Выбор оружия. Последнее слово техники - Иэн Мензис Бэнкс - E-Book

Выбор оружия. Последнее слово техники E-Book

Иэн Мензис Бэнкс

0,0

Beschreibung

Классический (и, по мнению многих, лучший) роман из цикла о Культуре - в новом переводе! Единственный в библиографии знаменитого шотландца сборник (включающий большую заглавную повесть о Культуре же) - впервые на русском! Чераденин Закалве, родился и вырос вне Культуры и уже в довольно зрелом возрасте стал агентом Особых Обстоятельств "культурной" службы Контакта. Как и у большинства героев Бэнкса, в прошлом у него таится жутковатая тайна, определяющая линию поведения. Блестящий военачальник, Закалве работает своего рода провокатором, готовящим в отсталых мирах почву для прогрессоров из Контакта. В отличие от уроженцев Культуры, ему есть ради чего сражаться и что доказывать, как самому себе, так и окружающим. Головокружительная смелость, презрение к риску, неумение проигрывать — все это следствия мощной психической травмы, которую Закалве пережил много лет назад и которая откроется лишь в финале.

Sie lesen das E-Book in den Legimi-Apps auf:

Android
iOS
von Legimi
zertifizierten E-Readern
Kindle™-E-Readern
(für ausgewählte Pakete)

Seitenzahl: 857

Das E-Book (TTS) können Sie hören im Abo „Legimi Premium” in Legimi-Apps auf:

Android
iOS
Bewertungen
0,0
0
0
0
0
0



Оглавление

Выбор оружия. Последнее слово техники.
Выходные данные
Выбор оружия
Благодарности
Небольшая механическая поломка
Пролог
1 Хороший солдат
Глава первая
XIII
Глава вторая
XII
Глава третья
XI
Глава четвертая
Х
Глава пятая
2 Вылет на задание
IX
Глава шестая
VIII
Глава седьмая
VII
Глава восьмая
VI
Глава девятая
V
3 Воспоминание
Глава десятая
IV
Глава одиннадцатая
III
Глава двенадцатая
II
Глава тринадцатая
I
Глава четырнадцатая
Эпилог
Песня Закалве
Война не кончается
Пролог
Последнее слово техники
Дорога Черепов
Дар Культуры
Нечетный придаток
Преемник
Генеральная уборка
Единица хранения
Последнее слово техники
1. Извинения и обвинения
2. Сам здесь чужой
3. Беспомощный перед лицом твоей красоты
4. Ересиарх
5. Ты бы сделал это, если бы действительно любил меня
6. Нежелательный инопланетянин
7. Вероломство, или Несколько слов от автономника
Царап

Iain M. Banks

USE OF WEAPONS

Copyright © 1990 by Iain M. Banks

THE STATE OF THE ART

Copyright © 1991 by Iain M. Banks

All rights reserved

Перевод с английского Григория Крылова под редакцией Владимира Петрова (роман, рассказы), Олега Мороза (рассказ «Нечетный придаток»), Максима Немцова (рассказ «Царап»)

БэнксИ.М.

Выбор оружия. Последнее слово техники: роман, повесть, рассказы/Иэн М. Бэнкс; пер. с англ.Г. Крылова, О. Мороза, М. Немцова. — СПб. : Азбука, Азбука-Аттикус, 2016. — (Звез­ды новой фантастики).­

ISBN978-5-389-11590-3

16+

Классический (и, по мнению многих, лучший) роман из цикла о Культуре — в новом переводе! Единственный в библиографии знаменитого шотландца сборник (включающий большую заглавную повесть о Культуре же) — впервые на русском!

Чераденин Закалве родился и вырос вне Культуры и уже в довольнозрелом возрасте стал агентом Особых Обстоятельств «культурной» служ­бы Контакта. Как и у большинства героев Бэнкса, в прошлом у него скрыта жутковатая тайна, определяющая линию поведения. Блестящий военачальник, Закалве работает своего рода провокатором, готовящим в отсталых мирах почву для прогрессоров из Контакта. В отличие от уроженцев Культуры, ему есть ради чего сражаться и что доказывать, как самому себе, так и окружающим. Головокружительная смелость, презрение к риску, неумение проигрывать — все это следствия мощной психической травмы, которую Закалве пережил много лет назад и которая откроется лишь в финале.

© Гр. Крылов, перевод, 2016

© О. Мороз, перевод, 2016

© М. Немцов, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016 Издательство АЗБУКА®

Мик посвящается

Благодарности

Вину за все я возлагаю на Кена Маклеода. Это ему пришла в голову мысль выманить на поле битвы заслужившего отставку старого воина; упражненияпо избавлению от лишнего веса тоже предложил он.

Небольшая механическая поломка

Закалве наконец свободен; Ленивые дымы над городом,Темные червоточины в воздухе, где был эпицентр взрыва. Сказали они тебе то, что ты хотел услышать? Или, промокший до костей на бетонном острове — Крепости среди потопа, — Ты шел среди разбитых машин И трезвым взглядом оценивал Орудия другой войны: Изношенная душа, изношенные механизмы. Машина, корабль, самолет, Ракета, беспилотник — вот твои игрушки. Иносказательно изобразил ты возвращение свое, Макая кисть то в кровь, то в слезы других людей; Неуверенное, поэтичное восхождение Благодаря простой и жалкой милости. И те, кто нашел тебя, Взял и переделал («Ну, мой мальчик, теперь ты имеешь дело с нами,

ножевыми ракетами,

С нашей скоростью и стремительностью,

с нашей кровавой тайной:

Путь к сердцу мужчины лежит через его грудь!»), Они считали — ты игрушка в их руках, Дикий найденыш, реликт прошлого, Полезный, ибо утопия почти не рождает воинов.

Но ты-то знал, что можешь Смять любой план. И, играя всерьез в нашу игру, Проник в секреты наших починочных работ, Наших своенравных желез, Найдя в костях свою собственную истину.

Эти тепличные жизни Улавливаются не плотью, И то, что мы только знали, Ты чувствовал Сердцевиной своих измененных клеток.

Расд-Кодуреса Дизиэт Эмблесс Сма да’Маренхайд.

Пролог

— Скажи мне, что такое счастье?

— Счастье? Счастье... это проснуться ярким весенним утром после упоительной первой ночи, проведенной с прекрасной... страстной... серийной убийцей.

— ...Черт побери, и это все?

Бокал в его пальцах выглядел пойманным зверьком, излучавшим свет. Жидкость того же цвета, что и его глаза, лениво плескалась внутри, в сиянии солнечных лучей, под взглядом, устремленным сквозь полуопущенные веки. Поблескивающая поверхность напитка посылала на его лицо зайчики — прожилки жидкого золота.

Он опрокинул содержимое бокала в рот и в ожидании реакции организма принялся разглядывать стекло. В горле стало жечь, и в глазах как будто бы тоже — от света. Он осторожно и неторопливо покрутил бокал в руке, явно очарованный неровностью отшлифованных участков и шелковистой гладкостью непротравленных граней. Стекло сверкало, как сотня крохотных радуг. Тоненькие нити пузырьков в стройной ножке отливали золотом на фоне голубого неба, закручиваясь в двойную желобчатую спираль.

Он медленно опустил бокал, и его взгляд упал на безмолв­ный город. Прищурившись, он смотрел поверх крыш, шпилей и башен, поверх куп деревьев в редких и пыльных парках, и дальше, поверх зубчатой городской стены — туда, где под яс­ным небом в зыбком мареве лежали бледные поля и подернутые голубоватой дымкой холмы.

Не отрывая глаз от этой картины, он внезапно дернул рукой и бросил бокал через плечо в прохладный темноватый зал. Бокал исчез, затем раздался звон стекла.

— Ты урод, — сказал через несколько секунд чей-то го­лос, звучавший приглушенно и в то же время невнятно. — Я думал, это тяжелая артиллерия. Чуть не обделался. Ты хочешь, чтобы тут все было в дерьме?.. О черт, я еще и порезался...­ кровь идет.

Последовала еще пауза.

— Ты слышишь?

Затем приглушенный, невнятный голос зазвучал чуть громче:­

— У меня кровь идет. Ты хочешь, чтобы тут все было в дерьме и благородной крови?

Раздались скрежет и звяканье, потом настала тишина.

— Ты поганец, — заключил голос.

Молодой человек на балконе отвернулся от притягивав­шего его взгляд города и, чуть пошатываясь, направился в гулкий, прохладный зал. Он шагал по тысячелетней мозаике: пол недавно покрыли прозрачной износостойкой пленкой, чтобы защитить крохотные кусочки керамики от разрушения. В цент­ре зала стоял массивный резной банкетный стол, окруженный стульями. Вдоль стен расположились столы поменьше, низкие комоды и высокие буфеты — все массивные, из такого же темного дерева.

Некоторые стены были расписаны выцветшими, но до сих пор впечатляющими фресками, в основном на батальные сюжеты. На других стенах, выкрашенных в белый цвет, висело старое оружие, собранное в некое подобие мандал, — сотни пик, ножей, мечей и щитов, копий и булав, стрел и бол1. Щербатые лезвия, расположенные в виде огромных завитков, торчали, словно обломки, оставшиеся после невероятно симмет­ричных взрывов. Ржавеющие стволы многозначительно целились друг в дружку над каминами с заглушенной трубой.

На стенах висели одна-две блеклые картины и потрепанные гобелены, но свободного места еще вполне хватало. Косые солнечные лучи падали на мозаичный пол и дерево сквозь цветные стекла в высоких треугольных окнах. Белые каменные стены наверху заканчивались красными пилястрами, которые поддерживали громадные черные балки из дерева. Те перекрывали зал во всю его длину — гигантский навес из прямоугольных пальцев.

Молодой человек пинком перевернул старинный стул и рух­нул на него.

— Что еще за благородная кровь? — спросил он, положив одну руку на огромный стол; затем поднял другую руку и провел ею по голове, словно приглаживая густые длинные волосы, хотя и был побрит наголо.

— Э? — отозвался голос.

Казалось, он доносится из-под громадного стола, за которым сидел молодой человек.

— Что за аристократические связи были у тебя, старый пьяница?

Молодой человек потер кулаками глаза, потом принялся ладонями массировать щеки. Последовало долгое молчание.

— Ну, один раз меня укусила принцесса.

Молодой человек поднял взгляд на потолочные балки и фыркнул.

— Недостаточное доказательство.

Он поднялся, снова пошел на балкон, взял бинокль, лежавший на перилах, поднес к глазам и неодобрительно щелкнулязыком. Нетвердым шагом подошел к окну, прислонился к ра­ме, обретя устойчивость, снова поднес бинокль к глазам и покрутил кольца настройки — но потом, тряхнув головой, вернул­ прибор на перила. Затем прислонился к стене, скрестил руки на груди и устремил взгляд на город.

Тот выглядел испеченным — бурые двускатные крыши и грубоватые торцовые стены, точно корки и краюхи хлеба; пыль, точно мука.

И вдруг из-за нахлынувших воспоминаний город, что ­виднелся сквозь горячий, дрожащий воздух, мигом посерел, потом потемнел. Он увидел перед собой другие крепости (обреченный палаточный лагерь внизу, на плацу, и стекла, дребезжащие в рамах; молоденькую девушку — теперь уже мерт­вую, — которая свернулась на стуле в башне Зимнего дворца). Невзирая на жару, его пробрала дрожь, и он прогнал воспоминания.

— А у тебя?

Молодой человек повернулся в сторону зала.

— Что у меня?

— У тебя были... гмм... связи с... ну, с благородными?

Молодой человек внезапно посерьезнел.

— Когда-то... — начал было он, но запнулся, помолчал и через несколько секунд продолжил: — Когда-то я знал одну... она была почти принцессой. И некоторое время я носил часть ее в себе.

— Повтори-ка, что ты сказал. Ты носил...

— Часть ее в себе. Некоторое время.

Пауза. Потом вежливо:

— Не правильнее ли сказать наоборот?

Молодой человек пожал плечами:

— Это были странные отношения.

Он снова повернулся к городу в поисках дыма, людей, животных — чего угодно, лишь бы оно двигалось, но город застыл на месте, как задник декорации. Двигался только воздух, и все казалось подернутым рябью.

Он подумал о том, можно ли сделать подрагивающий задник, чтобы получился такой же эффект, — но тут же прогнал эту мысль.

— Видишь что-нибудь? — прогрохотал голос из-под стола.

Ничего не ответив, молодой человек почесал грудь под рубашкой и распахнутым мундиром — генеральским, хотя сам он генералом не был.

Он снова отошел от окна и взял большой кувшин с одного из низких столиков у стены. Подняв кувшин над собой, он осторожно наклонил его, закрыв глаза и запрокинув голову. Воды внутри не было, и ничего не случилось. Молодой человек вздохнул, окинул взглядом изображение старого парусника на кувшине и осторожно вернул сосуд на стол — ровно на то же место, откуда взял.

Тряхнув головой, он повернулся, сделал несколько шагов, забрался на широкую полку одного из двух гигантских каминов­ и принялся внимательно разглядывать древнее оружие, висевшее на стене, — большое ружье с раструбом на конце ствола, разукрашенным прикладом и открытым ударным механизмом.­Он попытался снять мушкетон со стены, но тот держался креп­ко — не оторвать. Вскоре он оставил попытки и спрыгнул на пол, пошатнувшись, но не потеряв равновесия.

— Видишь что-нибудь? — с надеждой спросил голос.

Молодой человек осторожно прошел в угол зала, где располагался длинный резной буфет. На нем и рядом с ним, занимая немалую часть пола, стояло множество бутылок. Молодой человек перебрал несколько: почти все были битые или пус­тые, но одна все же оказалась полной и целой. Осторожно сев на пол, он отбил горлышко о ножку стула и вылил себе в рот ту часть содержимого, что не успела пролиться ему на одежду или на пол. Он поперхнулся, закашлялся, поставил бутылку, пнул ее, и та отлетела под буфет.

Он направился в другой угол зала, где громоздились одежда и оружие, вытащил одну винтовку из-под груды ремней, рукавов и патронташей, осмотрел и бросил на пол. Раскидав несколько сотен опустошенных небольших магазинов, он достал еще одну винтовку; но и эта в итоге оказалась на полу. Тогда он вытащил еще две, осмотрел, одну закинул на плечо, а другую положил на сундук, покрытый грубой материей, и продолжил перебирать оружие. Скоро на его плечах уже висели три винтовки, а сундука почти не стало видно под всякими железками. Оружие с сундука он сунул в прочную сумку, покрытую масляными пятнами, и бросил ее на пол.

— Нет, — сказал он.

В это время послышался непонятный низкий гул — неизвестно откуда; но рождался он скорее на земле, чем в воздухе. Голос из-под стола что-то пробормотал.

Молодой человек подошел к окну, положил автоматы на пол и постоял, глядя в окно.

— Эй! — окликнул его голос из-под стола. — Помоги мне вылезти. Я под столом.

— А что ты делаешь под столом, Куллис? — спросил мо­лодой человек, становясь на колени, чтобы осмотреть оружие. Он постукивал по индикаторам, крутил циферблаты, поправлял установки, прищуренным глазом заглядывал в прицелы.

— Что делаю, что делаю — всего помаленьку, сам знаешь.

Молодой человек улыбнулся и подошел к столу. Пошарив под ним одной рукой, он вытащил крупного краснолицего мужчину в слишком большом для него фельдмаршальском мундире, с ежиком седых волос на голове и искусственным глазом. Молодой человек помог ему подняться. Тот неуве­ренно выпрямился, потом осторожно стряхнул с мундира ос­колки стекла и поблагодарил молодого человека медленным кивком.

— А который теперь час? — спросил он.

— Что? Слова жуешь — ничего не понять.

— Время. Который теперь час?

— Сейчас день.

— Ага. — Крупный мужчина понимающе кивнул. — Я так и думал.

Куллис проводил взглядом молодого человека, который вернулся к окну и отобранному оружию. Потом он тяжело зашагал к столику, на котором стоял большой кувшин с изображением старого парусника. Слегка покачиваясь, Куллис поднял кувшин, опрокинул его над головой, моргнул, отер лицо руками и поднял воротник мундира.

— Ну вот, — сказал он, — так-то лучше.

— Ты пьян, — бросил ему молодой человек, продолжая заниматься оружием.

Куллис взвесил его слова.

— Тебе почти удалось сделать так, чтобы это прозвучало критически, — с достоинством ответил он, постучал по искусственному глазу и поморгал им.

Затем он с нарочитой неторопливостью повернулся к дальней стене и уставился на фреску, изображавшую морское сражение. Внимание его в особенности привлек большой корабль — Куллис, казалось, даже слегка сжал челюсти.

Голова его откинулась назад. Негромкий кашель, взвизг, короткий разрыв — и в трех метрах от корабля на стене рассыпалась большая напольная ваза, оставив облачко пыли. Седоволосый печально покачал головой и снова постучал по искусственному глазу.

— Что ж, правильно, — сказал он. — Я пьян.

Молодой человек встал, держа выбранные им винтовки, и повернулся к Куллису:

— Будь у тебя два глаза, в них бы двоилось. На, лови.

Он кинул одну из винтовок Куллису, который вытянул руку, чтобы поймать оружие, — в тот самый момент, когда оно стукнулось о стену позади него и упало на пол.

Куллис мигнул.

— Залезу-ка я лучше обратно под стол, — объявил он.

Молодой человек подошел к нему, подобрал винтовку, снова проверил ее и протянул пожилому, помогая его большим­ рукам обхватить длинный предмет. Потом он подвел Куллиса к груде оружия и одежды.

Пожилой был выше молодого. Оба его глаза, нормальный и искусственный (на самом деле — микропистолет), смотрели на молодого, который вытащил из груды пару патронташей и накинул их на плечи Куллиса. Тот посмотрел на него. Молодой человек, скорчив гримасу, протянул руку и повернул лицо Куллиса в другую сторону, потом вытащил из нагрудного кармана фельдмаршальского мундира нечто похожее на бронированную глазную повязку (оно действительно оказалось бро­нированной повязкой). Аккуратно наложив повязку, он затянул ее на коротко стриженных седых волосах.

— Боже мой! — выдохнул Куллис. — Я ослеп!

Молодой человек снял повязку и затянул ее с другой сто­роны.

— Прошу прощения. Не тот глаз.

— Так-то лучше. — Пожилой подтянулся и глубоко вздохнул. — Ну так где эти выродки?

Голос его по-прежнему звучал невнятно — так, что возникало желание откашляться.

— Не вижу. Наверное, еще не вошли. Вчерашний дождь прибил пыль.

Молодой человек сунул Куллису еще одну винтовку.

— Выродки.

— Да, Куллис.

К винтовкам, лежавшим на согнутой руке пожилого, добавились две коробки с патронами.

— Грязные выродки.

— Верно, Куллис.

— Это... Гмм, знаешь, я не прочь выпить.

Куллис качнулся и посмотрел на оружие в своих руках, явно пытаясь понять, откуда оно взялось.

Молодой человек повернулся, чтобы вытащить еще несколь­ко винтовок из груды, но, услышав у себя за спиной сильный грохот, передумал.

— Черт, — пробормотал Куллис с пола.

Молодой человек подошел к буфету, уставленному бутылками, взял столько полных, сколько сумел найти, и вернулся туда, где под кучей винтовок, коробок, патронташей и обломков банкетного стула мирно посапывал Куллис. Разбросав кучу, он расстегнул пару пуговиц на фельдмаршальском мундире Куллиса и засунул под него бутылки.

Тот открыл глаз и несколько секунд наблюдал за происходящим.

— Который час, ты сказал?

Молодой наполовину застегнул на нем мундир.

— Думаю, уже пора.

— Гмм, что ж, справедливо. Тебе лучше знать, Закалве.

И Куллис снова закрыл глаз.

Молодой человек, которого Куллис назвал Закалве, быстро подошел к концу большого стола, покрытому сравнительно чистым одеялом. Там лежала большая, солидная винтовка. Он взял ее, вернулся к большому, несолидному человеку, храпевшему на полу, ухватил его за воротник и потащил за собой к дверям в конце зала. По пути он остановился, подобрал сумку в масляных пятнах — ту самую, в которую недавно свалил отобранное оружие, — и повесил на плечо.

На полпути до двери Куллис проснулся и уставился на него снизу вверх нормальным глазом. Взгляд его был мутен.

— Эй!

— Чего тебе, Куллис? — проворчал тот и протащил его еще метра два.

Куллис оглядел тихий белый зал, ползущий мимо него.

— Все еще думаешь, что они будут обстреливать это место?

— Ммм-гмм.

Седоволосый тряхнул головой.

— Не, — сказал он и, глубоко вздохнув, прибавил: — Не будут.

Куллис тряхнул головой.

— Никогда, — закончил он.

— Сейчас убедишься, — пробормотал молодой человек, оглядываясь.

Но пока что везде стояла тишина. Добравшись до дверей, он пинком распахнул их. Лестница, которая вела к заднему аван­залу, а оттуда — во внутренний дворик, была из сверкающего зеленого мрамора, обрамленного агатом. Он начал спускаться — бутылки и оружие позвякивали, винтовка болталась наплече, — таща Куллиса вниз по лестнице. Каблуки Куллиса сту­кались о ступеньки, оставляя царапины.

На каждой ступеньке тот кряхтел, а один раз невнятно пробормотал: «Поосторожнее, женщина». Молодой человек остановился и посмотрел на старика, который вдруг захрапел; из уголка его рта стекала слюна. Молодой человек покачал головой и продолжил спуск.

На третьей площадке он остановился, чтобы выпить, оставив Куллиса храпеть и дальше; решив, что достаточно подкрепился, он продолжил спуск. Он еще облизывал губы и только-только успел ухватить Куллиса за ворот, когда раздался свист.Свист постепенно усиливался и становился выше по тону. Мо­лодой человек бросился на пол и наполовину прикрыл себя Куллисом.

Взрыв прогремел так близко, что треснули несколько высоких окон и повалилась штукатурка, элегантно пролетев через треугольные световые клинья и просыпавшись легким градом на лестницу.

— Куллис!

Он снова ухватил своего товарища за ворот и заспешил даль­ше по лестнице.

— Куллис! — прокричал он снова, поворачиваясь на площад­ке и чуть не падая с ног. — Куллис, старый хрен! Давай проди­рай глаза!

Еще один воющий звук вспорол воздух; все здание сотряс­лось от взрыва, наверху вылетело окно. На лестницу посыпались стекла и штукатурка. Полупригнувшись и продолжая тащить Куллиса, он проковылял по следующему пролету, сыпля проклятиями.

— КУЛЛИС! — заорал он, таща старика мимо пустых альковов и изящных фресок с пасторальными сценами. — Задница ты старая! Куллис, ПРОСНИСЬ!

Он миновал еще одну лестничную площадку. Оставшиеся бутылки оглушительно звенели, большая винтовка выбивала куски из декоративных панелей. Снова свист. Он упал лицом вниз, лестница задрожала под ним, сверху посыпалось стекло, все вокруг стало белым от пыли. Он поднялся и увидел, что Куллис сидит, стряхивая с груди куски штукатурки и протирая нормальный глаз. Следующий взрыв прогремел на некотором отдалении от них.

Куллис, выглядевший совершенно несчастным, помахал рукой, отгоняя пыль.

— Это не туман. А гремел не гром, верно?

— Верно! — прокричал молодой человек, спеша вниз.

Куллис откашлялся и поплелся следом.

Когда молодой человек вышел во двор, снова стали рваться снаряды. Один ударил слева от него, когда он выходил из дворца. Он прыгнул в полугусеничный автомобиль и попытался его завести. Снаряд разнес крышу королевских апартаментов. Во двор посыпались куски плитки и черепицы, которые про­изводили собственные взрывчики, так что в воздух поднимались облачка пыли. Одной рукой молодой человек прикрыл голову, а другой рукой стал шарить перед пассажирским си­деньем в поисках шлема. Большой кусок штукатурки отскочил от капота открытой машины, оставив заметную вмятину и подняв облако пыли.

— Черррт! — выкрикнул он, найдя наконец шлем, который напялил себе на голову.

— Грязные вырод... — завопил Куллис.

Он споткнулся перед автомобилем и растянулся в пыли, потом выругался и кое-как залез внутрь. Последовал еще один взрыв и еще один, в покоях слева от них.

Облака пыли, поднятой снарядами, висели перед фасадами зданий. Солнечные лучи, обрамляя тень светом, высекли гигантский клин посреди двора, где царил хаос.

— Я-то думал, что они примутся за здания парламента, — тихо сказал Куллис, рассматривая догорающий грузовик на другом конце двора.

— А они не стали этого делать!

И с громким криком он снова ударил по стартеру.

— Ты оказался прав, — вздохнул Куллис с озадаченным видом. — Так на что мы спорили?

— Какая разница? — заорал он, нанося удары ногой куда-то под торпедо.

Двигатель ожил.

Куллис стряхнул хлопья штукатурки с волос. Его товарищ тем временем застегнул на себе шлем и протянул ему другой. Куллис с облегчением взял шлем и начал обмахивать им лицо, поглаживая грудь в районе сердца, — так, словно желал при­ободрить себя. Потом он оторвал руку от груди, недоуменно созерцая теплую красную жидкость на ладони.

Двигатель заглох. Куллис услышал, как его спутник выругался и снова ударил по стартеру. Двигатель закашлялся и кое-как затарахтел под свист снарядов.

Куллис разглядывал сиденье под собой. Несколько взрывов, поднявших столбы пыли, на сей раз прогремели чуть подальше. Автомобиль сотрясся.

Сиденье под Куллисом было залито красной жидкостью.

— Врача! — закричал он.

— Что?

— Врача! — Голос Куллиса перекрыл звук очередного взрыва; он держал перед собой свою ладонь, всю в красном. — Закалве! Я ранен!

Нормальный глаз Куллиса расширился от страха, рука тряс­лась. Молодой человек раздраженно стукнул его по руке.

— Это вино, кретин.

Он подался вперед, вытащил бутылку из-под мундира Куллиса и бросил ему на колени. Куллис изумленно уставился на нее.

— Вот как, — сказал он. — Хорошо.

Он заглянул себе под мундир и осторожно извлек оттуда несколько осколков.

— А я-то удивлялся, что он стал так хорошо на мне сидеть, — пробормотал он.

Внезапно двигатель заработал устойчиво и заревел, словно разозлившись на сотрясаемую землю и клубы пыли. От взрывов в саду бурые комья земли и отколотые куски от статуй полетели в стену, ограждавшую двор, а потом градом просыпались вокруг машины.

Молодой человек подергал рычаг коробки передач. Наконец­ передача включилась и машина рванулась вперед, отчего они с Куллисом чуть не вывалились наружу. Автомобиль вы­ехал со двора на пыльную дорогу. Несколько секунд спустя боль­шая часть зала обвалилась — артиллеристы пристрелялись и положили точно в цель с десяток тяжелых снарядов. Стены обрушились прямо во двор, наполняя его, вместе с прилегающим пространством, кусками дерева, кирпичами и новыми облаками пыли.

Куллис поскреб голову и что-то пробормотал в шлем, куда его только что вырвало.

— Выродки, — сказал он.

— Верно, Куллис.

— Грязные выродки.

— Да, Куллис.

Автомобиль завернул за угол и с ревом понесся в сторону пустыни.

1Бола — индейское метательное оружие: каменный шар, прикрепленный к ремню.

Глава первая

Она шла через турбинный зал, окруженная постоянно меняющейся по составу толпой друзей, поклонников и животных, — туманность, центром которой была она сама, — разговаривала с гостями, отдавала распоряжения персоналу, делала предложения и комплименты самым разным артистам. Гулкое пространство над древними сверкающими машинами, что безмолвно расположились среди ярко разодетых гостей, наполня­лось музыкой. Она грациозно поклонилась и улыбнулась проходящему мимо адмиралу, поднесла к носу изящный черный цветок и вдохнула его головокружительный аромат.

Два гральца у ее ног подпрыгнули, скуля и пытаясь опереться передними лапами на ее вечернее платье; лоснящиеся морды потянулись к цветку. Нагнувшись, она легонько постучала их по носу цветком, и животные снова опустились на пол, чихая и тряся головами. Люди вокруг нее рассмеялись. Она на­клонилась — платье встало колоколом — и погладила одного из гральцев, потрепав его большие уши. Потом она подняла взгляд на мажордома, который почтительно приблизился к ней, протиснувшись сквозь толпу.

— Да, Майкрил? — обратилась она к нему.

— Фотограф из «Системного времени», — тихо подсказал мажордом.

Он выпрямился одновременно с женщиной, и его подбородок оказался на уровне ее обнаженных плеч.

— Признал поражение? — улыбнулась она.

— Видимо, так. Просит аудиенции.

Она рассмеялась:

— Хорошо сказано. Сколько у нас есть на этот раз?

Мажордом подошел к ней чуть поближе, нервно глядя на одного из гральцев, заворчавших при его приближении.

— Тридцать две кинокамеры и больше сотни фотоаппаратов.

Она заговорщицки склонилась к уху мажордома:

— Не считая тех, что нашли на гостях.

— Именно так.

— Я приму его... Или ее?

— Его.

— Я приму его позже. Скажите ему, что через десять минут, а мне напомните через двадцать. В западном атриуме.

Она посмотрела на платиновый браслет — свое единственное украшение. Распознав рисунок сетчатки, крохотный проек­тор, замаскированный под изумруд, направил прямо в ее глаза два световых конуса с голографическим планом старой электростанции.

— Слушаюсь, — сказал Майкрил.

Она прикоснулась к его руке и прошептала:

— Мы ведь направляемся в дендрарий, да?

Мажордом едва заметно кивнул. Она с сожалением поверну­лась к окружающим ее людям, сложив руки, словно в мольбе:

— Прошу прощения. Я должна вас оставить ненадолго.

Улыбнувшись, она склонила голову набок.

— Здравствуйте. Привет. Рада видеть. Как дела?

Они быстро пробирались сквозь толпу, мимо серых радуг наркопотоков и плещущихся винных фонтанов. Шурша юбками, она шла впереди, быстро шагая на своих длинных ногах, — мажордом едва поспевал за ней. Она приветственно махала рукой тем, кто здоровался с ней, — министрам и теневым министрам, иностранным знаменитостям и атташе, медиазвездам­ самых разных убеждений, революционерам и адмиралам, круп­ным промышленникам и коммерсантам, владельцам акций их компаний, богатым до неприличия. Гральцы лениво пощелки­вали зубами у ступней мажордома, их когти неуклюже скользили по полированному слюдяному полу. Наконец, ступив на один из множества бесценных ковров турбинного зала, они по­неслись вперед.

На ступеньках, ведущих в дендрарий, — скрытый за кор­пусом самого восточного из генераторов, так что из главного зала его не было видно, — она помедлила, поблагодарила мажордома, отогнала гральцев, пригладила безупречно уложенные волосы, расправила и без того идеально сидевшее на ней платье, удостоверилась, что единственный белый камень располагается точно по центру черного стоячего воротничка. Затем она принялась спускаться к высоким дверям дендрария.

Один из гральцев заскулил с верхней ступени, подпрыгивая на передних ногах; глаза его слезились. Она раздраженно посмотрела наверх:

— Фу, Прыгун! Пошел вон!

Животное опустило голову и, засопев, поплелось прочь.

Она тихо закрыла за собой дверь, погружаясь в тишину дендрария, где буйствовала зелень.

Снаружи, за стеклами высокого полукупола, царила черная ночь. На высоких столбах внутри дендрария горели маленькие яркие огоньки, и глубокие неровные тени от столбов падали на тесно растущие растения. В теплом воздухе стоял запах земли и живицы. Она глубоко вздохнула и пошла в дальний конец дендрария.

— Привет.

Мужчина быстро повернулся и увидел, что она стоит за его спиной со скрещенными руками, прислонясь к осветительному столбу и улыбаясь глазами и губами. Глаза и волосы ее были­ иссиня-черными, кожа чуть-чуть отливала желтизной, и она выглядела стройнее, чем в новостях, поскольку на видео выглядела довольно приземистой, несмотря на свой рост. Мужчи­на был высок, очень строен и по-старомодному бледен; большинство людей решили бы, что его глаза посажены слишком близко друг к другу.

Он посмотрел на листик с тонкой сетью прожилок, который все еще держал в хрупкой с виду руке. Потом, неопределен­но улыбнувшись, он выпустил лист, вышел из куста с пышными­ цветками, который обследовал, и сконфуженно потер ладони.

— Извините, я... — начал он, нервно жестикулируя.

— Все в порядке, — сказала она, протягивая руку и обмени­ваясь с ним рукопожатием. — Вы Релстох Суссепин?

— Гмм... да, — сказал он, явно удивленный.

Осознав, что все еще держит ее руку, он совсем смутился и отпустил ее пальцы.

— Дизиэт Сма.

Она чуть-чуть поклонилась — очень медленно, не сводя с него глаз. Ниспадавшие на плечи волосы всколыхнулись.

— Да, я, конечно же, знаю. Гмм... рад познакомиться.

— Хорошо. — Она кивнула. — Я тоже рада. Я слышала ваши сочинения.

— Вот как? — Лицо его по-мальчишески озарилось от удовольствия, и он хлопнул в ладоши, казалось, незаметно для са­мого себя. — Это очень...

— Я ведь не сказала, что мне понравилось, — сказала она, улыбаясь теперь только половиной рта.

— Вот как.

(Удрученно.)

«До чего жестоко».

— Нет, на самом деле мне очень понравилось, — сказала она, и внезапно на ее лице появилось выражение веселого — даже заговорщицкого — раскаяния.

Суссепин рассмеялся, и она почувствовала, как что-то в ней успокоилось. Все должно быть в порядке.

— Вообще-то, я удивился, получив приглашение, — признался он, и его глубоко посаженные глаза ярко засветились. — Тут все, кажется, такие... — продолжил он, пожав плечами, — важные персоны. Вот почему я...

Суссепин смущенно махнул в сторону растения, которое только что рассматривал.

— По-вашему, сочинители музыки не относятся к важным персонам? — спросила женщина с легким упреком.

— Ну... в сравнении со всеми этими политиками, адмиралами и предпринимателями... если говорить о власти, которой они обладают... А я даже не очень известен как сочинитель. Другое дело — Савнтрейг, или Кху, или...

— Да, они очень хорошо сочинили свои карьеры, тут со­мнений нет, — согласилась женщина.

Он помолчал несколько мгновений, хохотнул и опустил глаза. Его красивые волосы сверкали в свете фонаря на мачте. Теперь настал ее черед рассмеяться вслед за ним. Может быть, следует сразу же упомянуть о вознаграждении? Не стоит оставлять это до следующей встречи, когда она сузит круг приглашен­ных — пусть прямо сейчас приглашенные и пребывали вдалеке от них — и тот станет более приятельским... И до интимного свидания — еще позднее, когда она будет наверняка знать, что он пленен, — оставлять это тоже не стоит.

Да и зачем тянуть? Именно такой ей и нужен. Но с другой стороны, после насыщенной дружбы все вышло бы гораздо острее. Долгий, утонченный обмен все более и более сокровен­ными признаниями; проведенные вместе часы, которых становится все больше; томный, затягивающий танец взаимного тяготения — сближаться и расходиться, сближаться и расходить­ся, сплетаясь все теснее, пока неспешное кружение не увенчается всепоглощающим пожаром.

Он заглянул ей в глаза:

— Вы мне льстите, госпожа Сма.

Женщина выдержала его взгляд, чуть подняв подбородок, остро ощущая тончайшие оттенки своей речи, тщательно переведенной на телесный язык. Теперь выражение лица Суссепина вовсе не казалось ей ребяческим; глаза мужчины напоми­нали камень на ее браслете. У нее слегка закружилась голова, она глубоко вздохнула.

— Гмм.

Сма замерла.

Хмыканье прозвучало позади и чуть сбоку от нее. Она увидела, как метнулся взгляд Суссепина.

Поворачиваясь, Сма напустила на себя безмятежный вид и наконец вперилась взглядом в серо-белый корпус автономника — так, словно пыталась просверлить в нем дыры.

— Что? — сказала она голосом, который мог бы протравить­ сталь.

Автономник был размером с небольшой чемодан, да и формой очень его напоминал. Он подплыл почти вплотную к лицу женщины.

— Неприятности, красавица, — сказал он и резко подался в сторону, наклонив корпус. Можно было подумать, что он созерцает чернильное небо за стеклянной полусферой.

Сма уставилась в кирпичный пол, сложив губы трубочкой и позволив себе лишь едва заметно тряхнуть головой.

— Господин Суссепин. — Она улыбнулась, разведя руками. — Мне очень досадно, но... прошу вас...

— Конечно.

Он уже двинулся с места и быстро прошел мимо нее, кивнув на ходу.

— Может быть, нам удастся поговорить попозже, — добавила она.

Суссепин повернулся, продолжая двигаться задом наперед.

— Да. Я бы... с удоволь...

Вдохновение, казалось, покинуло его, и Суссепин, опять нервно кивнув, быстро пошел к дверям в дальнем конце дендрария. Больше он не оборачивался.

Сма повернулась к автономнику, который что-то невинно напевал и, видимо, изучал ярко раскрашенный цветок, сунув в него тупоносое рыло. Заметив, что Сма изменила позу, автономник повернулся к ней. Та стояла, расставив ноги и упершись­ кулаком в бедро.

— Значит, «красавица»?

Аура автономника вспыхнула оранжевым и серо-стальным — смесь раскаяния и недоумения, впрочем неубедительная.

— Не знаю, Сма... как-то вырвалось. Звучит хорошо.

Сма пнула засохшую ветку и сердито уставилась на автономника:

— Ну?

— Вам это не понравится, — тихо сказал тот, чуть отступая. Аура его печально потемнела.

Сма задумалась. Несколько секунд она смотрела в сторону. Плечи ее внезапно опустились, и она уселась на корень дерева. Вечернее платье собралось в складки.

— Что-то с Закалве?

Аура автономника засветилась всеми цветами радуги в знак удивления. Сма даже подумала, что, может, машина изумилась­ вполне искренне.

— Боже мой! Да как же вы догада...

Женщина отмахнулась от него:

— Не знаю. По тону. Человеческая интуиция...

Значит, опять. Жизнь становилась слишком уж развеселой. Сма закрыла глаза и прислонилась головой к грубому темному стволу.

— Итак? — сказала она.

Автономник Скаффен-Амтискав опустился до уровня ее плеча и остановился. Сма посмотрела на него.

— Нужно его вернуть, — сказал автономник.

— Я думала об этом, — вздохнула Сма, стряхивая насекомое, которое уселось ей на плечо.

— Что ж, согласен. Боюсь, ничто другое не сработает. Толь­ко его личное присутствие.

— Да. А мое личное присутствие — оно необходимо?

— Таково... общее мнение.

— Замечательно, — кисло проговорила Сма.

— Вы хотите услышать все остальное?

— Разве это будет приятнее?

— Не то чтобы очень.

— Черт! — Сма хлопнула ладонями по коленям и погладила их. — Ладно, выкладывайте все сразу.

— Вам придется уехать завтра.

— Ах, да бросьте вы! — Она закрыла лицо руками, потом подняла глаза. Автономник играл веточкой. — Вы шутите.

— Боюсь, нет.

— А как же все это? — Она показала на двери турбинного зала. — Как же мирная конференция? Как же это отребье, люди с потными ладонями и глазами-бусинками? Что — три года работы коту под хвост? Как же вся эта долбаная планета?..

— Конференция будет продолжаться.

— Да, конечно, но что с моей «центральной ролью» на конференции?

— Понимаете, — сказал автономник, поднося веточку к чув­ствительной полосе на передней части корпуса, — дело в том...

— Нет-нет.

— Слушайте, я знаю, вам это не нравится...

— Нет, автономник, дело не в этом...

Сма внезапно встала и пошла к стеклянной стене, остановилась, вглядываясь в ночь.

— Диз... — произнес автономник, подплывая поближе.

— Я вам не Диз.

— Сма... это же не по-настоящему. Это же будет дублерша — электронная, механическая, электрохимическая, химическая. Машина. Машина, управляемая Разумом, неодушевлен­ная материя. Не клон и не...

— Я знаю, что это будет, автономник, — сказала она, сцеп­ляя пальцы за спиной.

Автономник подплыл поближе и легонько обнял ее за плечи своим полем. Сма стряхнула его поле и опустила глаза.

— Нам нужно ваше разрешение, Дизиэт.

— И об этом я тоже знаю.

Она устремила взгляд к звездам, невидимым не только из-за туч, но и из-за огней дендрария.

— Если хотите, то, само собой, можете остаться здесь. — Голос автономника звучал тяжело и укоризненно. — Мирная конференция — дело, конечно, важное... нужен посредник, чтобы устранять противоречия. Обязательно нужен.

— А что произошло такого страшного, что я должна завтра бежать отсюда, задрав хвост?

— Вы помните Воэренхуц?

— Я помню Воэренхуц, — сказала она ровным голосом.

— Так вот, мир длился сорок лет, но теперь он рушится. Закалве работал с человеком по имени...

— Мейтчай?

Она нахмурилась, наполовину повернув голову к автономнику.

— Бейчи. Цолдрин Бейчи. После нашего вмешательства он стал президентом Скопления. Пока власть принадлежала ему, он служил скрепой для политической системы, но восемь лет назад он ушел в отставку, задолго до истечения своих полномочий, чтобы посвятить себя науке и созерцанию.

Автономник тяжело вздохнул и продолжил:

— С того времени у нас наблюдался регресс. Хозяева той планеты, где теперь живет Бейчи, тайно враждебны силам, которых представляли Закалве и Бейчи и поддерживали мы; это они в первую очередь стоят за расколом. Сейчас разгораются несколько малых конфликтов, а назревает куда больше. Говорят, что неизбежна крупная война, которая охватит все Скоп­ление.

— А что Закалве?

— Он должен вылететь на планету, убедить Бейчи в том, что он нужен... или хотя бы побудить его заявить о своей позиции. Но не следует исключать и применение силы. Сложность еще и в том, что Бейчи могут убедить лишь очень сильные аргументы.

Сма задумалась, продолжая смотреть в ночь.

— И никаких хитростей у нас в запасе нет?

— Эти двое знают друг друга слишком хорошо, только реальный Закалве может что-то сделать... Точно так же для воздействия на политические механизмы требуется Цолдрин Бей­чи. Тут вовлечено слишком много воспоминаний.

— Да, — тихо сказала Сма. — Слишком много воспоми­наний.

Женщина потерла обнаженные плечи, словно ей стало холодно.

— А как насчет больших пушек? — поинтересовалась она.

— Мы собираем флот туманности. Его основу составляют один корабль ограниченной дальности и три экспедиционных корабля Контакта, дислоцированные вокруг Скопления. Кроме того, около восьмидесяти ЭКК двигаются в нашем направлении и находятся на расстоянии месяца пути. Через два-три месяца прибудут четыре-пять всесистемников, которые смогут­ оставаться здесь в течение года. Но это уже на самый крайний случай.

— В перспективе — огромная гора трупов, и это будет неважно выглядеть? — горько спросила Сма.

— Можно сказать и так, — согласился Скаффен-Амтискав.

— Черт побери, — тихо произнесла Сма, закрыв глаза. — Как далеко находится Воэренхуц? Я запамятовала.

— Всего в сорока днях пути, но нам сначала нужно подобрать Закалве... так что, скажем, девяносто дней на все путе­ше­ствие.

Сма повернулась:

— А кто будет контролировать мою дублершу, если я улечу?­

Взгляд ее устремился в небеса.

— «Всего лишь проба» в любом случае останется здесь, — сказал автономник. — В ваше распоряжение предоставлен сверхбыстрый дозорный корабль «Ксенофоб». Он может стартовать завтра, не ранее полудня... если вы пожелаете.

Сма несколько мгновений стояла неподвижно — ноги вместе, руки скрещены на груди, губы сложены трубочкой, лицо искажено гримасой. Скаффен-Амтискав, поразмыслив, решил,­ что сочувствует ей.

Женщина постояла молча, затем резко зашагала к дверям турбинного зала, стуча каблучками по кирпичной дорожке. Автономник ринулся вслед за ней, догнал и опустился к ее плечу.

— Хотелось бы, — сказала Сма, — чтобы вы научились выбирать время для своих визитов.

— Прошу прощения. Я появился не вовремя?

— Вовсе нет. И что это за сверхбыстрый дозорный корабль?

— Новое название класса кораблей быстрого реагирования. Разоруженных, — пояснил автономник.

Женщина посмотрела на него. Автономник покачался в воз­духе — аналог пожатия плечами.

— Считается, что так звучит лучше.

— И зовется он «Ксенофоб». Да уж, здорово. Дублерша способна занять мое место немедленно?

— Завтра в полдень. Как вы, сможете проинструктировать ее до...

— Завтра утром, — сказала Сма.

Автономник метнулся вперед и при помощи своего поля открыл высокие двери. Сма прошла через них и легко поднялась по ступеням в турбинный зал, подобрав юбки. Из-за угла появились гральцы, галопом прискакавшие из зала. Тявкая и подпрыгивая, животные окружили ее, стали обнюхивать подол ее юбки, пытались лизнуть руки.

— Нет, — сказала она автономнику. — Знаете, я передумала: просканируйте меня сегодня, как только я скажу вам. Постараюсь избавиться от этого сборища как можно раньше. Мне нужно сейчас найти посла Онитнерта. Пусть Майкрил скажет Чузлейс, чтобы она через десять минут привела министра к бару у турбины номер один. Извинитесь от моего имени перед писаками из «Системного времени», отвезите их в город и отпустите. Дайте каждому из них по бутылке ночецвета. Сессию с фотографом отменить — выдайте ему одну камеру, и пусть он сделает... шестьдесят четыре снимка, причем публикация каждого требует моего согласия. Кто-нибудь из персонала... мужчина, должен найти Релстоха Суссепина и пригласить его в мои апартаменты через два часа. Да, и еще...

Сма внезапно замолчала, опустилась на колени и погладила длинную морду одного из скулящих гральцев — беременную самку. Та, скуля, лизнула ее лицо.

— Грация, Грация, я знаю, знаю. Я хочу быть здесь и увидеть, как рождаются твои детки, но не могу... — Она вздохнула и потрепала животное по морде, потом взяла его за подбородок. — Что мне делать, Грация? Я могла бы усыпить тебя до своего возвращения, и ты бы никогда не узнала... но твоим друзьям будет тебя не хватать.

— Усыпите их всех, — предложил автономник.

Сма покачала головой.

— Позаботься о них, пока меня не будет, — сказала она другому гральцу. — Хорошо?

Она поцеловала животное в нос и поднялась. Грация чихнула.

— И еще кое-что, автономник, — сказала Сма, проходя через стайку возбужденных зверьков.

— Слушаю.

— Первое: не называйте меня больше «красавицей», договорились?

— Хорошо. Что еще?

Они обогнули сверкающую шестую турбину, которая давно бездействовала. Сма на мгновение остановилась, разглядывая суетливую толпу перед собой, глубоко вздохнула, расправила плечи, потом двинулась дальше. На губах ее уже играла улыбка.

— Второе: я не хочу, чтобы моя дублерша трахалась с кем-нибудь, — тихо сказала она автономнику.

— Хорошо, — ответил автономник. Они приближались к гостям. — Ведь это все-таки, в каком-то смысле, ваше тело.

— Проблема именно в том, автономник, — сказала Сма, кивая официанту, что метнулся навстречу ей с подносом напитков, — что это не мое тело.

Летательные аппараты и наземные транспортные средства устремлялись прочь от старой электростанции. Важные персоны уже убыли. В зале оставались еще несколько человек, но Сма им была не нужна. Она чувствовала себя усталой и секретировала немного энергетина, чтобы поднять настроение.

Стоя на балконе с южной стороны апартаментов, устроенных в бывшем административном корпусе станции, она смот­рела вниз, на долину и линию задних фонарей машин, вытянувшуюся вдоль Приречного шоссе. Над головой просвистел летательный аппарат, заложил вираж и исчез за изгибом высокой старой дамбы. Сма проводила его взглядом, потом повернулась к дверям пентхауса, сняла свой узкий пиджак для официальных приемов и набросила себе на плечо.

Далеко внутри роскошных апартаментов, под висячим садом, играла музыка. Но Сма направилась в кабинет, где ее ждал Скаффен-Амтискав.

Сканирование информации для последующей передачи информации дублерше заняло всего несколько минут. Сма, как обычно, чувствовала себя не в своей тарелке, но это быстро прошло. Она сбросила туфли и зашлепала по темным коридорам, устланным мягкими коврами, — туда, где играла музыка.

Релстох Суссепин поднялся со стула, все еще держа в руке чуть посверкивающий стакан с ночецветом. Сма остановилась в дверях.

— Спасибо, что остались, — сказала она, бросая пиджак на диван.

— Не за что. — Он поднес к губам стакан со сверкающей жидкостью, но потом, казалось, передумал и взял его в обе руки. — Чего... э-э... вы хотели... чего-то конкретного?..

Сма печально улыбнулась и оперлась на подлокотники боль­шого вращающегося кресла, за спинкой которого стояла. Затем, опустив взгляд на широкое кожаное сиденье, она сказала:

— Возможно, я льщу себе. Но если не бродить вокруг да около... — Она смерила его взглядом. — Как вы смотрите на то, чтобы потрахаться?

Релстох Суссепин замер на несколько секунд, потом поднес­ стакан к губам, сделал большой неторопливый глоток и медленно поставил его.

— Да, — сказал он. — Да, я захотел этого... сразу же.

— У нас есть только эта ночь, — объяснила Сма, поднимая руку. — Только эта. Мне трудно объяснить, но я буду страшно занята, начиная с завтрашнего дня... где-то полгода. Буду заня­та сразу в двух местах, понимаете?

Суссепин пожал плечами:

— Конечно. Как скажете.

Сма расслабилась, на ее лице появилась неторопливая улыбка. Она развернула кресло и сбросила браслет с руки на сиденье, потом медленно расстегнула верхние пуговицы на пла­тье и осталась стоять так.

Суссепин допил стакан, поставил на полку и подошел к ней.

— Свет, — прошептала она.

Свет начал медленно тускнеть и наконец погас совсем. Теперь в комнате не было ничего ярче тусклого сверкания капель в стакане Суссепина.

XIII

— Просыпайся.

Он открыл глаза.

Темно. Он выпрямился под одеялом, недоумевая, кто это заговорил с ним. Никто не говорил с ним таким тоном; по крайней мере, никогда с тех пор. Полусонный, внезапно разбуженный — видимо, посреди ночи, — он расслышал в этом тоне нечто такое, чего не слышал два, а то и три десятилетия. Дерзость. Недостаток почтения.

Он высунул голову из-под балдахина и оглядел теплую комнату, освещенную единственным светильником: кто смеет говорить с ним таким тоном? Длившийся мгновение страх — неужели кто-то смог проникнуть сюда, минуя охрану и систему­ безопасности? — сменился яростным желанием увидеть того, у кого хватило наглости так говорить с ним.

Незваный гость сидел на стуле у другого конца кровати. Выглядел он странно, и эта странность сама по себе была странной — необычность совершенно незнакомого вида, неопре­деленная, даже нечеловеческая. Возникало ощущение слегка искаженной проекции. Одежды незнакомца тоже выглядели странно — мешковатые и цветастые, что позволял различить даже тусклый свет ночника. Человек выглядел одетым как клоун или шут, но выражение его слишком симметричного лица было... мрачным? Презрительным? Эта... нездешность не позволяла сказать точно.

Он начал шарить в поисках очков, совершенно ему не нужных, — просто глаза еще толком не проснулись. Пять лет назад хирурги вставили ему новые глаза, но шестьдесят лет близо­рукости породили неискоренимую привычку искать очки по пробуждении. Но очков уже не было. Не слишком высокаяцена, думал он, а теперь, после курса омоложения... Наконец пе­ред глазами все прояснилось. Он сел, глядя на незнакомца, и решил, что это сновидение — или призрак.

По виду человек был молод — широкое загорелое лицо, черные волосы, собранные в хвост на затылке; но мысль о духах и мертвецах пришла не из-за этого. Было что-то такое в тем­ных, впалых глазах и непривычном очертании лица.

— Добрый вечер, этнарх Кериан.

Голос молодого мужчины звучал неторопливо и размеренно. Но казалось, что он принадлежит человеку в летах — такому старому, что этнарх в сравнении с ним почувствовал себямолодым. От этого голоса мороз подирал по коже. Этнарх огля­дел комнату. Кто это? Как он сюда попал? Дворец считался неприступным. Повсюду были охранники. Что происходит? Страх вернулся к нему.

Девушка, которую он подобрал прошлым вечером, тихо лежала на дальней стороне широкой кровати — комочек под одеялом. В двух темных экранах, висевших на стене слева от этнарха, отражался слабый свет ночника.

Хотя им овладел испуг, сон прошел окончательно, и сооб­ражал он быстро. В изголовье кровати был спрятан пистолет; человек на стуле, похоже, был безоружен (но тогда зачем он пришел сюда?). Но к пистолету стоило прибегать лишь в крайнем случае. Куда надежнее был голосовой код. Микрофоны и камеры в комнате находились в режиме ожидания, автоматические цепи ждали условной фразы, чтобы замкнуться. Иногда­ ему требовалось уединение, иногда же хотелось записать что-то только для себя. И конечно, он никогда не исключал чьего-нибудь проникновения, несмотря на все меры безопасности.

Этнарх откашлялся.

— Ну и ну, какой сюрприз, — сказал он ровным, спокойным голосом.

Довольный собой, он ехидно улыбнулся. Сердце — одиннадцать лет назад оно было сердцем молодой спортивной анархистки — билось быстро, но не настолько, чтобы вызывать опасения. Он кивнул.

— Вот ужточно — сюрприз, — повторил он.

Все, теперь дело сделано. В подвальной пультовой уже загорелся сигнал тревоги, и через несколько секунд в комнату ворвутся охранники. Или же охранники не рискнут сделать это, а предпочтут выпустить газ из резервуаров на потолке, отчего они оба, окутанные ослепляющим туманом, лишатся сознания. Есть, конечно, риск разрыва барабанных перепонок (подумал он, сглатывая слюну), но всегда можно взять новые у какого-нибудь здорового диссидента. Даже и это может не понадобиться — ходят слухи, что после курса омоложения организм сам выращивает заново различные органы. Что ж, лишние предосторожности — это неплохо, можно ничего не бояться. Ему нравилось это чувство безопасности.

— Ну и ну, — услышал он собственный голос, повторяющий контрольную фразу на тот случай, если первые два раза цепи не сработали, — вот уж в самом деле сюрприз.

Охрана могла ворваться в любую секунду.

Ярко одетый молодой человек улыбнулся, странно наклонился, подвинулся вперед и сел так, что его локти оказалисьна изножье кровати. Губы его шевельнулись, сложившись в по­добие улыбки. Он засунул руку в карман мешковатых панталон, вытащил маленький черный пистолет и нацелил его на этнарха со словами:

— Твоя контрольная фраза не действует, этнарх Кериан. Никаких сюрпризов для меня больше не будет, чего нельзя сказать про тебя. Сотрудники центра безопасности в подвале мертвы, как и все прочие.

Этнарх Кериан уставился на пистолетик. Он видел водяные пистолеты, куда более внушительные с виду.

«Что такое? Неужели он и в самом деле пришел, чтобы убить меня?»

Нет, незнакомец одет не как убийца — и уж конечно, истинный убийца прикончил бы его во сне. Чем дольше этот тип сидит здесь и говорит, тем большей опасности он подвергается, независимо от того, оборвана связь с подвалом или нет. Может быть, он сумасшедший, но только не убийца. Да нет, не могут настоящие, профессиональные убийцы вести себя так — но, с другой стороны, проникнуть сквозь все заслоны службы бе­зопасности дворца мог только чрезвычайно опытный и про­фессиональный убийца... Этнарх Кериан пытался убедить свое бешено забившееся, взбунтовавшееся сердце. Куда подевались эти чертовы охранники? Он снова подумал о пистолете, спрятанном в изголовье кровати у него за спиной.

Молодой человек сложил руки. Маленький пистолет больше не был нацелен на этнарха.

— Ты не против, если я расскажу тебе одну маленькую историю?

«Он наверняка сумасшедший».

— Конечно не против, рассказывай, — ответил этнарх так приветливо и добродушно, как только мог. — Да, кстати, а как тебя зовут? Похоже, здесь у тебя преимущество передо мной.

— Так и есть, правда? — Слова, произнесенные голосом старика, срывались с молодых губ. — Вообще-то, у меня имеются две истории, но одна тебе известна почти целиком. Я буду рассказывать их одновременно. Посмотрим, сможешь ли ты отличить одну от другой.

— Я...

— Ш-ш-ш, — сказал человек, поднося ствол пистолета к губам.

Этнарх метнул взгляд на девушку на другом конце кровати — и вдруг понял, что говорит вполголоса, как и незваный гость. Если удастся разбудить девушку, та может отвлечь огонь незнакомца на себя. Или, например, тот на несколько мгновений отвернется, и этнарху удастся достать пистолет. Благодаря новым достижениям медицины он стал проворнее, чем когда бы то ни было за последние два десятилетия...

«Где эти чертовы охранники?»

— Слушай меня, молодой человек! — закричал он. — Я хочу знать, что ты здесь делаешь! А?

Его голос — голос, который без всяких усилителей заполнял залы и площади, — гулко разнесся по комнате. Черт! ­Охранники в подвале должны были услышать его без всяких мик­рофонов. Девушка на другом конце кровати даже не шелохнулась.

На лице молодого человека появилась ухмылка.

— Они все спят, этнарх. Кроме нас с тобой, тут никого нет. А теперь слушай мою историю...

— Что... — Этнарх Кериан сглотнул слюну и натянул одеяло себе на ноги. — Ты зачем сюда пришел?

Пришелец посмотрел на него с легким удивлением:

— Чтобы увести тебя, этнарх. Ты будешь удален. А теперь...

Он положил пистолет на широкую панель изножья. Этнарх уставился на оружие. Пистолет был слишком далеко, чтобы мгновенно дотянуться до него, и все же...

— Итак, история, — сказал пришелец, откидываясь к спинке стула. — Давным-давно по ту сторону гравитационного ­колодца, очень далеко отсюда, была волшебная страна, где не знали ни королей, ни законов, ни денег, ни нищеты, но все жи­ли как принцы, вели себя достойно и ни в чем не испытыва­ли нужды. Люди эти жили в мире, но томились от скуки — так случается в любом раю по прошествии какого-то времени. А потому они стали отправляться с благотворительными миссиями, с филантропическими визитами в менее процветающие, так сказать, края. И они всегда пытались облагодетель­ствовать тех, кого посещали, самым драгоценным из даров — знанием, информацией, стараясь распространить ее как можно шире, потому что это были странные люди: они презирали чины, ненавидели королей... и любую иерархию... даже эт­нархов.

Молодой человек слабо улыбнулся. То же самое сделал и этнарх, затем отер лоб и чуть подался назад, словно устраиваясь поудобнее на кровати. Сердце его все еще колотилось.

— Так вот, некая сила грозила уничтожить плоды их филантропии, но они оказали ей сопротивление и одержали победу, став еще сильнее. Не будь в них полного равнодушия к власти ради власти, они страшно испугались бы, а так испугались лишь чуть-чуть: вполне естественно, поскольку власть их стала громадной. Им нравилось использовать свою власть, вмешиваясь в жизнь обществ, которые, по их мнению, могли от этого выиграть. А один из самых действенных способов такого вмешательства — налаживание связей с местной элитой... Многие их посланцы стали врачами у популярных вождей. Употребляемые ими лекарства и способы лечения казались вол­шебными сравнительно примитивным народам, и у самых выдающихся и гуманных вождей появлялось больше шансов на выживание. Эти люди предпочитают действовать именно так — предлагая жизнь, а не принося смерть. Можешь называть их мягкотелыми, ведь они не любят убивать, — и, наверное, они согласятся с тобой. Но они мягкотелы, подобно океану, а спроси у любого моряка, так ли безобиден и ничтожен океан.

— Да, я понимаю, — сказал этнарх, подвигаясь еще немного назад, подтыкая себе под спину подушку и проверяя, далеко ли до той части изголовья, где спрятан пистолет. Сердце его чуть не выпрыгивало из груди.

— Есть у этих людей и еще кое-что, еще один способ нести жизнь, а не смерть. Вождям некоторых обществ, не достигших известного технологического уровня, они предлагают то, чего не дают ни власть, ни деньги, — лекарство от смерти. Возвращение молодости.

Этнарх уставился на молодого человека — его страх сменился любопытством. О чем это он говорит? Не об омоложении ли?

— Ага, наконец-то схватываешь, да? — улыбнулся молодой человек. — Верно. Речь именно о том, чему подвергся ты, этнарх Кериан. О том, за что ты платил весь последний год и обещал платить не только платиной. Помнишь?

— Я... я не уверен.

Этнарха одолевали сомнения. Краем глаза он видел доску в изголовье, за которой лежал пистолет.

— Ты обещал прекратить убийства в Юрикаме, помнишь?

— Возможно, я говорил, что пересмотрю нашу политику сегрегации и переселения в...

— Нет. — Молодой человек взмахнул рукой. — Я говорю обубийствах, этнарх. Поездасмерти, помнишь? Поезда, за послед­ним вагоном которых тянется газовый шлейф.

Рот молодого человека искривился в ухмылке, он покачал головой:

— Ну как, освежил память? Или еще нет?

— Понятия не имею, о чем ты, — сказал этнарх.

Ладони его вспотели, стали холодными и скользкими. Он потер их о простыню — если удастся схватить оружие, оно не должно выскользнуть из руки. Пистолет пришельца по-прежнему лежал на изножье.

— А я думаю, что имеешь. Даже точно знаю.

— Если сотрудники службы безопасности допускали зло­употребления, будет проведена тщательная...

— Мы не на пресс-конференции, этнарх.

Молодой человек чуть откинулся назад, отдалившись от пистолета. Этнарх напрягся, его пробрала дрожь.

— Проблема в том, что ты заключил сделку, но не стал выполнять ее условия, — продолжил незнакомец. — И я прибыл сюда, чтобы применить санкции. Тебя предупреждали, этнарх. То, что дано, может быть отобрано.

Он подался еще немного назад, оглядел темное помещение и, сомкнув пальцы на затылке, кивнул этнарху:

— Попрощайся со всем этим, этнарх Кериан. Ты...

Этнарх повернулся, стукнул локтем по нужной доске, открывая тайник в изголовье, затем выдернул пистолет из за­жимов, направил его на пришельца и нажал на спусковой крючок.

Ничего не случилось. Молодой человек продолжал смот­реть на него, по-прежнему держа руки на затылке и медленно покачиваясь взад-вперед. Этнарх еще несколько раз нажал на спусковой крючок.

— Вот с этим он действует лучше. — Молодой человек вытащил из кармана рубашки с десяток блестящих патронов и вы­сыпал их у ног этнарха.

Те зазвенели и закатились в складки простыни. Этнарх смотрел на них широко открытыми глазами.

— ...Я дам тебе, что захочешь, — сказал он, едва ворочая тяжелым сухим языком. Он понял, что кишечник сейчас может опорожниться, и весь сжался в отчаянии. Внезапно он почувствовал себя ребенком, словно омолодился с избытком. — Что угодно. Что угодно. Я могу дать тебе то, о чем ты даже и не меч­тал. Я могу...

— Меня это не интересует, — сказал незнакомец, покачивая головой. — Моя история еще не закончена. Понимаешь, эти люди, эти милые, добрые люди, такие мягкотелые, что пред­почитают сеять жизнь, а не смерть... так вот, если кто-нибудь не выполняет условий сделки с ними, — и даже если продолжает убивать, пообещав не делать этого, — они все-таки не желают убивать в ответ. Они употребляют свое волшебство и свое драгоценное сострадание, чтобы найти другой выход, тоже­ неплохой. И кое-кто исчезает.

Молодой человек снова подался вперед и оперся об изножье кровати. Этнарх, дрожа, смотрел на него.

— Они, эти добрые люди, делают так, что плохие исчезают, — продолжил молодой человек. — Нанимают людей, которые приходят за этими плохими и уводят их. Те, кто приходит, любят до смерти напугать тех, за кем пришли, и предпочитают одеваться, — он показал на свою пеструю, цветастую одежду, — кое-как. И конечно, благодаря волшебству у них нико­гда не возникает проблем. Они проникают в любые покои, как бы крепко те ни охранялись.

Этнарх проглотил слюну и положил бесполезное оружие на постель трясущимися пальцами.

— Постой, — сказал он, стараясь говорить спокойно. Простыни уже намокли от его пота. — Ты хочешь сказать...

— Мы почти подошли к концу, — прервал его молодой человек. — Эти милые люди — как я сказал, ты назвал бы их мягкотелыми — удаляют плохих людей, увозят их, помещают в место, где те не могут принести вреда. Это, конечно, не рай, но и на тюрьму не похоже. Плохим время от времени приходится выслушивать от милых людей упреки в том, как они плохо себя вели. Им больше не выпадает шанса влиять на исторический процесс. Зато их ждет комфортная, безопасная жизнь и спокойная смерть... благодаря этим милым людям. Кое-кто скажет, что эти милые люди слишком мягкотелы. Но те ответят, что преступления, совершенные плохими, обычно так ужасны, что нет способа обречь их хотя бы на миллионную часть причиненного ими зла. А потому есть ли смысл в возмездии? Прекратить жизнь тирана насильственным путем будет еще одним злодеянием.

На лице молодого человека появилось и тут же пропало обеспокоенное выражение. Он пожал плечами.

— Итак, кое-кто скажет, что они слишком мягкотелы.

Он взял маленький пистолет, лежавший на изножье, и сунул в карман панталон, потом медленно встал. Сердце этнарха по-прежнему бешено колотилось, но в глазах его стояли слезы.

Молодой человек наклонился, подобрал кое-что из одежды и кинул это этнарху. Тот схватил тряпки и прижал к себе.

— Мое предложение остается в силе, — сказал этнарх Кериан. — Я могу дать тебе...

— Удовлетворение от хорошо сделанного дела, — вздохнул молодой человек, разглядывая ногти на своей руке, — вот все, что ты можешь мне дать, этнарх. Больше меня ничто не интересует. Одевайся. Ты уходишь.

Этнарх принялся натягивать на себя рубашку.

— Ты уверен? Мне кажется, я придумал кое-какие новые пороки, о которых не догадывались даже в старой империи. Мы можем предаваться им вместе.

— Спасибо, не надо.

— И вообще, кто эти люди, о которых ты говоришь? — ­Этнарх застегнул пуговицы. — И позволь мне узнать твое имя.

— Ты лучше одевайся.

— И все же, я думаю, мы могли бы прийти к соглашению... — Этнарх прикрепил воротник. — Это и вправду смешно, но, видимо, я должен благодарить тебя за то, что ты — не убийца?

Молодой человек улыбнулся — казалось, он выковыривает что-то из-под ногтя. Потом он сунул руки в карманы панталон, а этнарх тем временем сбросил с себя одеяло и взял штаны.­

— Да, — сказал незнакомец. — Наверное, это ужасно — думать, что вот сейчас ты умрешь.

— Не самое приятное ощущение, — согласился этнарх, засовывая в штанины сначала одну, потом другую ногу.

— Но какое облегчение — получить отсрочку.

— Гмм.

Этнарх натужно хохотнул.

— Вроде того, что вот тебя гонят в деревню, и ты думаешь, что близок расстрел, — задумчиво сказал молодой человек, глядя на этнарха из-за изножья, — а потом тебе сообщают, что ты приговорен всего лишь к переселению.

Он улыбнулся. Этнарх поколебался, но ничего не сказал.

— К переселению, и ты поедешь на поезде, — продолжил молодой человек, доставая из кармана маленький черный пис­толет. — И на этом поезде поедут твои родные, соседи по улице, односельчане...

Молодой человек отрегулировал что-то на своем оружии.

— И все это кончается тем, что в вагон отводят выхлопные газы двигателя и все умирают, — закончил он, скупо улыбнувшись. — Что ты об этом скажешь, этнарх Кериан? Как-то так все и происходит?

Этнарх замер, уставившись широко раскрытыми глазами на пистолет.

— Эти милые люди называются Культурой, — пояснил молодой человек. — И я всегда считал, что они слишком мягкотелы.

Он выставил вперед руку с пистолетом.

— Некоторое время назад я перестал работать на них, — добавил он. — Теперь я свободный художник.

Потерявший дар речи этнарх смотрел в темные глаза — по ним было не прочитать возраста — над стволом черного пис­толета.

— Меня зовут Чераденин Закалве, — сказал незнакомец, нацеливая пистолет на переносицу этнарха. — А тебя зовут мертвецом.

Он нажал на спусковой крючок.

Этнарх закинул назад голову и закричал, а потому пуля пробила его верхнее нёбо и взорвалась внутри черепа.

Резная панель изголовья покрылась ошметками мозга. Тело рухнуло на мягкую кровать и, истекая кровью, судорожно дернулось один раз.

Он моргнул несколько раз, глядя, как собирается в лужицу кровь, потом неторопливо снял с себя цветастые одежды и уложил их в маленький черный рюкзак, оставшись в темном комбинезоне.

Он вытащил из рюкзака матово-черную маску и набросил себе на шею, но не на лицо. Подойдя к изголовью кровати, он сорвал с шеи спящей девушки прозрачный лоскуток, потом вернулся в темные глубины комнаты, натягивая на лицо маску.

Используя прибор ночного видения, он поднял крышку блока управления системами безопасности и осторожно вытащил несколько небольших коробочек. Потом — очень тихо и медленно — подошел к порнографической картине, занимавшей всю стену. За картиной скрывалась потайная дверь, через которую можно было проникнуть в канализацию и на крышу дворца.

Он повернулся, посмотрел на кровавые ошметки, разбрызганные по головной панели кровати, и улыбнулся скупой, чуть неуверенной улыбкой.

Тихонько закрыв дверь, он нырнул в каменно-черное чрево дворца, сливаясь с мраком.

Глава вторая

Плотина вклинивалась между лесистыми холмами, напоминая отколотый кусок огромной чашки. Утреннее солнце заливало долину, лучи его падали на серую вертикальную поверхность плотины и, отражаясь, превращались в белый поток света. Продолговатое водохранилище — некогда оно было намного обширнее — казалось темным и холодным. Вода не доходила даже до середины бетонной стены, и леса отвоевали часть склонов, прежде затопленных водой. Парусники стояли вдоль одного из берегов водохранилища, пришвартованные к причалам; волны ударяли в блестящие борта.

Высоко вверху птицы кружили, рассекая воздух, нежась в тепле солнечных лучей над тенью плотины. Одна из птиц спикировала к дугообразной плотине и пустынной дороге, про