[Про]зрение - Жозе Сарамаго - E-Book

[Про]зрение E-Book

Жозе Сарамаго

0,0
5,49 €

Beschreibung

Жозе Сарамаго — один из крупнейших писателей современной Португалии, лауреат Нобелевской премии по литературе 1998 года, автор скандально знаменитого "Евангелия от Иисуса". В романе "[Про]зрение" читатель встретится с прозревшими героями "Слепоты". В своей излюбленной притчевой манере Сарамаго выстраивает, по сути, модель мира. Он не оценивает, но подталкивает к размышлениям, не высмеивает, но и не скрывает сарказма. "С тех пор не произошло ни единого политического события, которое бы не было полностью или частично описано в "[Про]зрении", — отмечает переводчик романа А. С. Богдановский. — И я говорю не о Португалии. Достаточно начать читать книгу, чтобы увидеть — она и про нас тоже".

Das E-Book können Sie in Legimi-Apps oder einer beliebigen App lesen, die das folgende Format unterstützen:

EPUB
MOBI

Seitenzahl: 465

Bewertungen
0,0
0
0
0
0
0



Содержание

[Про]зрение
Выходные сведения
Предисловие

Josе Saramago

ENSAIO SOBRE A LUCIDEZ

Copyright © 2004, Josе Saramago

All rights reserved

Перевод с португальского Александра Богдановского

Серийное оформлениеВадима Пожидаева

Оформление обложкиИльи Кучмы

Сарамаго Ж.

[Про]зрение : роман / Жозе Сарамаго ; пер. с порт. А. Богдановского. — СПб. : Азбука, Азбука-Аттикус, 2018. (Азбука Premium).

ISBN978-5-389-14419-4

16+

Жозе Сарамаго — один из крупнейших писателей современной Португалии, лауреат Нобелевской премии по литературе 1998 года, автор скандально знаменитого «Евангелия от Иисуса».

В романе «[Про]зрение» читатель встретится с прозревшими героями «Слепоты». В своей излюбленной притчевой манере Сарамаго выстраивает, по сути, модель мира. Он не оценивает, но подталкивает к размышлениям, не высмеивает, но и не скрывает сарказма. «С тех пор не произошло ни единого политического события, которое бы не было полностью или частично описано в „[Про]зрении“, — отмечает переводчик романа А. С. Богдановский. — И я говорю не о Португалии. Достаточно начать читать книгу, чтобы увидеть — она и про нас тоже».

© А. Богдановский, перевод, предисловие, 2013

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018 Издательство АЗБУКА®

Завоем, сказал пес.

«Книга голосов»

Предисловие

В Португалии, на родине Жозе Сарамаго, выходаромана «[Про]зрение» ждали с огромным нетерпением, чтобы не сказать — с жадностью. Ждали нетогосамого «[Про]зрения», как новой встречи с прозревшими героями «Слепоты» и обещанного автором скандала. Роман непременно вызовет горячую полемику, заверил Сарамаго, если, конечно, наше общество заснуло не слишком крепко. Издательства тоже внесли свою лепту — напустили соблазнительного туману, и вот — книга вышла... и вскоре раздались обескураженные, чтобы не сказать — обиженные, голоса критиков. Скандала не произошло. Все, кому не лень, сравнивали «[Про]зрение» со «Слепотой» и пеняли автору на сюжет — мог быть и поживее, на интонацию — чересчур иронична, и даже на выбор аудитории — слишком неактивна и политически неграмотна. И вздыхали — нет, это вам не «Слепота».

А год спустя в стране прошли выборы в парламент. И о книге снова заговорили — теперь с изумлением. Роман стали перечитывать в попытке понять, предвидел Жозе Сарамаго такое развитие событий или же сам подсказал его португальцам? И вдруг увидели: то, что казалось недостатками книги, это, по сути, ее достоинства. «[Про]зрение»,конечно, не «Слепота», но неизбежное ее следствие(следствие ведется и в самом романе — как раз в отношении героев «Слепоты»). И некоторая неспешность сюжета компенсируется невероятной, беспощадной ясностью взгляда, как будто весь мир поместился на предметном столе и автор отстраненно и немного насмешливо наблюдает его в микроскоп.

С тех пор не произошло ни единого политического события, которое бы не было полностью или частично описано в «[Про]зрении». И я говорю не о Португалии... Достаточно начать читать книгу, чтобы увидеть — она и про нас тоже.

Александр Богдановский

Да уж, погодка, совсем не для выборов погодка, посетовал председатель участковой избирательной комиссии номер четырнадцать и, с треском закрыв мокрый зонтик, скинул плащ, мало чем помогшийему, впрочем, на сорока одышливой рысцой одоленных метрах от машины до дверей избирательного участка, куда минуту назад он и вошел, отдуваясь. Надеюсь, я не последний, спросил он секретаря. Нет, успокоил тот, попятившись от натекших луж, не хватает еще вашего зама, но мы пока идем по графику. Когда так льет-поливает, и нос-то на улицу высунуть уже есть подвиг беспримерный, заметил председатель, поспешая в так называемое помещение для голосования. Он поздоровался сначала счленами комиссии, которым предстояло выступитьв роли счетчиков, потом — с наблюдателями от партий, а потом — со своими помощниками, причем особо постарался ко всем обратить одинаковые слова и ни в коем случае не допустить, чтобы по выражению лица или по голосу можно было бы составить впечатление о его собственных политических взглядах и идеологических устремлениях. Первоприсутствующий — какой ни на есть, пусть хотьи в избирательной комиссии — обязан во всех ситуациях оставаться совершенно независимым, то есть, иначе выражаясь, соблюдать приличия.

В комнате, обоими своими узкими окнами глядящей в сумрачный внутренний двор, впору было, в соответствии с известным выражением, топор вешать — и не столько от сырой духоты, неизменной даже в солнечные дни, сколько от гнетущей атмосферы тревожного ожидания. Эх, сказал представитель партии центра (ПЦ), по-хорошему бы перенести, конечно, надо было, ведь со вчерашнего дня хлещет без передышки, понятно ведь, такой потоп не только подмоет, да обрушит, да зальет, а и явку избирателей нам снизит. Представитель партии правых (ПП) сперва ограничился было согласным склонением головы, но потом счел, что участие в диалоге следует все же облечь в форму осторожноговозражения, и добавил: Не подумайте, будто я склонен к недооценке этой опасности, но однако же полагаю, что дух высокой гражданственности, примерыкоей уже не раз подавали наши соотечественники, проявится, будем надеяться, и ныне, ибо они, соотечественники наши, сознают, да-да, сознают со всей непреложностью, сколь велика, сколь судьбоносна роль этих выборов для будущего нашей столицы. Подав свои реплики, представители ПЦ иПП с видом отчасти скептическим, а отчасти — ироническим повернулись к наблюдателю от партиилевых (ПЛ), явно любопытствуя знать, какого рода суждение способен будет он произвести. Но в этот самый миг, отряхиваясь так, что брызги полетели во все стороны, в зал ворвался заместитель председателя, встреченный более чем сердечно и тепло,поскольку теперь имелся кворум. И нам с вами, стало быть, не доведется узнать точку зрения представителя ПЛ, хотя, памятуя о предшествующих высказываниях, резонно будет предположить, что уж он-то не упустит возможность изречь что-нибудь этакое, проникнутое историческим оптимизмом, тоесть нечто вроде: Приверженцев нашей партии подобными пустяками не запугаешь, не таков, знаетели, народ наш, чтобы носу на улицу не высунуть из-за того, что с небес слетело четыре несчастные капли. На самом-то деле речь не о каплях, тем более — несчастных, а о струях, потоках, реках, водопадах,однако вера — будь благословенна она ныне и присно и во веки веков — способна не только горы двигать, убирая их с пути тех, кто не остается внакладе от ее могущества, но, как видим, и вывести сих последних сухими из низвергающейся с небес воды.

Итак, все расселись где кому положено, а председатель подписал извещение и приказал секретарювсоответствии с законом прикрепить его на дверях, на что посланный, обнаружив присутствие здравого смысла, заметил, что жизнь объявлению сужденанедолгая, самое большее через две минуты растекутся чернила, а через три его сорвет ветер. Повесьте внутри, закон не оговаривает, где оно должнонаходиться, требуя лишь, чтобы оно было — и былона виду, ответил председатель. Он осведомился у членов комиссии, нет ли возражений, и те заверили, что нет, а представитель ПП предложил во избежание кривотолков особо отметить это в протоколе. Когда, сделав свое мокрое дело, воротился в залсекретарь, председатель спросил у него, каково, мол, на дворе, и тот, пожав плечами, отвечал в том смысле, что, мол, на дворе все так же, то есть исключительно хреново, да это уж не ново. Хоть бы один избиратель пришел. Ни намека на. Председатель поднялся и пригласил членов комиссии вкупе с наблюдателями обследовать помещение для голосования на предмет присутствия каких-либо элементов, могущих запятнать чистоту политическоговыбора, который будет свершаться там в течение сего и всего дня. Исполнив эту формальность, члены комиссии вернулись на свои места и изучили списки избирателей, также оказавшиеся свободны от неправильностей, упущений, пробелов и подозрительных подчисток. Затем наступил торжественный момент, когда председатель вскрыл и перевернул урну, чтобы все могли видеть, что она пуста, и в случае необходимости — завтра непреложно засвидетельствовать перед всеми, что в нее под покровом ночи не было преступным образом подброшеносколько-то фальшивых бюллетеней, призванных опорочить свободное и независимое волеизлияние граждан, и что не повторится здесь больше то деяние, которое вошло в историю под звучным наименованиеммухлежи — нельзя, никак нельзя забывать об этом — может быть произведено в зависимости от обстоятельств и ловкости исполнителей как до процедуры, так во время и после нее. Урна была пуста, урна была чиста — незапятнанно, — давот беда, в комнате не было ни одного, ни единого—ну хоть бы для смеха, хоть бы на развод — избирателя, которому можно было бы предъявить эти самые чистоту и пустоту. Быть может, кто-то идет сейчас, пробивается сквозь ненастье, прыгает через лужи, горбит плечи под хлесткими, как удары бича, струями дождя, прижимает к сердцу документ, удостоверяющий, что он — гражданин, имеющий право избирать и быть избранным, но хляби небесные разверзлись до такой степени, что дойдет он не скоро, если вообще не повернет, фигурально выражаясь, оглобли, предоставив решать судьбу родного городатем, кого черный автомобиль доставит к самым дверям и у самых же дверей по исполнении гражданского долга подберет, примет и удобно устроит на подушках заднего сиденья.

Как предписано законом этой страны, сразу же, немедленно по завершении проверки должны проголосовать председатель комиссии, члены ее и — раз уж такая им досталась доля — наблюдатели отпартий. Но как ни тяни время, хватило четырех минут, чтобы в урны упали первые одиннадцать бюллетеней. И далее — что уж тут поделаешь — началось ожидание. Но получаса не прошло, как беспокойный председатель попросил одного из членов выглянуть да взглянуть — не появились ли избиратели, а то, может быть, и появились, но ткнулись носом в захлопнутую ветром дверь да и пошли прочь, возмущаясь и твердя, что, если выборы отложили,власти могли бы, по крайней мере, оказать населению такую любезность да объявить об этом по радио и по телевидению, раз уж ни на что другое средства эти все равно не годны. Сказал секретарь: Всякий знает, что ветер захлопывает дверь с поистинеадским грохотом, а тут ведь ничего не было слышно.Посланный колебался, идти или нет, но председатель настаивал: Я очень прошу, выгляньте, посмотрите, только смотрите не вымокните. Тот высунул голову и в следующее мгновение втянул ее обратно,но уже в таком виде, словно постоял под душем. Онхотел поступить как порядочный член комиссии, хотел порадовать своего председателя и, будучи впервые призван к этому делу, удостоиться похвалы за быстроту и четкость исполнения и, как знать, может быть, по прошествии времени, в один прекрасный день, по обретении опыта и самому возглавить избирательную комиссию, ибо в небеса провидения взмывают порою и повыше, и это никого не удивляет. Когда же он вернулся, председатель, разом и удрученный, и позабавленный, воскликнул:О господи, да вы же вымокли насквозь. Ничего страшного, отвечал тот, утираясь рукавом. Ну что,видели кого-нибудь. Насколько глаза хватало — никого, на улице — ни души, этакая водяная пустыня. Председатель поднялся, прошелся в нерешительности взад-вперед, заглянул в помещение для голосования и вернулся. Представитель ПЦ взял слово и напомнил свой прогноз о том, что явка избирателей упадет, представитель ПП внес ноту умиротворения и сказал, что впереди еще целый день, а избиратели, надо полагать, пережидают непогоду. Представитель ПЛ предпочел промолчать, сообразив, как глупо будет выглядеть, если облечет в слова мысли, что пришли ему в голову за миг до того, как вернулся посланец председателя: Четыре жалкие капли не способны устрашить приверженцев нашей партии. Секретарь, ощутив на себе выжидательные взгляды, решил высказать соображение практическое: Полагаю, нелишне было бы позвонить в министерство и спросить, как проходит голосование здесь и по стране в целом, чтобы узнать,всех ли затронул этот упадок энергии, или мы единственные, кого избиратели достойными не сочли и явкой не почли. Над столом тотчас вознесся в негодовании представитель ПП: Требую немедленно занести в протокол мой решительный протест против недопустимо ернического тона и неприемлемых определений, которые позволил себе господин секретарь в отношении наших избирателей, являющихсобой надежнейший оплот демократии, без коего одна из разновидностей многоликой тирании, досих пор еще существующей в мире, давно бы уже завладела нашей отчизной. Секретарь пожал плечами и осведомился: Господин председатель, вносить это мнение в протокол. Думаю, все же не надо бы, дело того не стоит, все мы взвинчены, взволнованы, встревожены, а в таком смятенном состоянии духа легко произнести то, о чем и не помышляем, и я убежден, что наш секретарь не хотел никого обидеть, ибо он ведь и сам — избиратель, вполне сознающий свой гражданский долг, и лучшее доказательство этому — то, что, как и все мы, находится здесь, и ненастье не помешало ему прийти туда, куда должен был прийти, откликнувшись на призыв этого самого долга, но моя признательность не помешает мне все же попросить его сосредоточиться на неукоснительном исполнении своих служебных обязанностей и впредь воздерживаться от комментариев, которые могли бы задеть личные чувства или политические убеждения присутствующих. Представитель ПЛ сделал некий знак, который председатель предпочел расценить как знак согласия, так что конфликт не разросся, чему, помимо прочего, очень сильно поспособствовал и представитель ПЦ, напомнивший о предложении секретаря: В самом деле, господа, мы ведь здесь — точно жертвы кораблекрушения, оказавшиеся в океанской пучине без паруса и без компаса, без руля, так сказать, и без ветрил, то есть игралищем слепой стихии. Вы совершенно правы, сказал председатель, сейчас же свяжусь с министерством. На столике в сторонке стоял телефон, и к нему-то направился он, неся врученный ему несколько дней назад листок с инструкциями, где среди прочих полезных сведений имелся и номер министерства внутренних дел. Разговор вышел недолгим. Говорит председатель избирательной комиссии участка номер четырнадцать, сказал председатель, я очень встревожен, происходит нечто очень странное, знаете, до сей минуты ни один человек не пришел голосовать, мы уже с час как открылись — и ни одной живой души, да-да, конечно, это я понимаю, со стихией властям не совладать, дождь, ветер, наводнения, понимаю-понимаю, что ж,мы продолжим терпеливо ждать, на то мы тут и поставлены, это уж само собой, излишне говорить. После этого слова участие председателя в беседе свелось к нескольким утвердительным кивкам, нескольким приглушенным междометиям, хотя, впрочем, раза три-четыре он и начинал фразу, но завершить ее не мог. Положив трубку, председатель обвел взглядом своих товарищей, но на самом деле видел не их, а бесконечную череду пустых комнат, девственно-чистых регистрационных книг, председателей, наблюдателей, старателей, ой, простите, старательных секретарей, недоверчиво поглядывающих друг на друга, прикидывающих, кто в сложившейся ситуации выиграет, а кто проиграет, и вымокшего до нитки услужливого члена, который возвращается от дверей и докладывает, нет, мол, никого не видно. Что же вам ответили в министерстве, спросил делегат ПЦ. Они пребывают в растерянности, вполне естественно, что в такой ливень многие останутся дома, но как объяснить, почему во всем городе происходит то же, что у нас. И все же — что именно вам сказали, настаивал наблюдатель от ПЛ. Кое-где, на нескольких, очень немногих избирательных участках люди все же появились, но явка неслыханно, небывало низкая. А в целом по стране, спросил представитель ПЛ, льет ведь не только у нас в столице. Вот это и сбивает с толку, дождь дождем, но народ-то идет, голосует, конечно, где погода хорошая, там и явка выше, метеослужба обещает, что к полудню улучшится. Неизвестно, а может быть, и ухудшится, сказал член комиссии, до сих пор не раскрывавший рта. Помолчали. Потом секретарь запустил руку в карман пиджака, выудил оттуда сотовый телефон, набрал номер. И, покуда ждал соединения, сказал: Ну, это вроде как про гору и Магомета, раз уж не можем спросить неведомых нам избирателей, отчего это они не идут избирать, осведомимся хотя бы у родных и близких, алло-алло, да, я, да, ты дома, а чего ж не пошла голосовать, да уж знаю, что дождь, брюки до сих пор по сих пор, до колен то есть мокрые, да-да, извини, забыл, ну да ты говорила, что собираешься после обеда, да, конечно, я звоню, потому что тут все очень сложно, ты и не представляешь до чего, пока не явился ни один человек, просто не верится, ну, значит, я жду тебя здесь, целую. Он дал отбой и заметил насмешливо: По крайней мере, один голос нам гарантирован, жена придет во второй половине дня. Председатель и прочие члены комиссии переглянулись, и было вполне очевидно, что надо бы последовать примеру секретаря, однако ни один — и даже меньше, чем ни один, — не додумался до этого, и нельзя не признать, что по быстроте соображения и непринужденности исполнения безусловнуюпальму первенства стяжал секретарь. И член комиссии, ходивший смотреть, сильно ли льет, с полной определенностью понял вдруг, как же далеко еще ему до секретаря, который эдак запросто, не тушуясь, с ловкостью фокусника, за уши достающего из цилиндра кролика, извлек из мобильного телефона голос. И, увидев, что председатель, отойдя в угол, звонит домой и все остальные тоже нажимают заветные кнопки на собственных аппаратиках и что-то интимно шепчут в них, член не мог не оценить в полной мере честности своих коллег, из коих никто не воспользовался обычным телефоном, стоявшим в комнате, но предназначенным для служебных надобностей, то есть сэкономил государственные средства. И только наблюдатель от ПЛ оказался без сотового телефона и, следовательно, должен был смиренно дожидаться новостей от коллег, причем надо еще добавить, что семья его оставалась в провинции, так что и звонить-то бедолаге было некому. Один за другим смолкали разговоры, и дольше всех говорил председатель, который, по всей видимости, требовал от собеседника прийти немедленно, поглядим еще, чем все это кончится, но, как бы то ни было, ему полагалось бы позвонить первым, а если секретарь решил обойти его, что ж, на здоровье, теперь хотьбудем знать, с кем дело имеем, с такими живчикаминадо держать ухо востро, а если бы понимал суть субординации, то просто бы подал мысль начальству, а не забегал вперед. Председатель вздохомоблегчил теснившую грудь досаду, сунул телефон вкарман и спросил: Ну что, узнали что-нибудь. Вопрос этот, мало того что излишний, был еще малость и некорректен, потому, прежде всего, что люди всегда что-нибудь да знают, даже если это знаниеим, как говорится, ни к какому месту, а во-вторых, потому, что стало вполне очевидно — председатель использует свои должностные полномочия, чтобы уклониться от долга своего, предписывающего емуполногласно и самолично объявить о начале обменасведениями. И нам, еще не позабывшим горчайшийвздох, прервавший его речи, и требовательный тон, в них сквозивший, резонно будет предположить,что разговор — предположительно с кем-то из домочадцев — не был безмятежно информативным в той степени, чтобы стать достойным интереса, проявленного им как сознательным гражданином и должностным лицом, и что он, утеряв спокойствие, стольнеобходимое, чтобы блистать в жанре искрометныхимпровизаций, спасовал перед трудностями и предложил высказываться своим подчиненным, что, впрочем, как опять же все мы знаем, можно расценить как новую, более современную манеру начальствовать и руководить. А то, что сообщили членыкомиссии и наблюдатели от партий, за исключением представителя ПЛ, которому за невозможностью сказать что-либо приходилось лишь слушать, сводилось к тому, что все родственники, опасаясь вымокнуть до нитки, ожидают улучшения погоды, либо — как супруга секретаря — намерены прийти проголосовать ближе к вечеру. По лицу же члена комиссии, не так давно посланного на разведку, разлилось выражение довольства, присущее тому, у кого есть основания гордиться своими достоинствами, а при переводе его в слова означает: У меня дома никто не отвечает, надо полагать, они уже в пути. Председатель занял свое место, и ожидание возобновилось.

И минул почти целый час, прежде чем появился первый избиратель. Вопреки всеобщим ожиданиям и к вящему разочарованию дозорного у дверей, им оказался человек никому не известный. Зонтик, с которого струилась вода, он оставил при входе и, одетый блистающим пластиком плаща, обутый пластиковыми же ботами, приблизился к столу. Председатель с улыбкой поднялся ему навстречу, считая, что избиратель — а им оказался пожилой, но еще крепкий мужчина — ознаменует собой возвращение к нормальной жизни, к обычной и привычной веренице законопослушных граждан, степенно, без суеты и спешки подвигающихся друг за другом, отчетливо сознающих, как метко выразился наблюдатель от ПП, судьбоносную важность этих муниципальных выборов. Потом принял из рук избирателя удостоверение личности и карточку и подрагивающим от счастливого волнения голосом прочел ее номер и имя владельца, члены комиссии, ответственные за эту часть работы, порылись в регистрационных книгах, повторили, найдя, имя и номер, поставили в нужной клеточке должную галочку, после чего избиратель, по-прежнему обильно кропя пол дождевой влагой, направился с бюллетенем в руке в кабинку для голосования, вскоре вернулся оттуда с ним же, сложенным вчетверо, вручил его председателю, торжественно опустившему его в урну, и удалился, зонтик не позабыв. Второй избиратель возник через десять минут, а уж после него с неторопливой размеренностью капель из пипетки или осенних листьев, вяло слетающих с ветвей, стали падать в урну бюллетени. Как ни тянули председатель и члены с регистрацией и прочими формальностями, столпотворения или хоть наплыва людей никак не получалось — от силы три-четыре человека ожидали своей очереди, хотя явления, достойного называться очередью, три-четыре человека при всем желании образовать никак не могут. Прав, прав я оказался, заметил наблюдатель от ПЦ, катастрофически низкая явка, вернее — массовый отказ от участия, совершенно непонятно, в чем дело, и единственный выход — повторные выборы. Может быть, все-таки развиднеется, сказал председатель и, поглядев на часы, прошептал как молитву: Скоро уже полдень. В тот же миг решительно поднялся тот член комиссии, которого мы окрестили дозорным: Если разрешите, господин председатель, народу все равно сейчас нет, я бы выглянул да узнал, какая там погода. И уже через мгновение, вот уж точно, одна нога здесь, другая там, вернулся с благой вестью, ликующе сообщил: Дождь утихает, совсем почти перестал, и небо кое-где очистилось. Самой чуточки не хватило, чтобы члены комиссии и наблюдатели от партий кинулись друг другу в объятия, но радость их, впрочем, оказалась недолгой. Монотонная и редкая капель избирателей продолжалась — вот один пришел, вот другой, вот жена, мать и тетка дозорного члена, вот старший брат представителя ПП, вот председателева теща, которая, обнаруживая полнейшее неуважение к церемонии выборов, известила растерявшегося зятя, что жена его появится только к вечеру: Говорит, в кино собралась, добавила она мстительно. Пришли родители заместителя, пришли и прочие, не связанные с членами комиссии узами родства, безразлично входили они, равнодушно выходили, и разве что чуть-чуть сделалось повеселее, когда появились два политика из ПП, а минуту спустя — некто из ПЦ, и телевизионная камера, возникшая откуда ни возьмись, сняла их и вновь канула в никуда, а журналист попросил разрешения задать вопрос: Как идет голосование, на который председатель ответил: Да могло бы и лучше, но сейчас, когда погода начинает меняться, мы уверены, что явка повысится. После посещения еще нескольких избирательных участков создалось впечатление, что отказ от голосования принял на этот раз очень массовый характер, заметил журналист. Я гляжу в будущее с оптимизмом и нахожу прямую связь между метеоусловиями и механизмом волеизъявления, и, если только не будет дождя, мы к вечеру обретем все, чего лишила нас утренняя непогода. Журналист остался доволен, смекнув, что эта звонкая фраза может стать подзаголовком репортажа. Меж тем настало время утолить голод, так что члены избирательной комиссии и наблюдатели от партий организовались так, чтобы прямо на месте, не теряя из виду регистрационные книги, воздать должное сэндвичам.

Дождь перестал, но не было решительно никаких признаков того, что гражданственные надежды председателя, хоть в какой-то мере оправдавшись, увенчаются содержимым урны, где бюллетени покуда едва-едва покрывали дно. Все присутствующие размышляли об одном и том же, а именно — что выборы сорваны, а это есть ужасающее политическое фиаско. Время шло. Половину четвертого возвестили куранты с ближней колокольни, когда в помещение для голосования вошла жена секретаря. В сдержанной и скромной улыбке, которой обменялись супруги, чувствовался определенный, хотя и трудно поддающийся определению оттенок сообщничества, отчего у председателя где-то в организме возникло неприятное ощущение, похожее, быть может, на спазм зависти оттого, что ему такое не светит, его такое не греет. Еще продолжало что-то свербеть в самой глубине его нутра или в каком-то закоулке души, когда полчаса спустя он, взглянув на часы, спросил себя, а точно ли в кино отправилась его жена. Явится сюда, если явится, в последний час, в последнюю минуту, подумал он. Существует множество способов заклинать судьбу, и почти все они никуда не годятся, но этот вот — предполагать самое скверное, надеясь на лучшее, — пусть и принадлежит к числу самых незатейливо-расхожих, все же достоин внимания, но в данном конкретном случае плодов не даст, ибо нам из абсолютно надежного, заслуживающего всяческого и безусловного доверия источника известно, что жена председателя избирательной комиссии в самом деле сидит в кино, а вот пойдет ли голосовать, она в настоящий, по крайней мере, момент вообще еще не решила. По счастью, та самая, пресловутая и столь желанная необходимость в равновесии, что не дает мирозданию выбиться из колеи, а небесным телам велит двигаться по предначертанным траекториям, определяет, что если с одного боку убавилось, с другого тотчас должно прибавиться нечто подобное, более или менее подходящее, того же качества, в той же пропорции, чтобы не копились жалобы на разное обращение и двойные стандарты. Потому что никак иначе не уяснить, по какой такой причине ровно в четыре часа, то есть именно не рано и не поздно, ни рыба ни мясо, избиратели, дотоле смирно сидевшие по своим пенатам и, казалось бы, совершенно открыто пренебрегавшие своим гражданским долгом, вдруг повысыпали наружу и — кто своими силами, кто при благодетельном содействии пожарников и волонтеров гражданской обороны, ибо улицы были затоплены и непроходимы, — на своих двоих, в инвалидных креслах, на носилках, в каретах «скорой помощи» хлынули на соответствующие избирательные участки, подобно тому как, не ведая иного пути, устремляются к морю реки1. Скептикам, или же просто людям недоверчивым, или тем, кто согласен верить в чудеса лишь при условии, что из них удастся извлечь для себя какую-нибудь выгоду и пользу, наверняка покажется, что вышеупомянутая необходимость равновесия решительно опровергается и дискредитируется новооткрывшимся обстоятельством, а надуманное сомнение в том, пойдет ли жена председателя голосовать или не пойдет, скосмической точки зрения слишком незначительно,чтобы в одном из множества городов, рассеянных по лицу земли, можно было компенсировать его неожиданным передвижением тысяч и тысяч людей всех возрастов и социальных положений, если только люди эти предварительно не пришли к согласию, не устранили свои политические и идеологические различия и не решили наконец единодушно выйти из дому и проголосовать. Но рассуждающие так забывают, что вселенная не только управляетсяпо своим законам, чуждым противоречивым мечтаниям и помыслам человеческим, для характеристики коих не хватает у нас ни духу, ни пороху, да и слов приличных тоже нет, но и — это мы уже опять про вселенную — использует их, законы эти, в целях, нам неведомых, разумению нашему вовеки непостижимых, а если в сем, сугубо данном случаевозникнет вопиющая диспропорция между тем, чтоможет — пока всего лишь может — быть исхищеноиз урны, ну, то есть между одним-единственным голосом гипотетически неприятной жены председателя и разливанным морем мужчин и женщин, уже пустившихся в путь, то нам, ей-богу, трудно усмотреть в таком распределении самую элементарную справедливость, а потому будет лучше или хотя быблагоразумнее отложить окончательное суждениеи с пытливым вниманием проследить за тем, как разворачиваются события, сейчас находящиеся лишь при самом своем начале. То есть последовать примеру объятых горячкой профессионального воодушевления и неуемным зудом познания журналистов пишущих, говорящих и показывающих, которые метались из стороны в сторону, подсовывали гражданам микро- и диктофоны под самый нос, спрашивали: Что побудило вас в четыре часа выйти из дому и отправиться на избирательный пункт и не удивило ли вас такое множество людей, оказавшихся на улице одновременно, и слышали в ответ сухое или даже неприязненное: Я наметил себе это время, или: Я свободный человек, когда хочу, тогдаивыхожу и отчета в своих поступках никому давать не обязан, или: Сколько вам платят за эти дурацкие вопросы, или: Кому какое дело, в котором часу я вышел из дому, или: В каком законе сказано,что я должен отвечать на подобное, или: Буду говорить только в присутствии моего адвоката. Впрочем, были и те, кто отвечал учтиво, без агрессивной язвительности, примеры которой мы привели чуть выше, но и они, не в силах утолить всепожирающее любопытство репортеров, пожимали плечами и ограничивались: Глубоко уважаю вашу работу, очень бы хотел быть вам полезным и помочь распространению хорошей новости, однако, к величайшему сожалению, могу лишь сказать, что взглянул на часы, увидел, что уже четыре, и позвал семейство: Пойдемте, сейчас или никогда. Сейчас или никогда — в каком смысле. Да, вот в том-то и вопрос, сами собой сказались эти слова. Ну, подумайте хорошенько, раскиньте умом. Да нет, не стоит, спросите лучше еще кого-нибудь. Я опросил уже пятьдесят человек. И что же. Никто не может сказать. Ну что ж поделать. Но вам не кажется странным такое совпадение — тысячи людей, не сговариваясь, в один и тот же час отправились голосовать. Да что тут скажешь, и странное, конечно, и совпадение, а может быть, ни то ни другое. Это почему же. Ах, вот уж чего не знаю. Внезапно очнулись от столбняка, куда было вогнали их более чем печальные перспективы нынешних выборов, телекомментаторы, следившие за избирательным процессом и в отсутствие точных данных, которые можно было бы оценить, гадавшие о воле богов на кофейной гуще, по птичьему полету и помету и жалевшие, что уж нельзя, как древле, открывать тайны судьбы и времени по еще трепещущим внутренностям животных, сию минуту принесенных в жертву, и, явно считая ниже своего достоинства и недостойным ответственной просветительской миссии толковать о совпадениях, всем скопом, волчьей стаей набросились на пример необыкновенной гражданственности, поданный всей прочей стране населением столицы, которая в едином порыве ринулась к урнам в тот миг, когда замаячивший призрак неслыханного, небывалого в истории нашей демократии срыва и провала избирательной кампании стал всерьез угрожать не только стабильности режима, но и —что было неизмеримо опасней — всей системе. Официальное заявление министерства внутренних дел подобных страхов нагнетать не стало, но в каждой строчке явственно сквозило облегчение, испытанное властями. Что же касается трех политических партий, значившихся в избирательных списках — ПП, ПЛ и ПЦ, — то они, наскоро прикинув, каких прибылей и проторей следует ждать от столь неожиданного метания своих сограждан, выпустили поздравительные декларации, где среди прочих стилистических кренделей с завитушками уверялось, что, кто бы ни победил, победит демократия. В том же духе — плюс-минус запятая — высказались сперва глава государства, а за ним — глава правительства, усевшиеся каждый в своей резиденции на фоне государственного флага. К избирательным участкам тянулись, виднеясь, насколько глаз хватал, и теряясь из виду в глубине квартала, длиннейшие вереницы граждан.

Как и остальные главы избирательных комиссий, председатель четырнадцатой ясно сознавал, что переживает уникальный исторический момент. Когда уже поздним вечером, после того как министерство продлило срок голосования на два часа, а потом прибавило еще тридцать минут, чтобы успеливыполнить свой гражданский долг все толпящиеся на избирательных участках, и гора бюллетеней, вываленная из двух урн — вторую пришлось в пожарном порядке затребовать в министерстве, — выросла перед голодными и измученными членами комиссии и наблюдателями, те содрогнулись от грандиозности задачи, предстоявшей им и смело могущей называться титанической, как если бы зов отчизны магически материализовался в груде этих листков. Один из них опустила в урну жена председателя. Неведомая сила заставила ее выйти из кинотеатра, провести несколько часов в очереди, подвигавшейся с медлительностью улитки, предстать наконец перед мужем и, услышав, как он произносит ее имя, ощутить в сердце нечто похожее на тень давнего счастья, да, не более чем тень, но все равно она подумала, что поступила правильно, придя сюда. Подсчет голосов завершился за полночь. Количество заполненных бюллетеней не превысило двадцати пяти процентов, из коих тринадцать было подано за ПП, девять — за ПЦ, а два с половиной процента — за ПЛ. Ничтожно мало оказалось испорченных, ничтожно мало — недействительных. Все прочие, то есть семьдесят пять процентов, остались чисты и пусты.

Растерянность, растерянность, смешанная с ошеломлением и приправленная жгучей насмешкой растерянность прокатилась тогда по стране из конца в конец. Провинциальные муниципалитеты, где выборы прошли без происшествий и непредвиденных сложностей, если не считать незначительных задержек, вызванных плохой погодой, и где результаты голосования ничем не отличались от обычных и всегдашних — сколько-то тех, кто неизменно приходит на выборы, сколько-то — столь же твердокаменно отказывающихся принимать в них участие, сколько-то бюллетеней испорченных и недействительных, — так вот, говорю, провинция, которая так часто бывала публично унижена торжествующим центром, пыжившимся перед всей страной и строившим из себя идеал и высокий образец истинной выборной демократии, могла теперь вернуть оплеуху по принадлежности и поржать над этими господами, с туповатым упорством считающими, что ухватили бога за бороду по той лишь причине, что волей случая оказались столичными жителями. Слова эти господа, произносимые так, что губы при каждом слоге, если не на каждом звуке, искривляло презрением, относились, впрочем, не к тем, кто, просидев дома до четырех часов, вдруг подхватился и, будто во исполнение однозначного приказа, со всех ног пустился голос свой совать в урну, — но к правительству, раньше времени вывесившему стяги-флаги, и к партиям, уже взявшимся за пустые бюллетени, словно те были ожидающими рачительных рук виноградниками, а сами они — виноградарями, и к газетам вкупе с прочими средствами массовой деформации, которые поволокли кидать с тарпейской скалы2 тех, кому еще недавно рукоплескали в капитолии, с такой чарующей легкостью, словно сами не сыграли в подготовке катастрофы весьма заметную роль.

Что ж, признаем, для провинциального брюзжания резоны имелись, хоть и не такие веские, как представлялось брюзгам. Из-под политической сумятицы, которая охватила столицу, подобно пламени, несущемуся по запальному шнуру к заряду, проглядывает беспокойство, хотя его, как ныне принято говорить, озвучивают, то — лишь разбившись на парочки, обыватель — с женой, партия — со своим аппаратом, а правительство — само с собой. Что же будет на повторных выборах, вот вопрос, который звучит негромко, сдержанно, не столько задушевно, сколько придушенно, как бы по секрету, словно из опасения разбудить спящего дракона. Одни полагают, что лучше всего было бы не щекотать его меж ребер, а оставить все как есть, ну то есть пусть ПП формирует правительство, а ПЦ — заседает в муниципальных советах, и сделать вид, что ничего не произошло, представить, к примеру, что в столице было введено чрезвычайное положение и в этой связи приостановлены конституционные свободы, апотом, по прошествии известного срока, когда пыль уляжется, а злосчастное событие войдет в категорию давно прошедшего и отчасти забытого времени, вот тогда — и не раньше — готовить новые выборы, разворачивать новую избирательную кампанию, обильную посулами и обещаниями, а одновременно — стараться всеми способами и любыми средствами, не воротя нос от не совсем или совсем не легальных, предотвратить повторение недавнего феномена, который уже удостоился от одного виднейшего специалиста в таких делах жесткого определения — социально-политическая тератология3. Иные же высказывают мнение прямо противоположное, твердят, что законы святы и подлежат исполнению, как бы это ни было болезненно, и что если двинемся кривою тропкой, окольной дорожкой махинаций, подтасовок и передергов, то попадем прямехонько в хаос и утратим понимание, а короче говоря, если глупый закон предписывает в случае стихийного бедствия повторить выборы через восемь дней, значит через восемь дней, то бишь в следующее воскресенье, они, кровь из носу, должны быть повторены, ибо законы для того и пишутся, чтоб их исполняли, а там уж будь что будет. Стоит отметитьтем не менее, что партии, высказывая свою точкузрения, предпочитают особенно не рисковать, сплеча не рубить. Лидеры ПП входят в правительство, а потому исходят из убеждения, что этот триумф — подлинный, добавляют они неизменно — поднесетим победу на блюдечке, а потому ведут себя спокойно и с дипломатическим тактом, всецело доверяя властям, которые побуждают граждан исполнить свой долг: В соответствии с логикой и природой демократии столь прочной, как наша, добавляют они.Представители ПЦ тоже хотели бы, чтобы закон исполнялся, однако же предъявляют власти требования заведомо и совершенно невозможные, а именно, чтобы установила и применила к делу жесткие меры, долженствующие обеспечить абсолютную нормальность акта волеизъявления, а главным образом — нет, ну вы подумайте только — результатов оного: С тем, чтобы в нашем городе никогда впредь не повторилось то позорное зрелище, которое недавно было представлено стране и миру. Что же касается ПЛ, то высшие ее органы собрались совещаться и после долгих дебатов выработали и обнародовали заявление, где выразили самую твердую уверенность в том, что приближающиеся выборы объективно поспособствуют рождению политических условий, необходимых для пришествия нового этапа развития и неуклонного расширения социального прогресса. Обещаний выиграть выборы и сформировать палату не было, но это как бы подразумевалось. И возникший вечером на телеэкранах премьер-министр объявил народу, что в соответствии с действующим законодательством повторные выборы состоятся в следующее воскресенье, а иными словами — через двадцать четыре часа начинается новая избирательная кампания и продлится она четверо суток, до нуля часов пятницы. Правительство, прибавил он, отчеканивая каждый слог с видом строгим и значительным, надеется, чтожители столицы, вновь призванные к урнам, исполнят свой гражданский долг достойно, как это неизменно бывало раньше, и благодаря этому будет предан забвению тот прискорбный инцидент, когда по причинам, которые пока еще не известны, но, безсомнения, в самом ближайшем будущем будут прояснены досконально, оказались спутаны и извращены обычные предпочтения, ясные критерии избирателей этого города — их, если угодно, мерило. Обращение главы государства к народу приурочили кзакрытию избирательной кампании, на пятницу, ноключевая фраза уже была выбрана загодя: Воскресенье, дорогие соотечественники, будет прекраснымднем.

А день и вправду выдался прекрасный. С самого раннего утра, едва лишь, по вдохновенному слову одного телекомментатора, золотом в лазури всех нас оберегающее с небес во всем блеске своем воссияло солнце, потянулись люди к избирательным участкам — и не в пример тому, что было на прошлой неделе, потянулись не слепой безликой массой, но — хоть и был каждый сам по себе — с таким усердием и рвением, что двери не успели еще открыться, а уж выстроились у них длиннейшие очереди сознательных граждан. Не все, к прискорбию, было чисто и честно в этих спокойных вереницах. Более сорока вилось их по всему городу, и не нашлось ни одной, ни одной, говорю, ни единой, куда бы не затесался шпион — или даже несколько, — которому поручили подслушивать и записывать реплики окружающих, ибо полицейское начальство было уверено, что длительное ожидание, точно так же, как бывает это в поликлиниках, рано или поздно развяжет языки, и тогда — пусть краешком, пусть полусловом — приоткроется, какими тайными намерениями воспален дух избирателей. Шпионы эти в большинстве своем — профессионалы, то бишь сотрудники специальных служб, но имеются и любители, волонтеры, добровольцы, патриоты сыска, пришедшие по зову сердца и совершенно бескорыстно, а слова эти — все слова эти — значатся в той подписке, которую давали они в торжественной обстановке, но имеются также и — и в немалом числе — те, кого привела сюда болезненная страсть к доносительству. Генетический код того, что мы, не мудрствуя, договорились называть человеческой природой, не исчерпывается спиралью дезоксирибонуклеиновой кислоты, или ДНК, есть в нем еще много такого, о чем можно поговорить, и еще больше — такого, что можно рассказать нам, но, как ни старались отодвинуть эту щеколду разнокалиберные разномастные полчища психологов и аналитиков, лишь обломавшие себе ногти в тщетных попытках вывести эту дополнительную спираль, выражаясь фигурально, за пределы детского сада, да так и не смогли. Научные соображения, сколь бы ни велика была — и еще будет — их ценность, какие бы перспективы ни открывались ими в будущем, не должны, впрочем, заслонять от нас тревожную сегодняшнюю действительность, где, помимо уже отмеченных нами соглядатаев, с рассеянным видом мотающих на ус и на пленку все, что говорится вокруг, из автомобилей, мягко проскальзывающих мимо очередей, словно бы в поисках местечка для парковки, целятся в толпу недоступные взорам видеокамеры с высоким разрешением и микрофоны последнего поколения, способные перевести в картинку и звук чувства, таящиеся, по всей видимости, в разноголосых шепотках, перелетающих от одной кучки людей к другой, причем каждый полагает, что он-то думает о чем-то другом. Записывается слово, но обрисовывается и чувство. И никто не может быть уверен, что. И вплоть до той минуты, когда открылись двери избирательных участков и очереди пришли в движение, магнитофоны не в силах были уловить ничего, кроме ничего — опять же — не значащих фраз, банальнейших замечаний о том, какое, мол, прекрасное утро и что тепло, мол, но не жарко, или о торопливо проглоченном завтраке, или кратких диалогов по важнейшему вопросу — с кем оставлять детей, если матери отправились голосовать: Муж посидит, потом поменяемся, ничего иного в голову не пришло, сперва он, потом я, конечно, хотелось бы вместе, но это же невозможно, сами знаете, как говорится, выше головы не прыгнешь. А мы нашего малыша поручили заботам старшей сестрички, ей по годам еще рано на выборы ходить, да, познакомьтесь, пожалуйста, это мой муж. Очень приятно. Взаимно. Какая погода чудесная. Да, как по заказу. Когда-нибудь это должно было произойти. И при всей сверхчуткости микрофонов в снующих мимо синих, белых, красных, зеленых, черных машинах, над которыми на утреннем ветерке покачиваются антенны, ничего подозрительного не удается уловить, выловить, выявить в головах, на лицевой части коих — внешне, по крайней мере, — налицо самое невинное выражение. А меж тем всякий, даже если он не дипломированный спец по недоверию, не бакалавр, так сказать, мнительности, заметит нечто странное в двух последних фразах — ну вот про погоду, что прямо как по заказу, и особеннонасчет того, что когда-нибудь это должно было произойти, и какая-то сквозящая в обеих двусмысленность, пусть невольная и ненамеренная, возможно, даже и бессознательная, делает их еще более угрожающими потенциально, хоть и противоречит интонации, с коей произнеслись эти слова, а еще больше — всему спектру ими порожденных отзвуков, под которыми мы в данном случае разумеем субтона, а без них ведь, если верить новейшим теориям, степень понимания любого вербального дискурса всегда будет неполной, ограниченной, недостаточной. Шпиону, случайно там оказавшемуся, равно как и всем его коллегам, предварительно даны были очень точные инструкции, как поступать вподобных случаях. Надлежало не терять подозрительного из виду и, не давая ему сокращать дистанцию, находиться от него через три-четыре позициив веренице избирателей, надлежало также для страховки, не полагаясь на чувствительность микрофона, как только председатель избирательной комиссии огласит имя и номер, зафиксировать их в памяти, надлежало также сделать вид, будто забыл что-тои, незаметно выбравшись из очереди, выйти на улицу, передать сообщение по телефону в информационный центр, после чего вновь занять свое место. Строго говоря, эту операцию нельзя сравнивать со стрельбой в цель, ибо здесь питается надежда, что удача, судьба, случай или черт его знает что еще цель под выстрел подставит непременно.

Время шло, и в информационный центр градомсыпались доклады, однако ни один не сообщал ясно, прямо и четко, как намерен избиратель голосовать, и хорошо еще, если фиксировались фразы вроде вышеприведенных, но даже самая подозрительная из них: Когда-нибудь это должно было произойти, потеряет значительную толику своего зловещегосмысла, если восстановить контекст, в котором прозвучала, а прозвучала она в беседе двоих мужчин о недавнем разводе одного из них, в беседе, полнойнедомолвок и умолчаний, призванных не разжигать любопытства соседей, и сказана была либо с досадой, либо со смиренным сожалением, сразу не поймешь, но, поскольку при словах этих из груди разведенного исторгся тяжкий и прерывистый вздох,и, будь чувствительность свойством, неотъемлемымот профессии шпиона, он бы занес их в графу именно безропотной покорности судьбе. А то, что шпионне счел это заслуживающим внимания, а диктофон — записи, следует признать ошибками человеческими и погрешностями техническими, и вероятность тех и других непременно должен был бы принять в расчет хороший судья, знающий, каковы люди, и в отношении механизмов также иллюзий не питающий, и пусть даже на первый взгляд покажется это вопиюще несправедливым, но высшаясправедливость в том и состоит, что в материалах судебного разбирательства не оказалось ни малейших указаний на виновность осужденного. Мы трепещем при одной мысли о том, что завтра можетслучиться с этим невиновным, когда его подвергнут допросу и осведомятся: Признаете ли, что сказали своему собеседнику: Когда-нибудь это должно было произойти. Да, признаю. Не торопитесь, подумайте хорошенько, прежде чем ответить, что вы имели в виду, произнося эти слова. Речь шла о том, что мы с женой расстались. Расстались или развелись. Развелись. А какие чувства вы испытывали прежде и теперь по этому поводу. Ну, немножко злости и что-то из разряда «ничего не поделаешь». Чего больше. Второго, кажется. А если так, то чтоможет быть естественней, чем вздохнуть в этой связи, особенно говоря с другом, не так ли. Не могуутверждать наверное, что вздохнул, не помню. А вотмы убеждены, что вы не вздыхали. Как вы можете это знать, вас-то там не было. Кто вам сказал, что небыло. Ну, может быть, мой друг помнит, пусть подтвердит, что я вздохнул, лучше у него спросите. Не слишком-то вы цените дружбу. Это еще почему. Потому что предлагаете вызвать его сюда, а это ведь большая морока. A-а, тогда нет, тогда, конечно, не надо. Вот и хорошо. Значит, я могу идти. Да нет, нучто вы, что за мысли такие, куда вы торопитесь, сначала вам придется ответить на вопрос, который мы вам задали. Какой вопрос. О чем вы на самом деле думали, когда произносили эти слова. Я уже ответил. Тот ответ не годится, давайте другой. Это единственный ответ, потому что правдивый. Вы так полагаете. Неужели же я должен что-то выдумывать. Да, займитесь-ка, очень нас обяжете, если не торопясь выдумаете такое, что в соединении с некоторыми техническими усовершенствованиями даст нам наконец то, что мы хотим услышать. Скажите толком, что именно, — и покончим на этом. О-о, нет,так не пойдет, любезнейший, так не пойдет, за кого вы нас принимаете, мы уважаем свое научное достоинство, дорожим своим, так сказать, профессиональным реноме, и нам важно доказать руководству, что хлеб даром не едим и деньги получаем не зазря. Я пропал. Не торопитесь с выводами. Поразительное спокойствие избирателей на улицах и участках для голосования совсем не соответствует настроению, царившему в министерских кабинетах и в партийных штаб-квартирах. Тамошних обитателей больше всего занимает вопрос, насколько на этот раз снизится явка, как если бы в нем, то есть в ней, и находился спасительный выход из трудной социально-политической ситуации, куда всего лишь неделю назад ухнула страна. Будет она, неявка эта, в разумных пределах или пусть бы даже чуть пониже, нежели на прошлых выборах, значит мы вернулись к нормальной жизни, к хорошо известному, рутинному, так сказать, обыкновению избирателей, которые либо не верят в полезность своего голоса и голосуют, если можно так выразиться, ногами, то есть предпочитают провести этот день с семьей на пляже или за городом, либо относятся к категории граждан, склонных оставаться дома единственно по причине своей непобедимой лени. Но даже и подумать страшно, что будет, если явка окажется столь же массовой, как на прошлых выборах, то есть процент неявившихся будет чрезвычайно низким или, не дай бог, нулевым. И еще большую сумятицу, чтобы не сказать — панику, внесло в ряды должностных лиц то дружное, едва ли не единодушное и совершенно непроницаемое молчание, которым отвечали проголосовавшие на вопросы спецов по общественному мнению, кому именно отдали они свои голоса: Это исключительно для статистики, вам не надо представляться, совершенно не важно, как вас зовут, взывали эксперты к недоверчивым избирателям, но тщетно — глухи оставались те к их призывам. Неделю назад журналисты еще иногда добивались то нетерпеливых, то насмешливых, то пренебрежительных ответов, которые, впрочем, были ничуть не красноречивей молчания, но там происходил все же обмен репликами, подобие диалога, этот осведомляется, тот раздумывает — все лучше, чем эта глухая и плотная стена безмолвия, будто призванная сохранить некую тайну. Многим покажется удивительным, а то и попросту невозможным, что тысячи и тысячи людей, не знакомых друг с другом, мыслящих по-разному, принадлежащих к разным сословиям и социальным слоям, а потому и тяготеющих кто к правым, кто к левым, кто к центру, а кто и вообще никуда не тяготеющих, столь одинаково вели себя и решили — причем каждый сам для себя — держать рот на замке, завесу тайны же снять несколько погодя. Именно это последнее обстоятельство министр внутренних дел поспешил довести до сведения премьер-министра, а тот — доложить о нем главе государства, а тот, будучи годами постарше обоих своих подчиненных, все на свете видевший и постигший, вместе с житейской опытностью приобретший и некоторую бесчувственность, ограничился тем лишь, что вяло ответил: Если им неохота говорить сейчас, растолкуйте мне подоходчивей, отчего бы этой охоте прийти потом. Ушат ледяной воды, выплеснутый первым лицом государства в лица министров, лишь оттого не обескуражил их, оттого не вверг в пучину отчаяния, что, по правде говоря, оба там с некоторых пор уже пребывали. Министр внутренних дел не хотел сообщать, что, опасаясь очередных ненормальностей в ходе выборов, каковые опасения, впрочем, были опровергнуты самим этим ходом, он распорядился поставить на всех избирательных участках по двое агентов в штатском, принадлежащих к разным полицейским, так сказать, корпорациям и облеченных правом следить за ходом голосования и подведением его итогов, а одновременно получивших поручение глаз не спускать с напарника, чтобы не произошло там какой подтасовки или еще того пуще — вброса, будет ли он освящен и осенен почтенной политической активностью или всего лишь низменной изменой. И поскольку таким вот манером, под присмотром шпионов и соглядатаев, под прицелом видеокамер все должно было пройти и сойти более чем гладко и законопослушно, а всякое злонамеренное вмешательство, могущее осквернить чистоту волеизлияния, исключалось, оставалось теперь лишь сложить руки и ожидать, какой вердикт произнесут опорожненные урны. И вот, когда на избирательном участке номер четырнадцать, деятельности членов комиссии коего в знак признания их гражданских заслуг мы с чувством законного удовлетворения посвятили целую главу, не умолчав, впрочем, ио личных проблемах иных из их числа, как и на всехпрочих избирательных участках — от номера первого до номера тринадцатого и от номера тринадцатого до номера сорок четвертого, — председатели выворотили содержимое урн на столы, весь город предвестием беды, как лавиной, накрыл некий гул. И возвещенное им политическое землетрясение не замедлило, ждать себя не заставило. В домах и вкафе, в харчевнях и в барах, в любом заведении, гдеимелся телевизор или приемник, люди — кто поспокойней, кто понервней — ожидали итогов голосования. Никто никому не рассказывал, как проголосовал, ближайшие друзья помалкивали на этотсчет, самые словоохотливые потеряли, казалось, дарречи. В десять вечера на экране телевизора появился наконец премьер. Грим типаздоровье в порядкене мог скрыть ни бледности осунувшегося лица, ни набрякших подглазий — сказывалась целая неделя бессонных ночей. В руке он держал текст, но не читал его, а лишь изредка поглядывал в бумагу, чтобыне утерять нить: Дорогие соотечественники, сказал он, итоги выборов, сегодня состоявшихся в нашейстолице, таковы: ПП — восемь процентов, ПЦ — восемь процентов, ПЛ — один процент, испорченныхбюллетеней — ноль, признанных недействительными — ноль, остались незаполненными — восемьдесят три процента. Помолчал, поднес к губам стаканводы и продолжал: Правительство, признавая, что сегодняшние выборы подтверждают и, более того,усугубляют тенденцию, проявившуюся в минувшее воскресенье, и единодушно придя к выводу о необходимости самого тщательного расследования причин столь обескураживающих результатов, сочлопосле консультаций с его превосходительством главой государства, что тот имеет законное право по-прежнему исполнять свои обязанности и не только потому, что нынешние выборы прошли лишь в ряде регионов страны, но также и потому, что по долгусвоему и праву будет призван немедленно приступить к разъяснению тех столь же странных, скольи прискорбных событий, коих все мы были не только безмолвными свидетелями, но и активными участниками, и если я с чувством глубокой горечи произношу слово «прискорбных», то лишь в связи с тем, что все эти незаполненные бюллетени, нанесшие такой тяжкий удар по нормам демократии, в которой протекает жизнь всех нас и каждого в отдельности, не с неба, позволю себе заметить, свалились и не из глубин земли поднялись на поверхность, но оказались в руках восьмидесяти трех из ста наших граждан, и этими же самыми, собственными их и непатриотическими руками опущены были в урны.Снова сделав глоток воды, еще более необходимый, чем первый, ибо во рту у премьера внезапно пересохло, он продолжил: Но есть еще время исправить ошибку — и не через новые выборы, каковые в сложившихся обстоятельствах окажутся не просто бесполезны, но и попросту вредны, а путем кропотливого и пытливого вглядывания в наше сознание, кчему с этой высокой трибуны я и призываю вас, сограждане, всех без исключения жителей столицы, одних — чтобы получше защитились от ужасной угрозы, нависшей над головой каждого из нас, других, виновны ли они или чисты помыслами, — чтобы поскорее исправили зло, в которое оказалисьвтянуты неизвестно как и почему, а тех и других под страхом применения чрезвычайных мер, каковыепосле завтрашнего обсуждения на чрезвычайной жесессии парламента будут, по всей видимости, единогласно одобрены и приняты, а потом представлены на утверждение его превосходительству главе государства, — одуматься. Премьер изменилтон,развел руки в стороны, воздел их на уровень плеч: Правительство несомненно поймет братское желание жителей всей остальной страны, в заслуживающем всяческих похвал высокогражданственномпорыве исполнивших свой избирательный долг, если они прибудут сюда, подобно любящему отцу, и, вразумляя, напомнят жителям столицы, сбившимся с верного и торного пути, притчу о блудном сынеи скажут, что нет такой вины, которую не могло быпростить любящее сердце, лишь бы сокрушение было искренним и раскаянье — полным. Последнюю, ударную фразу премьер-министра: Чтите отчизну,ибо отчизна глядит на вас, выдержанную — хорошо выдержанную и оттого несколько заплесневелую — в духе лучших образцов государственной высокопарности, должны были бы сопровождать раскаты барабанной дроби и пение труб, а не повторенное несколько раз пожелание спокойной ночи, прозвучавшее несколько фальшиво, ибо тем уж хороши и милы простые слова, что не умеют лгать.

В кафе, барах, закусочных, дискуссионных клубах и политических центрах — повсюду, где имелись приверженцы ПП, или ПЦ, или даже ПЛ, — выступление премьер-министра обсуждалось широко и, само собой разумеется, на все и разные лады. Больше всего радости речь доставила сторонникамПП, и, с понимающим видом подмигивая друг другу,они ликовали оттого, что лидер их разработал блистательную выборную технологию, которая определялась забавным термином кнут-и-пряник, в старину применялась почти исключительно к ослам и мулам, но теперь, по велению времени, под воздействием новых исторических обстоятельств превосходно сгодилась и для людей. Иные из слушателей — задиры и забияки — твердили, что премьер должен был оборвать свою речь объявлением о введении чрезвычайного положения, что все сказанное после было уже ни к чему, что со всякой сволочью разговор должен быть короткий, церемонитьсяне приходится и миндальничать нечего, что врагу— ни пяди и прочее, в том же воинственном духе ироде. Им возражали, что уж таких-то крайностей ненадо бы, были у премьера свои резоны, но эти миротворцы по всегдашнему своему простодушию не ведали, что бешеная прыть непримиримо боевитых радетелей за крайние меры была всего лишь тактическим маневром, имевшим целью не давать активистам партии расслабляться, но держать их, что называется, в струне. Представители же ПЦ, как подобает оппозиции, хоть и согласны были с главным, то есть с необходимостью немедленно взвалить на кого-то ответственность и наказать виновников, злонамеренных или невольных, все же считали чрезвычайное положение, да еще неизвестно на сколь долгий срок вводимое, мерою несоразмерною, а приостановку действия гражданских свобод для тех, чье единственное преступление как раз изаключалось в осуществлении права на одну из этих самых свобод, — совершеннейшей бессмыслицей. Чем же это все кончится, резонно интересовалисьони, если всякий гражданин может спохватиться даобратиться в конституционный суд. Не разумней ли, не патриотичней ли было бы немедленно сформировать правительство национального спасенияиз представителей всех партий, ибо если положениеи в самом деле создалось чрезвычайное, не чрезвычайным же и тем паче не осадным же положением его выправлять, и если правящая ПП потеряла оба стремени, то в самом скором времени вообще вылетит из седла. Активистам ПЛ улыбалась возможность участия в коалиционном правительстве, но куда сильней занимало их на самом деле иное, аименно — как бы так истолковать результаты выборов, чтобы скрыть обнаружившееся на выборах резкое падение рейтинга этой партии, поскольку передней, набравшей пять процентов на прошлых выборах и два с половиной — в первом туре нынешних,будущее теперь представало в кромешной, в чернойнищете одного процента. Итоги раздумий отлились в заявление, где утверждалось, что, поскольку нет никаких объективных оснований думать, будто незаполненные бюллетени имели целью пошатнуть незыблемость государственного устройства или нарушить его системную безопасность, совпадение между жаждой перемен и предложениями, содержащимися в программе ПП, следует счесть чистойслучайностью. Вот так, хоть стой, хоть еще что. Были, конечно, и такие, кто, выключив телевизор, едва лишь отговорил премьер-министр, ограничились перед сном беседой о житье-бытье своем, но кое-ктовсю ночь рвал и жег бумаги. Да нет, не заговорщики это были, просто страшно стало.

Министру обороны, человеку сугубо гражданскому и в армии не служившему, введение чрезвычайного положения показалось малой малостью и сущей безделкой — он хотел бы объявить столицу на положении осадном, настоящем, без дураков и слюнтяйства, без каких бы то ни было потачеки поблажек, то есть воздвигнуть некую стену, разоми неодолимую, и подвижную, способную сперва остановить крамолу, а потом молниеносной контратакой раздавить ее. Покуда гангрена не затронула еще здоровые ткани нашей отчизны, добавил он. Премьер признал, что ситуация крайне тяжелая и страна может столкнуться с подлейшей попыткой расшатать самые краеугольные камни представительной демократии. Я бы назвал это скорее мощным залпом по нашей системе, позволил себе не согласиться министр обороны. Да, это так, но все же я полагаю — и глава государства мое мнение разделяет, — что мы, не теряя из виду опасности, так сказать, непосредственные, ближайшие, сиюминутные, держа наготове все средства и силы противодействия им, начинать все же должны не с того, чтобы танки на улицы выводить, и аэропорты закрывать, и блокпосты на въезде в город устанавливать, но с действий менее заметных, но не менее эффективных. Это каких же, вопросил министр обороны, не сделав даже малейшей попытки скрыть свое неудовольствие. Методы давно и хорошо известные, напомню вам, что в вооруженных силах тоже имеются свои спецслужбы. Мы называем их контрразведкой. Называйте как хотите. Что ж, я понимаю, куда вы клоните. Я и не сомневался, что поймете, сказал премьер и с этими словами подал знак министру дел внутренних. Не вдаваясь в тонкости предстоящей операции, взял слово тот, которые, как легко понять, относятся к разряду сведений сугубо конфиденциальных и, я бы даже сказал, совершенно секретных, мое ведомство в общих чертах уже разработало план систематического и повсеместноговнедрения в самую толщу и гущу народа особым образом подготовленных агентов, что позволит нам понять корни происходящего и, значит, принять меры к тому, чтобы ликвидировать зло в зародыше. Ничего себе зародыш, перебил его министр юстиции, оно вполне себе уже родилось. Ну, это просто выражение такое, с легчайшим налетом досады отвечал тот и продолжал: Пришла пора сообщить высокому собранию при условии опять же полнейшей и абсолютной конфиденциальности, что находящиеся в моем распоряжении службы — или лучше так: службы, подчиняющиеся моим распоряжениям, — не исключают, что истинные корни недавних событий могут тянуться за кордон, а то, что мы наблюдали, есть не более чем верхушка айсберга, то есть разветвленного международного заговора, направленного на дестабилизацию нашей страны и организованного, вероятно, анархистами, которые по причинам, покуда еще невыясненным, избрали нашу отчизну в качестве своей первой жертвы. Очень странно, заметил министр культуры, насколько мне известно, вернее, по сведениям, коими я располагаю, анархисты даже теоретически никогда не предполагали проводить акции такого характера и такого размаха. Весьма вероятно, саркастически ответствовал министр обороны, сведения, коими располагает дражайший коллега, относятся к идиллическому миру его дедов и бабок, а с тех пор, сколь бы странным это ему ни казалось, все довольно сильно переменилось, времена нигилистов, более или менее романтичных, более или менее кровожадных, канули и минули, а теперь перед нами — самый настоящий, неприкрытый терроризм, терроризм истый и чистый, принимающий весьма разнообразные обличья, но по сути всегда остающийсясамим собой. Поосторожней, воскликнул на это министр юстиции, не надо преувеличений и рискованных сближений, мне думается, что некорректнои, более того, вредно представлять терроризмом— да еще истым и чистым — появление в урнах пары-тройки незаполненных бюллетеней. Пары-тройки,пары-тройки, пробормотал министр обороны, изумлением вогнанный в столбняк, как можно считатьпарой-тройкой восемьдесят три процента голосов икак можно не понимать, что каждый такой бюллетень есть торпеда, всаженная нам в борт ниже ватерлинии. Вполне вероятно, что мои представленияоб анархизме безнадежно устарели, отвечал министр культуры, готов признать, что это так, однако же как ни далек я от того, чтобы считать себя специалистом в морских сражениях, знаю все же, что выше ватерлинии торпеда попасть и не может, устройство у нее такое. Министр внутренних дел вдруг как на пружине взвился над столом, явно собираясь заступиться за своего оборонного коллегу, обличить, быть может, столь явно обнаружившийся в совете министров дефицит политической эмпатии, но премьер отрывисто-звонким хлопком ладони по столу установил тишину и сказал как отрезал: Господа министры культуры и обороны смогутпродолжить свои ученые и столь увлекательные дебаты по окончании заседания, вне стен этого зала, являющегося, быть может, еще в большей степени, нежели парламент, самым средоточием демократической власти, я же позволю себе напомнить, что мы собрались здесь, чтобы принять решения, которые спасут страну, оказавшуюся перед лицом небывалого еще за всю нашу вековую историю кризиса, а потому считаю необходимым немедленно прекратить бессмысленные словопрения и праздные умствования, недостойные той ответственности, что легла нам на плечи, и несовместимые с ней. Он сделал паузу, которую никто не решился нарушить, и продолжил: Итак, я хочу с предельной ясностью довести до сведения господина министра обороны, что решение главы государства использовать на этом первом этапе преодоления кризиса план, разработанный соответствующими структурами министерства внутренних дел, не означает и никогда не будет означать, что мы окончательно и однозначно отказываемся объявлять столицу на осадном положении, ибо все здесь зависит от того, каково будет развитие дальнейших событий, реакция горожан, состояние умов и настроения в остальной стране, не всегда предсказуемое поведение оппозиции и особенно — в данной ситуации — ПЛ, которой до такой степени нечего терять, что она вполне способна поставить на карту то немногое, что у нее еще есть, и пойти ва-банк. Не думаю, что нас должна серьезно беспокоить партия, не сумевшая набрать и одного процента голосов, заметил министр внутренних дел, передернув пренебрежительно плечами. А вы их декларацию-то читали, спросил премьер. Читал, разумеется, я по должности обязан читать политические заявления, это моя прямая и святая обязанность, есть, разумеется, такие, кто держит штат помощников, чтоб они начальству разжевывали, а тому оставалось бы только глотать, но я — человек старого закала, доверяю только собственной голове, пусть даже и ошибусь. Вы позабыли, что министры — помощники главы правительства. И это честь для нас, господин премьер-министр, а разница — и огромная — состоит в том, что мы-то приносим вам уже переваренную пищу. Ладно, отставим пока гастрономию и пищеварительные процессы и вернемся к декларации ПЛ, чтовы об этом думаете. Думаю, что это неуклюже состряпано по старинному и наивному рецепту, гласящему, что если не можешь победить врага — присоединись к нему. А применительно к текущему моменту. А применительно к текущему моменту это значит — сумей создать впечатление, будто не твоиголоса — вроде как и твои. Пусть так, но нам надлежит глядеть в оба, этот трюк может произвести впечатление на граждан, тяготеющих к левым. Хоть мыпока толком и не знаем, что к чему, сказал министрюстиции, вижу, однако, что мы не хотим признаться, глядя друг другу в глаза и положа руку на сердце, что большая часть этих восьмидесяти трех процентов — это наши избиратели, наши и ПЦ, и нам бы стоило спросить себя, почему же они решили оставить бюллетени незаполненными, вот в чем, господа, истинная проблема, а вовсе не в том, насколько наивны или изощренны аргументы левых. В самом деле, отвечал премьер, вглядясь повнимательней, можно сказать, что наша тактика не больно-то отличается от тактики ПЛ, мы рассуждаем так — еслибольшинство этих голосов подано не за тебя, сделайвид, что и твои соперники их не получили. Иными словами, сказал сидевший на углу стола министр транспорта и связи, вляпались мы все в одно и тоже. Рассуждая в рамках чистой политики, не стал быторопиться со столь категоричными выводами, но не могу не признать, что доля истины в вашей реплике заключена, ответил премьер и закрыл заседание.

Поспешное введение чрезвычайного положения, воспринятое как самой судьбой посланный, самим царем Соломоном найденный выход, разрубило то