повидал, да. Хотя деревня, конечно, ужас во что превратилась. Чернобыль, блин. Зона с саркофагом. Всё районы меж собой не поделят, никому такое богатство не нужно. Выселять, говорят, будут, да кого там выселять уже. Дом наш вообще... Я не узнал даже сперва.

Папа моргнул и отвернулся. Я тоже отвернулся, но папа, к счастью, уже воскликнул:

— А! Я ж забыл совсем.

Он полез во внутренний карман вязаной кофты, покопался и вытащил оттуда плоскую рыжую коробку.

— Вот, — сказал он, — тебе. За заслуги перед Отечеством.

— О, спасибо, — сказал я и осторожно принял дар.

Коробочка была старой, пластмассовой и неожиданно тяжелой.

Я внимательно ее осмотрел и на всякий случай сделал понимающее лицо.

— Вот клоун, — сказал папа, снова откинувшись на стенку. — Это просто пенал, Марата или чей-то еще. Ты внутрь посмотри.

Я посмотрел внутрь и офигел.

Внутри лежал кинжал. Ну, не кинжал, а офигенский такой нож: тонкий, с темной резной ручкой, кажется костяной, и в потертых кожаных ножнах. Небольшой, чуть длиннее моей ладони — и очень старый. Будто экспонат из нацмузея.

Я положил пенал на стол, обхватил рукоятку так и эдак, бережно снял ножны — они были в мелких морщинках, тугие и очень легкие. И пахли кисло. А лезвие оказалось почти черным. Только края светлые, даже белые, и очень острые.

— Ух ты, — прошептал я.

В книжках острыми клинками волосок на лету рубят. Я полез в лохмы, и тут, тихонько притворив дверь, в зал вошла мама. Она сказала:

— Наилек, спасибо тебе. Рустам, он, оказывается, даже сказку Дильке... Ты с ума сошел?

У нее аж голос поменялся — не интонация, а весь. Я вздрогнул, посмотрел на нож, на папу и понял, что вопрос задан не мне.

— Нормально всё, — сказал папа, не меняя усталой позы. — Это фамильный нож, я не рассказывал разве? Мне столько же было, когда дед подарил. А я и забыл про него, а тут гляжу — ба! Ну и Лукман говорит — забирай, твоему как раз время пришло. Он же в школу или там на улицу носить не будет, правда, Наиль?

Я кивнул.

— Тебе видней, — сухо сказала мама и вышла.

— Дамы без огня не бывает, — отметил папа. — Устала. И «Ак барс» продул. Не парься.

Мне было неловко, но все равно оторваться от разглядывания ножа я не мог.

— Это нержавейка? — спросил я.

— Наверно. Хотя если он действительно такой старый, как мне рассказывали, то нержавейки тогда и не было. Этот нож, говорят, у нас в семье всю дорогу первому сыну передается, с самого начала. А начало документированное у нас в тысяча семьсот восьмидесятом году как минимум.

— Лашманлык такой старый? — поразился я.

— О, он, говорят, еще при Казанском ханстве был, если не раньше. Там же захолустье, река мелкая, зато леса-леса, бурелом да сычи, дорог сроду не было. Ни монголы, ни царские ребята не доходили. А, нет, царские дошли, потому и Лашманлык7. Да и монголы... Не суть. Все равно, может, и вся тысяча лет ножичку. Раритет и реликвия, считай. А металл — ну, булат какой-нибудь, а то и серебро — вон черный какой. Надо как-нибудь на анализ отдать, у дяди Андрея остались же в кримэкспертизе знакомые.

— Фигассе, — сказал я. — Смотри, а тут вроде не узор даже, а написано, вот, на рукоятке. Что написано, пап, не знаешь?

Он немедленно ответил:

— «Славному бойцу победоносной Красной армии Наилю Измайлову от командарма Котовского».

Я не стал напоминать, что он сам ведь рассказывал о древности ножа. Кротко сказал:

— Тут не по-русски написано.

— Так и ты не русский.

— Тут по-арабски.

— Дай-ка.

Но когда я протянул нож, папа уронил поднятую было руку на колено и сказал:

— А, и так вижу. Помню, вернее. Точно, я пробовал прочитать в детстве — ума не хватило. А алфавит забыл уже. Ну, вот это «ба», «са» — а, ну «бисмилля»8, точно. Молитва, значит.

Хлопнула дверь, папа отвернулся и с готовностью засиял. Я тоже.

Мама прошла мимо.

Папа посмотрел на меня, скорчив страшную рожу.

Я засмеялся.

В комнату просочилась Дилька, которая торжественно сделала жест рукой и сказала, почему-то сильно окая:

— Прошу всех к столу.

— Проси, — разрешил я.

А папа, конечно, заканючил:

— Ой ты хозяюшка наша, кормилица. Что ли сама приготовила?

У них завязался бессмысленный слюнявый разговор, по итогам которого папа пообещал завтра всем колхозом умчаться в аквапарк, а Дилька, как всегда, заканючила: «На ручки!»

— На ножки, нет, на ножи! — вскричал папа, ойкнул, шлепнул себя по губам, воткнулся мне головой в живот (я охнул), забросил меня на плечо, сверху накинул Дильку, закряхтев, поднялся и с натугой заорал: «А вот теперь я вас об стеночку-то размажу!» С улюлюканьем помчался к двери — и замер.

Я, чуть не свернув шею, посмотрел прямо по курсу. В дверях стояла мама. Откуда взялась — только что в зал уходила.

Она неласково осмотрела нас и сказала:

— Есть идите, живоглоты. Третий раз зову.

И мы пошли пить чай со сливочным рулетом, а папа попутно ужин смёл, а потом и добавку. И быстро уснули.

И назавтра поехали в аквапарк.

И всё было хорошо.

2

Däw ätiпозвонил в понедельник утром, когда народ еще спал. Нам с Дилькой в школу к восьми, а родителям на работу к десяти. Поэтому я встаю первым, без пятнадцати семь, умываюсь и ставлю чайник. К тому времени просыпается мама, которая храбро взваливает на себя тяготы Дилькиного подъема — часто вместе с Дилькой взваливает. Папа выходит, скорее, нам настроение поднять. Дилька гогочет над его видом всю дорогу до школы. Мне тоже смешно, конечно.

Телефон заорал, едва я вышел на кухню. Я схватил трубку и немножко удивился. Обычно däw ätiзвонит вечером, когда межгород дешевле. Еще сильнее я удивился, когда вместо обычного: «Хай вам, как Дилечка, как оценки?» — именно в такой последовательности — услышал:

— Здравствуй, Наилёк. Как там родители?

— Да нормально, кажись. А что?

Däw äti, помявшись, сказал, что нет-нет, ничего, и перешел было на Дильку, которую любит куда сильнее, чем меня. Это бывает, я не переживаю. Но я не успел даже придумать никакую ерунду ему на радость. Дед вдруг начал рассказывать, что очень там, на поминках, забоялся за родителей. Они, говорит, на кладбище со стариками задержались, когда все ужев деревню ушли, и тут отец решил сам камни на могилах поправить. Его айда отговаривать: давай, мол, за стол сперва сядем — ну или других мужиков позовем,чего, мол, один будешь корячиться. А он рукой машет и ходит примеривается. Я, говорит däw äti, вспылил, что он упрямый такой, ушел с абыстайками9. А папа остался — и мама тоже. Охранять его, как всегда.

Дед говорит, родителей ждали-ждали, наконец сели есть, но суп долго не разносили, потому что опятьждали-ждали. А они к чаю только пришли, отец перемазанный слегка, и оба как пришибленные. Замерзли, сказали. Ну да, сипели еще. Их айда кормить-поить, они оттаяли постепенно, но все равно подергивались. Я, говорит, уж отпускать их не хотел — но отца твоего разве переупрямишь. Позвонил им из дому — они уже в подъезд входят, говорят, а у Рустама голос вроде больной. А вчера вас дома не было. Так все в порядке, говоришь?

— Ну да, — сказал я озадаченно, — мы весь день шарахались — аквапарк, «Макдональдс», потом в лес еще выперлись зачем-то, чисто подышать.

— Молодцы, что могу сказать, — отметил däw ätiне менее озадаченно. — Значит, не болеют?

— Да нет, наоборот. Вчера вон у меня уже руки отваливаются, копчик стер на горках, а эти: еще раз — и пойдем! Как маленькие.

— И не сипят?

— Да они сразу не сипели. А вчера вон песни пели, хором, я записал — будешь слушать?

— Еще я записи по телефону не слушал. Ладно, я вечером позвоню, и так заболтался — деньги капают, — сурово сказал däw äti, типа это я его звонить и столько болтать заставил. Так он и не узнал ни про мои уроки, ни про Дилькины успехи.

Ну и того, насколько родители здоровы, тоже не узнал. Хотя мог бы.

Потому что мама к моменту завершения разговора уже проснулась и пошла в ванную. А через минуту вскрикнула — и что-то громыхнуло. Я испугался, подбежал и распахнул дверь, как-то не подумав, что мама может быть не готова к этому. Слишком четко представил, отчего она могла так крикнуть.

Разбитых зеркал или струи кипятка не было, но мама стояла напряженно, словно с трудом поймав равновесие, и прижимала ладонь к глазу.

— Что, мам? — выдохнул я.

— Да не пойму, — медленно и удивленно сказала она. — Линзу вставила — и вот... Вчера снять забыла, что ли? Да ну, ерунда...

Она осторожно отняла ладонь, тут же охнула и повела головой вниз и вбок, жмурясь и снова вдавливая ладошку в глаз.

— Слушай, перегнулась она, что ли? Режет так...

И тут открытый глаз у нее совсем распахнулся, она выпрямилась и потребовала:

— Отойди.

Я машинально качнулся назад.

— Наиль, я серьезно говорю — отойди на два шага. Так, хорошо. Подними руку — или нет, принеси газету или журнал, быстро.

— Какой журнал? — тупо спросил я, совсем растерявшись.

— Любой, — нетерпеливо сказала мама и даже чуть топнула. — В прихожей лежит стопка, принеси верхний, что ли. Быстро только.

Я метнулся в прихожую и вернулся со стопкой газет и журналов. Мало ли какой ей понадобится. Мама скомандовала:

— Подними на уровень головы. Не тряси. Акционеров вывели из суда.

— Чего? — спросил я, обалдев, глянул на газету и понял, что это она заголовок прочитала. Ну и что? И зачем это все вообще?

А мама все тем же решительным и даже суровым тоном продолжала командовать:

— Чуть поближе подойди. Еще чуть-чуть. Стой. Не тряси. «Вчера в Таганском суде...» О боже.

— Что, мам? — спросил я, боясь опустить газету и пытаясь сообразить, что такого страшного в этих строчках и звать ли уже папу на помощь или, может, все обойдется.

— Сейчас, — сказала мама, склонив голову.

Ее ладонь сползла на щеку, средний палец оттянул нижнее веко, а указательный легко ковырнул глаз.

Я зажмурился, тут же открыл глаза, пока она себе пальцами совсем глубоко в голову не полезла, и понял, что мама просто снимает контактную линзу — то есть уже сняла и вытирает мокрый глаз. Я хотел отпроситься на кухню: чайник ведь уже вскипел. Но мама, пожмурившись, распахнула веки, зажмурила левый глаз, открыла его и зажмурила правый, снова открыла — а зрачки бегали то по газете, то по моему лицу. Пальцы с прилипшей линзой она держала на отлете.

— Мам, — сказал я наконец, но она перебила:

— Наилек. У меня, кажется, зрение исправилось.

Обняла меня и заплакала.

На наши вопли набежали Дилька и даже папа, затеребили нас, испуганно выкрикивая: «Что? Что?» — а папа еще хватал каждого за плечи, разворачивал и быстро осматривал в поисках повреждений. Мама, прерываясь на смех и всхлипывания, все объяснила. Папа сказал что-то длинное и непонятное, постоял на месте, остыв совсем взглядом, вскипел и принялся экспериментировать с газетой.

Тут выяснилось, что зрение восстановилось не полностью, — мама видит все-таки хуже меня и папы, но лучше, чем Дилька, у которой, кстати, не настоящая близорукость, а астигматизм: это когда глазное яблоко неправильной формы.

— Было у тебя пять с половиной, да? Ну, сейчас, значит, порядка минус двух, — сказал папа, поразмышляв.

— Рустик, но так же не бывает, — сказала мама тонким голосом.

Папа пожал плечами:

— Значит, бывает. К окулисту сегодня запишись. Пусть посмотрит.

— Конечно.

Папа нежно поцеловал маму, смущенно посмотрел на нас, поцеловал Дильку и меня и сказал:

— Слушайте, люди. А я один так жрать хочу?

Жрать хотели все, поэтому хором ломанулись на кухню — то ли готовить, то ли есть наперегонки. Одна Дилька, диаволически захохотав, заперлась в ванной, ликующе сообщив, что будет долго-долго чистить зубы и никого не пустит. А у нас санузел совмещенный. Но хватило ее диаволизма на три минуты. Прибежала как миленькая и стала ныть, что может хотя бы сыр нарезать.

Толпой, оказывается, все готовится быстрее — даже сосиски сварились мгновенно. И съедается быстрее. А мы давно так не завтракали — все вместе, громко и радостно. Папа, который, между прочим, по утрам не ест — он кофе пьет, ну с бутербродом иногда, тоню-юсеньким, — мёл все подряд, как кит. Мама зато мало ела. Кусочек отрежет, клюнет — и опять айда щуриться то в окно, то на телевизор. И улыбается. Наконец прыснула и сказала:

— Все время проснуться боюсь.

— Ущипнуть? — деловито спросил папа, рыская взглядом по зачищенному столу.

— Да я себе уже таких синяков насажала... Рустик, а почему, а? Как так могло-то?

— Ну, чудеса аквапарка, воздействие хлорированной воды на падающий организм. Может, нерв удачно об воду ушибла. Врач скажет. Ты доедать будешь?

— Нет, какое там доедать... А, возьми, конечно. Кушай-кушай, поправляйся.

Папа, не реагируя на подколы, в два движения закинул все с маминой тарелки в пасть — в натуре пасть, мне показалось на миг, что она на пол-лица распахнулась. Я моргнул, присмотрелся — нет, все нормально.

Дилька сказала вредным голосом:

— Наиль, а мы не опаздываем?

Научил ее время распознавать — на свою голову.

Мы не опаздывали, но вставать и выходить было самое время.

Я с хлюпаньем допил чай — никто даже замечание не сделал — и рванул в прихожую, чтобы быстренько одеться и сказать Дильке, что одну ее ждем, между прочим. Но все же задорные с утра, блин, рванули за мной. Весело получилось, зато без жертв.

Мы уже стояли на пороге, папа побежал себе еще бутерброд сделать, мама проверяла, всё ли мы взяли: ранец, рюкзак, сменная обувь, шарфы не забыли, Наиль, на голову надень, надень, я сказала! Наушники вынь — и вообще, договаривались телефоном не размахивать. Или Дильку по пути потеряешь, или в школе отберут.

— Кто отберет? — хмуро спросил я, убирая телефон из куртки в брюки. — Хулиганы эти твои?

— Директор, — коротко сказала мама, и тут мне возразить было нечего.

И тут Дилька сказала:

— Ой, мам, какая ты красивая!

— Ага, — невнимательно ответила мама, но затем все-таки решила возмутиться: — Где красивая? Издеваешься, да? Со сна, морда распухшая, на башке мочало, еще глаза, и тут все красное...

— Правда красивая, — протянула Дилька.

Я поднял глаза и тоже увидел наконец. И подтвердил:

— Мама, в натуре. Как это... прекрасно выглядишь сегодня.

Мама хмыкнула, покосилась в зеркало и уже открыла рот, чтобы сказать что-то ехидное, но передумала — и прямо так, с приоткрытым ртом, повернулась к зеркалу и принялась разглядывать себя, зачем-то водя рукой по животу и ногам.

Мне стало неловко, а Дилька захихикала.

У нас мама симпатичная, очень — хотя косметикой не пользуется. Но она сильно устает, потому что работает на каком-то суровом муниципальном предприятии и ухаживать за собой не очень любит, ей нас хватает, а мы ей знай нервы портим — ну и так далее, так, по-моему, все мамы говорят. Все мамы разные, и наша тоже разная, но у нее красивое лицо, глаза яркие, она не толстая и не дохлая — ну что я рассказывать про свою маму буду. В общем, приятная такая.

Теперь она была не приятная, а какая-то — ну как в рекламе по телику или в глянцевом журнале. Стройнее, подтянутее — я не понял почему, но силуэту нее стал будто на картинке. Волосы как после укладки. И кожа оказалась бархатно-золотистой и теплой даже на вид. Мне аж потрогать захотелось, а Дилька, не думая, обняла маму и уткнулась лицом в живот. И мама что-то, видимо, в себе нащупала, пока ладошкой водила. Совсем засияла и спросила явившегося наконец папу:

— Видишь что-нибудь?

Папа на секунду перестал жевать, осмотрел ее въявь и в зеркале и бурно закивал, дожевывая.

— И что ты видишь?

— Пэрсик.

— Хоть бы раз, гад, что хорошее сказал.

— Дети уйдут, я тебе все подробно расскажу, — невнятно пробормотал папа, подходя ближе к маме.

Я расслышал, конечно, и заторопил Дильку. Вот нам необходимо такие разговоры слушать. Орлы, блин. Впрочем, они опомнились вроде. Когда мы уже, обцелованные, выходили за дверь, мама вполголоса сказала:

— А очков-то нету — сегодня ты за рулем... И целую коробку линз, как назло, вот только купила. Теперь выбрасывать, что ли?

— Жалеешь? — уточнил папа, ухмыльнувшись.

Мама засмеялась и сказала:

— Зависть — мелкое чувство. Ладно, сегодня перебьюсь как-нибудь, а завтра к окулисту — и новые купим.

Новые линзы покупать не пришлось. Во вторник острота маминого зрения дошла до единицы. То есть до идеального состояния.

Идеальное на этом кончилось.

3

Первый раз я испугался в среду. Почти без причины.

Возвращался из школы, через лужи и ручьи прыгал, на солнце жмурился, вдруг вижу — возле подъезда папа стоит. А его днем никогда дома не бывает: он не приезжает на обед, не заскакивает за сменной обувью, не прячется от директора. Он, даже если выходной с утра, старается нас куда-нибудь утащить, в парк хотя бы. А если на работу ушел — все, до ночи не жди. И если позвонить по срочному обстоятельству, он вполне душевно разговаривает, но чувствуется, что одним глазом в бумаги, монитор, на аллеи стеллажей или куда там у них положено косит. Весь деловой такой. Папа, наверное, сам это как-то понял и попросил не обижаться. Коли что-то делаешь, говорит, делай хорошо, а хочешь отвлекаться или ловить двух комаров одной рукой — так лучше и не пытайся. Да я и не пытаюсь, и не обижаюсь — понимаю, работа.

А теперь вот папа не просто стоял у подъезда, а с самым бездельным видом. Вернее, не так.

Он тоже то на солнышко щурился — блаженно, но как-то встревоженно, будто прислушивался к далеким окликам, — то начинал топтаться на месте и под ноги смотреть, словно уронил чего. И снова голову задирал. А ведь в небе оброненное не ищут. И стоял папа странно, не спиной к подъезду, как нормальные люди, и не лицом к нему, как дожидающиеся люди, а боком.

Зато подкрадываться легче.

Я подкрался и с рявканьем так говорю:

— Привет, дядя пап! Прогуливаем?

А он не то что не вздрогнул — вообще не отреагировал. Оглох, что ли?

Я уже потише и не очень уверенно его окликнул. Папа голову опустил, подумал, повернулся ко мне и стал внимательно разглядывать. Как незнакомого щенка, например.

Я лихорадочно перебрал свои грехи — пара по алгебре (так я ее исправил сегодня), вызывающее поведение на географии (это брехня вообще), или Юлька-дура опять что-нибудь придумала и наябедничала — она меня преследует, честно. Но папа сказал — с дурацкой равнодушной интонацией, но правильными словами:

— О, сынище! Здорово, сынище.

После запинки поднял руку, быстро мазнул по моей шапке, которую я предусмотрительно натягиваю на подходе к дому, и тут же руку убрал, точно испугавшись.

— Ты пешком, что ли? — поинтересовался я, чтобы не затягивать паузу.

Папа прищурился и неопределенно улыбнулся.

Не получилось паузу убить. Но мы не сдаемся.

— На работе проблемы? — решился деликатно спросить я.

— В головах проблемы, вот здесь, — сухо сказал папа, тронув пальцем темечко, но и от своей головы палец быстро отдернул. Зато продолжил поживее: — На работе нормально, нормально на работе. Надеюсь.

— Здоров, Рустам-абзый10, — сказал дядя Рома из сорок девятой квартиры.

Он вышел из подъезда — и в этом как раз ничего странного не было. Дядя Рома работает на «Оргсинтезе» по плавающему графику, то есть сегодня явно во вторую или третью смену.

— Я здоров как бы, — сказал папа и пожал протянутую ладонь.

После паузы сказал и пожал. Пауза была крохотной, но я заметил. Дядя Рома тоже.

— Серьезный разговор? — спросил он, кивнул мне сочувственно и сказал: — Привет, Наиль.

Я тоже пожал протянутую руку — ну и плечами пожал. Поди пойми, серьезный это разговор или нет.

Папа посмотрел на меня и точно так же пожал плечами. Дразнится, что ли?

Дядя Рома явно решил разрядить обстановку, не спеша вытащил пачку сигарет и взялся, закуривая, рассказывать про последний выезд на рыбалку с пацанами.

Рассказы у него обычно были бесконечными. Поэтому я решил малость отойти, типа чтобы взрослым не мешать, вежливо постоять минутку рядом и свалить домой.

Не хочет говорить, чего случилось и почему не на работе, — не надо. Чужие тайны или там проблемы в голове мне не очень интересны.

Я так и сделал — отошел, постоял, воспитанно откланялся и потопал к подъезду. Но вдруг остановился, поморгал и оглянулся.

Мне показалось, что папа украдкой выпустил изо рта клуб белого дыма.

Папа как раз в этот момент отвернулся, а от головы дяди Ромы дым отваливался пятилитровыми банками — так что мне, наверное, показалось. Останавливаться, чтобы выяснить точно, было неудобно. Но очень хотелось.

Папа не курит.

Папа никогда не курил.

Папа презирает курящих и почти этого не скрывает.

Папа заставил маму бросить курить.

Вот пусть она его и разоблачает — дыхнуть просит и все такое. У нее это на высоком профессиональном уровне получается — на мне летом натренировалась.

Вечером попрошу, подумал я.

Но не попросил.

Мама, оказывается, тоже была дома. Почему-то. Обычно она прибегает к завершению Дилькиной продленки, да и то не всегда. Тогда мне приходится бегать. А теперь вот прибежала — и готовит что-то на кухне, деловито так и масштабно, будто к празднику какому. Над всеми конфорками вода бурлит, столы заставлены продуктами, тарелками и разделочными досками, и по этому многоугольнику мечется мама с тарелками, ножами и скалками наперевес. И бурчит что-то под нос.

Я решил, что позабыл нечаянно какую-нибудь большую семейную дату. Начал быстренько прогонять дни рождения через оперативную память, но сообразил, что уж в марте точно никогда и ничего мы не отмечали — даже на Восьмое марта всё скромненько обходилось, мы с папой пирог какой-то лепили, вот и все. В этом году уже отлепили свое.

Я на всякий случай очень весело с мамой поздоровался, громко и с улыбкой вполголовы. Думаю, если нормально ответит, про папу спрошу, рыкнет — тогда вообще понятно: поцапались они с папой, вот и мучаются теперь.

Мама нормально мне не ответила. Она вообще не ответила, стучала ножом по капусте в том же темпе автоматической винтовки. И волосы с лица убирать не стала, хотя мешали же явно. Тихо бурчала что-то слабомелодичное: то ли «Кол ща, кол ща куру ем», то ли «Culture, culturetoI’m».

Поцапались, значит.

Ну, бывает такое, дела семейные. Обидно, конечно. Вот чего им мирно не живется, а?

Они у меня вообще не скандальные. Ругаются редко и тихо — но если поругались, все, привет. Три дня минимум как в холодильнике живем. Я-то привык, а Дилька очень страдает. То есть все страдают, но плачет только она. Ну и мама тоже — я как-то слышал. И все равно раз в год-два, но ругаются. В основном на нашу тему, кстати, — кто кого должен воспитывать, чего кому разрешать и может ли один родитель делать замечание другому родителю при детях. Нас бы спросили. Мы бы сразу сказали, что нам все равно. Но не спрашивают.

А я на сей раз решил спросить — вернее, сделать вид, что маминого настроения не заметил. Все так же весело и чуть заискивающе поинтересовался, а можно ли чего поесть — например, за пятерку по алгебре. Про пару, которая закрывалась этой пятеркой, я благоразумно умолчал.

Мама не отреагировала. Вообще. Ссыпала капусту в тазик и взялась за зеленую редьку, бормоча — все-таки, кажется, по-татарски, типа qulcanquraem, «рука-душа мой курай», — бред какой-то. Я ждал, не убирая оскала. Понимал, что идиотски уже смотрится, пусть даже никто и не смотрит, — но серьезное лицо делать было еще хуже.

Мама дорубила редьку, подняла доску, чтобы соломку тоже смахнуть в тазик, застыла на полсекунды и почти незаметно мотнула головой в сторону микроволновки. Прическа качнулась, как шторка на сквозняке. Мама очистила доску, грохнула ее на стол и принялась перемешивать шкворчащее мясо на сковороде.

По ходу, это должно было значить «Сам бери, не маленький».

Ну, я такие вещи тоже понимаю. Открыл микроволновку, обнаружил там макароны с тефтелями, взял тарелку, подхватил бесхозную вилку у одного из тазиков и молча ушел к себе в комнату. Все остывшее, конечно, но не греть же в таких обстоятельствах. Уже за столом, разгребая учебники, я сообразил, что надо было поблагодарить. Не, не надо было. Демонстративно получилось бы — все равно что в пояс поклониться и слезливо выкрикнуть: «Ну спасибо тебе, мамочка, за все хорошее!» Фу, не люблю.

Прохлада не сделала тефтели невкусными, или я просто такой голодный был. Поел, немножко успокоился и даже развеселился. Не хватало чая, но нетушки, на кухню снова не пойду. Я разобрал рюкзак, нацепил наушники и сел за уроки.

Сколько нам задают — это копец. Каникулы через неделю, можно угомониться, нет, каждый день одно и то же: восьмой класс определяющий, многие предметы идут прямо в ЕГЭ и еще в какие-то госаттестации, троечники и серость нам не нужны, больше никто вам потакать не будет — ну и так далее. Прям раньше кто-то кому-то потакал не переставая.

Первым делом я врубился в алгебру и ползал по ней полтора часа. Я же знаю милую манеру Венеры Эдуардовны спрашивать тех, кому на прошлом занятии поставила пятерку. Чтобы сильно не расслаблялись и не думали про два снаряда в одну воронку. На последнем упражнении чая захотелось совсем остро — может, потому, что к мясным и овощным запахам с кухни добавилось что-то с корицей. Я сглотнул и сделал погромче — там как раз играла «Pretty Funeral», восьмая песня дебютника BlackHeaven’sRule. И боковым зрением заметил что-то красное у порога. Чуть покосился — точно, мамина красная кофта. Пришла, стоит, наблюдает. То ли побеседовать хочет, то ли проверяет, уроки я делаю или через сетку с пацанами время теряю. Я нахмурился и сосредоточился на упражнении. Надо будет — по спине щелкнет или еще как-то обратит на себя внимание.

Не обратила.

Я добил алгебру, быстренько покончил с русским и татарским, увяз было в физике — и опять, вытаскивая справочник из стола, краем глаза засек красную кофту почти за спиной — за левым плечом, вернее.

Что за дурацкая манера над душой стоять.

Я хотел было повернуться и осведомиться, ну чего надо уже. И тут наконец понял, что атомная масса не три, а четыре, и, значит, все делится поровну и задача, считай, сделана. Быстренько дописал решение — действительно быстренько, еще «Final Slash» не кончилась, а она четыре с половиной минуты идет, — захлопнул тетрадь, стащил один наушник и недовольно спросил:

— Ну чего?

Мне не ответили.

Я оглянулся. Кроме меня, в комнате никого не было. На кухне, судя по звукам, тоже.

Я стащил второй наушник, встал и прислушался.

Было абсолютно тихо, даже густые ароматы с кухни растекались совсем беззвучно, не доносилось оттуда ни стука, ни шипения с журчанием.

— Мам, — сказал я вполголоса.

Молчание.

Я осторожно вышел из комнаты, осмотрелся еще раз, заглянул на кухню. Она уже была вылизана и по-чистому заставлена парадно приготовленными блюдами. Елки-палки, там, кроме лагмана, гуляша и картошки по-французски, был еще торт «Зебра» и два салата, в том числе мой любимый зимний. В самом деле праздник, что ли?

— Мам! — сказал я громче.

Молчание.

Я заглянул в Дилькину комнату и, помедлив, в родительскую спальню. Везде было тихо, прибрано и темно. И явно не было мамы.

За Дилей ушла, понял я, повернулся — и опять краем глаза поймал красное пятно.

Вздрогнул, остановился, медленно развернулся.

Рукав красной кофты торчал между тумбочкой и кроватью.

У нас мама чокнутая насчет чистоты и аккуратности.

Она моет полы три раза в неделю и каждые выходные устраивает генеральную уборку.

Она не кормит ни нас, ни папу, пока мы не заправим постели и не повесим форму или там куртки.

Она устраивает мне выволочку, если я, когда развешиваю выглаженные вещи, напяливаю на одни плечики летнюю и фланелевую рубашки.

И она никогда не оставляет свои вещи где-то, кроме шкафа. Она никогда не бросает их на пол. И уж совсем никогда не перекручивает их, как половую тряпку.

Кофта была скомкана и перекручена, будто мама снимала ее неуклюже, одной рукой, а потом, вместо того чтобы расправить и повесить на плечики, скомкала и запихнула в узкую щель, подальше от глаз.

Я присел на корточки перед кофтой, осторожно протянул к ней руку, увидел, как в полумраке трясутся пальцы, и только тут понял, как испугался.

Я тронул рукав указательным пальцем. По пальцу щелкнула мелкая искра. Я вздрогнул и нечаянно заорал:

— Мама!

— Да, Наиль, — глухо откликнулась мама. — Ты пришел уже? Я все, открылась.

Я вскочил и побежал к ванной, дернул дверь.

Ванная была вся в пару и в цветочных запахах. Мама в халате расчесывалась перед влажно протертым зеркалом.

— Ох, мам! — выпалил я, собираясь заорать, как она меня напугала и вообще.

Но мама, весело глядя на меня в зеркало, сказала:

— А ты давно пришел? Я и не слышала — лежу в ванной, песенки пою. Тухватуллин сегодня всех пораньше отпустил по случаю праздника — мы такую прибыль показали, рекордную. Завтра, говорит, маленький корпоратив устроим, принесите кто что сможет. Ну вот я немножко приготовилась и нам заодно сделала, взмокла как лошадь, думаю, в ванной поваляюсь. Чуть не заснула, очнулась, на телефон смотрю — батюшки, шестой час, Дильку забирать пора, а я нежусь тут. Хорошо хоть ты пришел. За Дилькой сходишь?

Она, наверное, так и любовалась на меня в зеркало с лукавой улыбкой. А я смотрел куда-то в ноги и видел коврик, мамины тонкие икры и ступни и цветасто-голубые полы халата. Того самого халата, в котором она и бегала по кухне. А с утра она уходила на работу в сером костюме. И ни тогда, ни после красной кофты не надевала. И не стояла у меня за плечом, потому что последние полчаса была в ванной.

С ума я начал сходить, что ли?

Но если это я схожу с ума, почему она говорит, что не видела, как я пришел из школы?

— Мам, — сказал я медленно, — ты меня в самом деле, что ли...

— Наиль, ну время уже, — сказала она с мягким нетерпением. — Папа, кстати, сегодня тоже грозился пораньше подъехать. Звонил давеча, сказал, его сегодня опять в район вывезли, в Лаишево, что ли, зато попробует пораньше вернуться. Так что тащи сестру скорее, есть пора.

— Мам, — повторил я упрямо, — ты меня действительно...

— О! — опять перебила мама. — А вот и папка. Давай пулей.

Входная дверь мягко щелкнула, папа радостно закричал:

— Гости, прочь, хозяин дома! А-а! Какие запахи — я с ума сойду. Вы где, народ?

— Беги-беги, — шепнула мама и, засияв, побежала обниматься с папой.

Я немножко постоял на месте, помотал головой, как собака от мухи, и пошел в прихожую — обуваться и здороваться с отцом. Который, естественно, днем меня не видел, возле подъезда с дядей Ромой не стоял и, уж конечно, не курил.

Дильку правда пора было забирать, Алла Максимовна из ее продленки — тетка вредная, опять начнет вопить, что из-за нас одних до ночи сидит. Поэтому я решил выяснить, что происходит, вечером.

Но вечером все были такие веселые и добродушные, так дружно смеялись над папой, который опять насыщался в режиме земленасоса, а он знай кивал, рассказывал ржачные анекдоты и со страшной рожей подбирался к блюдам, отложенным мамой для работы, — что я не решился начать неприятный и дурацкий, честно говоря, разговор.

Отложил на потом.

Потом стало поздно.

4

Дилька заметила неладное в тот же вечер. Вообще не понимаю как. Вернее, может, она и раньше заметила. Но именно после этого бравурного ужина поманила меня в ванную, где чистила зубы, и тихонько спросила сквозь белые пузыри:

— А почему мама сердится?

— А когда она сердилась? — не понял я.

По мне, так за ужином мама уж точно не сердилась — и вообще была добра, весела и ослепительно красива. Особенно на фоне папы, который знай заправлялся с обеих рук, лишь изредка вспыхивая шутками или анекдотами. Иногда странными, конечно: допустим, уставился на экран, по которому бегали табуны — Дилька, как всегда, смотрела канал про животных, — и спросил:

— А что с теликом?

— А что? — ревниво уточнила Дилька, явно заподозрив, что сейчас ее заставят переключить на футбол, бокс или иную передачу без лошадок, хотя, возможно, и с конями.

— Звук есть, изображения нет, точки какие-то, ересь, — пробормотал папа значительно тише, потерял интерес к телевизору и погряз в черпании и глотании.

Мама покосилась на телевизор и вежливо сказала:

— Действительно.

Ну, у всех бывают неудачные шутки. Но разве это «сердится»? Поэтому я не понял сразу, о чем Дилька говорит.

Дилька удивленно посмотрела на меня сквозь закрапанные белым стекла, сплюнула в раковину и прошипела:

— Ну, когда про ребеночка говорили, забыл, что ли?

Вспомнил. В самом деле, был такой момент в разговоре — папа перестал жевать и вообще завис, но глазами водил от своей тарелки, опустошенной, к маминой, непочатой. Мы замолчали и опять прыснули — ну смешно это было. Папа еще взглядом поелозил, вдруг голову вскинул и лающим таким голосом спрашивает:

— Беременная, что ли?

Тут мы вообще загоготали. Я хлебом подавился, а Дилька чуть со стула не свалилась, вопя: «Беременная!» Мама смеялась, красиво запрокинув голову. А потом, ага, резко и точно, как курок, вернула голову на место, подняла руку ко рту, который как-то странно растянула, и спросила:

— Кто беременный?

Я тогда решил, что насмешливо спросила, а теперь сообразил, что нет, не насмешливо.

Папа повторил в той же сварливой тональности, сверля глазами точку чуть выше маминого подбородка:

— Ты беременная, что ли?

— Ты меня ни с кем не перепутал? — осведомилась мама.

Любезно так осведомилась.

— Пап, а почему у лошади такие волоски длинные под мордой? — поспешно воскликнула миротворица Диля.

Папа, не отвлекаясь на нее, спросил маму с тупо искренним недоумением:

— С кем перепутал?

Ну вот чего они оба нарываются, с досадой подумал я. А мама улыбнулась и, как ребенку, объяснила папе:

— Зулька через неделю из Египта возвращается. С ней и перепутал.

— Почему? — спросил папа, сделав лицо совсем уж глупым.

— Потому что Зулька беременная. Она у нас ночевала. И на обратном пути будет ночевать.

Папа тут же кивнул и снова замахал вилкой, как совковой лопатой. Дилька, упорная девушка, защебетала про лошадей. Я вздохнул с болезненным облегчением. Хорошо, что так ловко ушли от ненужной свары, но непонятно, зачем было Зулькину беременность при нас обсуждать. А, вот поэтому я про мамкину сердитость и забыл — сам потому что рассердился.

Зульфия — это наша троюродная сестра, она в Альметьевске живет, нормальная такая девчонка. То есть тетенька уже, конечно, замужем за Равилем (тоже хороший парень). Да еще и беременная, оказывается, — но это не важно, я думаю. Для нормальных людей. Кабы еще родители всегда нормальными были.

Ну вот, Зулька с Равилем в прошлые выходные улетели из Казани в Шарм-эш-Шейх (все говорят «эль-Шейх», но папа объяснил, что это неправильно, в паре с «ш» и некоторыми другими согласными надо удваивать эту согласную вместо произнесения «эль»: ад-Дин, эр-Рияд и так далее). Никакой беременности я не заметил, честно говоря, — у Равиля живот куда заметнее. Но маме видней — вернее, слышней: они с Зулькой шушукали и хихикали на кухне полночи.

Я смотрел на Дильку и думал, что она права. Было в том кусочке разговора что-то нехорошее. Не только из-за интонаций что папы, что мамы. Еще что-то в смысле было фиговенькое. Додумать я не успел. Дверь распахнулась, и мама, сильно нахмурившись, заявила:

— Эт-то что за митинг? Ну-ка, живо заканчиваем — и спать.

Дилька громко прополоскала рот и, сильно нахмурившись, замаршировала в свою комнату. Я, сильно нахмурившись, сказал маме:

— Освободите помещение, пожалуйста.

Мама засмеялась, обозвала меня туалетным утенком и подчинилась.

Еще час все было нормально — если считать нормальным уход папы в постель, хотя, вообще-то, он раньше полуночи не ложится. Иногда бывает — когда переутомился, перебрал или простыл. Не возникло у меня желания выяснять, что было на сей раз. Этот час я потратил на более приятные занятия за компом.Одно из приятных занятий — боевка с Ренатом и Киром по сетке — было в самом разгаре, когда меня хлестанули по спине. Больно хлестанули.

Я с воем подскочил, сорвал наушники и развернулся вместе с креслом.

За спиной стояла мама — с очень свирепым выражением под упавшими прядями и с вафельным полотенцем в руках. Явно собиралась врезать еще раз.

— За что? — рявкнул я вполголоса, быстро вспоминая, не назихерил ли так, что мне нельзя сидеть за компом и вообще заметно дышать.

Мама резко замахнулась.

Я отъехал куда уж получилось, едва компьютерный столик не сшиб, и заорал в полный голос:

— Мам, ты что?

Мама остановилась на замахе и тихо сказала:

— Не ори, разбудишь всех.

— Ты чего дерешься, что я сделал? — возмущенно воскликнул я.

— Уроки не сделал, — так же тихо продолжила мама.

Я аж задохнулся, выкашлял что-то невразумительное, набрал в грудь воздуха и взвился.

Мама, не меняя позы, выслушала гневную речь про то, что я давно все сделал, и не виноват, если ты не видишь ничего, и могла бы нормально спросить, и себя вон давай стукни, больно же. А может, и не выслушала: просто стояла и ждала, пока я негромко оторусь.

Потом сказала:

— Спать.

Я совсем вознегодовал:

— С какой это стати? Одиннадцати еще нет, ты что, блин, договаривались же!

— Спать, — повторила мама и вроде бы опять замахнулась.