Игра на выживание - Ники Сингер - E-Book

Игра на выживание E-Book

Ники Сингер

0,0
4,99 €

Beschreibung

Когда разразилась климатическая катастрофа и теплые страны стали раскаленными, миллионы людей в поисках спасения потянулись на север. Вместе с ними бредет потерявшая родителей Мари Бейн, надеясь преодолеть десять тысяч километров и вернуться в родную Шотландию. Мир мгновенно утратил доброту: теперь на каждом дорожном блокпосту, на каждой пограничной заставе нужно доказывать свое право на жизнь, и не стоит полагаться на добытый в пути револьвер; до предела обострившиеся инстинкты — куда более эффективное оружие. Замкнуться в себе, заглушить все человеческие чувства, равнодушно пройти мимо шестилетнего немого мальчика, обрекая его на верную смерть — или помочь ему, рискуя заплатить за это собственным шансом на выживание? Впервые на русском!

Das E-Book können Sie in Legimi-Apps oder einer beliebigen App lesen, die das folgende Format unterstützen:

EPUB
MOBI

Seitenzahl: 321

Bewertungen
0,0
0
0
0
0
0



Оглавление

Игра на выживание
Выходные сведения
1. Мужчина и мальчик
2. Документы
3. Падение
4. Замок
5. Две смерти
6. Похороны
7. Немой
8. Сны
9. Кирпич
10. Слезы
11. Люди
12. Направление движения
13. Другие миры
14. Иду дальше
15. Горизонт
16. Дикий чеснок
17. Чародей
18. Гроза
19. Костер
20. Истории
21. Прутики и камни
22. Звездный зонтик
23. Плач
24. Идем дальше
25. Стена
26. Река
27. Солдаты
28. Грузовик
29. Несовершеннолетние
30. Пакет
31. Матрас
32. Очередь
33. Время
34. Плащ из воды
35. Еда
36. Допрос
37. Инъекция
38. Оружие
39. Девчонка с браслетом
40. Планирование
41. Психиатр
42. Игровая
43. Карниз
44. Фургон
45. Автострада
46. Город
47. Чужеземец
48. Некрополь
49. Могила Колина Данлопа
50. Башня
51. Привидение
52. Мисс Сперри
53. Корлинда Ли
54. Одеяла
55. Яйцо
56. Утопая в тропических лесах
57. Ардроссан
58. Терминал
59. Вопрос
60. Поцелуй
61. Питер
62. Доверие
63. Море — убийца
64. Бабушка
65. Добро пожаловать
66. Купание
67. Все сначала
68. Валуны
69. Сон
70. Вопросы
71. Если
72. Слова
73. Болею
74. Выздоравливаю
75. Лучрэм-Бёрн
76. Картошка и водоросли
77. Сладости
78. Вид с холма
79. Питер настоящий
80. Разговор
81. Постовая будка в пустыне
82. Что я рассказала бабушке
83. Пчелы
84. Зуминг
85. Холи-Айленд
86. Уведомление о подозрении в совершении преступления
87. Еще один разговор
88. Чипирование
89. Глобус
90. Дистанция
91. Свобода передвижения
92. Что-то большее, чем мы
93. Обещание
94. Девятая страница
95. Сожжение
96. Топор
97. Мой День рождения
98. Дорога в Ламлаш
99. Питер, камень и пистолет
100. Совет
101. Прошение
102. Правила и нормы
103. Я во вменяемом состоянии
104. Что я в действительности им сказала
105. Кто кого любит
106. Кто остается и кто уходит
107. Что делает Финола
108. Две последние минуты
109. Круглая дырочка
110. Выход
Благодарности

Nicky Singer

THE SURVIVAL GAME

Copyright © Nicky Singer, 2018

All rights reserved

This edition published by arrangement with Conville & Walsh Ltd.and Synopsis Literary Agency.

Перевод с английского Илоны Русаковой

Оформление обложки и иллюстрация на обложкеСергея Шикина

Сингер Н.

Игра на выживание : роман / Ники Сингер ; пер. с англ. И. Русаковой. — СПб. : Азбука, Азбука-Аттикус, 2019.

ISBN 978-5-389-16301-0

16+

Когда разразилась климатическая катастрофа и теплые страны стали раскаленными, миллионы людей в поисках спасения потянулись на север. Вместе с ними бредет потерявшая родителей Мари Бейн, надеясь преодолеть десять тысяч километров и вернуться в родную Шотландию. Мир мгновенно утратил доброту: теперь на каждом дорожном блокпосту, на каждой пограничной заставе нужно доказывать свое право на жизнь, и не стоит полагаться на добытый в пути револьвер; до предела обострившиеся инстинкты — куда более эффективное оружие. Замкнуться в себе, заглушить все человеческие чувства, равнодушно пройти мимо шестилетнего немого мальчика, обрекая его на верную смерть, — или помочь ему, рискуя заплатить за это собственным шансом на выживание?

Впервые на русском!

© И. Б. Русакова, перевод, 2019

© Издание на русском языке,оформление.ООО «Издательская Группа„Азбука-Аттикус“», 2019Издательство АЗБУКА®

Тому Берку, который первым сказал, что мне, возможно, придется отправиться в Шотландию с оружием

1

Мужчина и мальчик

Сначала я слышу их и только потом вижу. Если не следишь за тем, что происходит у тебя за спиной, и смотришь только вперед, десять тысяч километров не пройти.

Звук негромкий — просто хруст сломанной ветки. Двух сломанных веток. А здесь полно веток. Тысячи веток, тысячи сучьев, целый склон горы с буреломом. И все-таки я слышу эти два негромких щелчка. Вернее, слышу паузу после них.

Слышу тишину.

Эта тишина наступает, когда кто-то прислушивается к звуку собственных шагов. К собственному дыханию. Слышит писк воздуха у себя в груди при вдохе. Я знаю это, потому что сама прислушиваюсь к своим шагам и стараюсь пресечь этот внезапный писк в легких.

Поворачиваюсь.

Этому я тоже уже давно научилась. Поворачиваться лицом к тому, что тебя ждет. Не важно, что с этим чаще всего удается как-то разобраться, а если нет, ты можешь послать это в Замок.

Их двое, и это не солдаты. Не солдаты! Просто мужчина и мальчик. Стоят на месте и не пытаются спрятаться. Может, у них просто нет на это сил? Быстро их осматриваю. Мальчик совсем маленький — лет пяти. Если потребуется, я смогу убить его голыми руками, поэтому переключаю внимание на мужчину.

Он старый и худой, но это ничего не значит — сейчас все худые. Одет в тряпье. Его одежда, как и моя, возможно, когда-то была яркого цвета, а теперь посерела от грязи дорог. Эта грязь забивается между волокнами и остается там даже после стирки в реке. Теперь человек и его одежда одного цвета. Цвета грязи.

Мужчина сутулится, будто несет на плечах невидимый груз. Примечаю вспухшие вены на руках и босые ноги. Тот, кто хочет выжить, должен заботиться о своей обуви. Мужчина стоит, наклонив голову, но глаза не отводит. Его глаза из-под серых от грязи век смотрят прямо на меня.

Достаю из-за пояса револьвер и направляю его на мужчину. Револьвер я раздобыла во время бунта в распределительном центре Хитроу — пятьсот километров и двадцать один день назад.

Я слишком близко к дому, чтобы позволить себя остановить.

Дом.

Револьвер не заряжен, патронов у меня нет. Я об этом знаю, но мужчина с мальчиком — нет. С их стороны было бы разумно предположить, что он заряжен. Я, когда сталкиваюсь с вооруженными людьми, думаю именно так.

— Ни с места, — говорю я.

«Ни с места» — хорошая команда. Просто отличная. Люди многих национальностей понимают ее гораздо лучше, чем команду «стоять». Вероятно, потому, что эту команду используют солдаты. Ни с места. Ни с места. НИ С МЕСТА! Руки на голову!

Мужчина медлит. Затем кладет руки на голову. Вернее, одну руку, потому что второй придерживает ребенка.

Направляю ствол на ребенка. Глазами следую за стволом и теперь уже позволяю себе посмотреть на мальчика. Он тоже худой и темнокожий, пожалуй, даже темнее мужчины. И глаза у него, как чаши.

«Глаза, как чаши».

Это сравнение застает меня врасплох, как будто бы его произносит голос папы. Фраза из суданских сказок, которые он мне рассказывал, когда мы жили в Хартуме. Это было до пустыни, до солдат, до...

До ЗАМКА.

«Помни, — сказал папа, — несмотря ни на что, мир прекрасен».

Да, папа.

Это мальчик прекрасен. Голод не смог повлиять на нежную кожу ребенка. Форма головы овальная, а губы, как лепестки темно-красной розы. Нос блестит на солнце. Глубокие, как чаши, глаза хранят свою тайну.

— Отпусти мальчика, — говорю я.

Мужчина тут же подчиняется и кладет вторую руку на голову. Это хорошо. Это значит, он понимает по-английски. Такие ситуации всегда усложняются, если приходится говорить на языке жестов. А еще это хорошо потому, что я — девчонка, а многие считают, что с девчонками легче справиться.

— Разойдитесь, — командую я и стволом револьвера показываю, на какое расстояние.

Мужчина отходит от мальчика на пару шагов, а мальчик стоит неподвижно, даже не пытаясь снова придвинуться к нему. Он не пошевелился, когда мужчина отпустил его руку, не стал за него цепляться, не заплакал. Вообще не издал ни звука.

— Хорошо, — говорю я, — хорошо.

А потом добавляю:

— Документы.

2

Документы

Документы есть у всех.

Паспорт. Passeport! Passaporto. Baasaboorka. Проходи. Ни с места. Проходи. Ни с места. НИ С МЕСТА!!! Виза. Fisa! Visa. Visum. Visa. Visa.

В моих документах указано: «Гражданин мира».

«Граждане мира, — сказал папа, — какая прекрасная идея».

«Вот только малоосуществимая», — заметила бабушка.

В глобальном паспорте много страниц. Некоторые пугают больше других.

На первых — факты, и в моем случае — правда.

Имя: Мари Энн Бейн.

М. Э. Б. Мэб — для друзей. Вот только у меня больше нет друзей. Друзья остались в Прошлом.

Там есть и моя фотография. Естественно, только лицо. Кожа чистая и бледная, темные волосы причесаны, голубые глаза блестят. Эта фотография тоже из Прошлого. Я не знаю, как выгляжу сейчас, но точно знаю, что не так, как на этой фотографии.

Возраст: четырнадцать лет.

Это важно. Если тебе четырнадцать — ты в безопасности. Вот почему многие — особенно те, кто на границе, — оспаривают мой возраст.

«Ты не выглядишь на четырнадцать», — говорят они.

И это вполне вероятно. После того как пройдешь тысячу километров, твое тело изменяется. Лицо меняется. Ты вся меняешься.

«На вид тебе пятнадцать, — говорят они. — Или даже шестнадцать».

Пятнадцать — возраст согласия. В пятнадцать ты можешь отдать часть своей жизни другому человеку. Один год, два, десять лет. Ты можешь отказаться от них. Можешь пообещать умереть. Расплачивайся раньше, в семьдесят четыре они тебя все равно убьют. Сейчас я знаю: планета перенаселена. Я не глупа и понимаю — температура на Земле повышается и люди мигрируют. Они идут. Идут и идут. Идут на север. И я знаю, что север не справится. Но есть один момент — я хочу жить.

Моя мама сказала: «Мари, ты должна выжить. Обещай, что бы ни случилось, ты будешь жить».

Да, мама.

«Вас никто не принуждает, — говорят представители властей. — Это — вопрос выбора. На линии экватора выбирает планета. Она убивает, ее оружие: жара, засуха, голод, война. Но здесь, на севере, выбираем мы. Это — цивилизация».

Место рождения: остров Арран. Шотландия.

Вообще-то, предполагалось, что я появлюсь на свет в Глазго, где тогда жили мои родители. Но они каждый год навещали мою будущую бабушку, которая и жила на Арране, а я родилась раньше срока. Весила я один килограмм семьсот граммов и была совсем слабенькой. Это тоже было в Прошлом.

Следующие четыре страницы в моем паспорте обозначены как «Глобальный гражданин: кредит». Они пока пустые. Но до пятнадцати лет я должна внести туда записи, характеризующие меня как гражданина и свидетельствующие о том, что я могу предложить обществу. Эти данные (если их удастся как-то подтвердить) могут спасти мне жизнь.

Последние страницы, их шесть, оставлены под «Глобальный гражданин: дебет». Они тоже должны быть заполнены, но не мной. На них стоит штамп: «Только для служебных отметок». Если бы их заполняла я, наверное, написала бы:

Убийца.

А потом могла бы добавить:

Убийца.

Потому что именно столько раз я убивала. До сегодняшнего дня.

3

Падение

Когда я произношу слово «документы», происходит вот что — мужчина падает.

Сначала он качается. Руки у него подняты, и поэтому движение напоминает танец. Мужчина волнообразно покачивается вправо-влево. А потом он словно бы понимает — происходит что-то не то и с этим надо что-то делать. Мужчина всплескивает руками, дергается, ноги у него подкашиваются, и он плавно оседает на землю.

Я револьвер не опускала, но он не заряжен, так что если мужчина убит, то не мной. Если это просто обморок, то причина его тоже не во мне. Бывают голодные обмороки. Люди валятся с ног от изнеможения. Но они не падают в обморок из-за того, что их попросили предъявить документы. Если бы они от этого падали в обморок, дороги, пункты пропуска и границы были бы завалены человеческими телами.

И все же надо соблюдать осторожность. Это может быть уловкой. И меня это не удивит. Я смотрю на мальчика. Он не реагирует на меня, как не среагировал на падение мужчины. Видел этот трюк раньше? Мужчина лежит неподвижно, только ветер слегка приподнимает полу его пиджака.

— Пни его, — говорю я мальчику.

Он просто смотрит на меня, и все.

И глаза у него, как чаши.

— Пни его! — ору я и правой ногой показываю, что надо сделать.

Мальчик пинает мужчину по голени, но очень слабо.

— Сильнее!

Мальчик пинает сильнее и даже с какой-то злостью.

Да, думаю я, видно, в Замке этого мальчишки полно всякой всячины.

4

Замок

Есть только один способ сохранить что-то.

Поместить это в Замок.

У Замка много ворот, его окружает много стен и много садов. Стены и сады образуют концентрические круги. Если быть точной, кругов двадцать семь. Двадцать семь — счастливое число. Некоторые сады очень красивые — там растут цветы.

Папа говорит: «Не жалей времени на цветы, они поразительные. Рассматривай их внимательно, они — математики цвета».

Для того чтобы рассмотреть цветок, надо остановиться. Это одна из причин, почему путь от удаленных от центра садов к ближним занимает так много времени. У некоторых самых красивых цветов есть шипы. Например, у дрока в шестнадцатом саду. Желтые цветы дрока — яркие до головокружения и пахнут кокосом. Я всегда перед ними останавливаюсь. Их я считаю цветами моего детства, подмечаю, что желтые лепестки чуть короче, чем окружающие их зеленые иголки.

Еще продвижение замедляется из-за ворот. Ворота расположены по разным сторонам света и при этом постоянно движутся. Невозможно выйти к воротам точно в том месте, где и в прошлый раз. А значит, приходится искать, хотя можно просто идти по кругу вдоль стены. Да, еще есть замки. Замки на воротах открываются не сканированием радужной оболочки, не установлением личности по голосу, даже не по отпечаткам пальцев и не с помощью кода. Нет. Эти замки отпираются настоящими железными ключами. Такими, какие были в Прошлом и в книжках моего папы. И продвижение может замедлиться, потому что у тебя может не оказаться этих ключей. Ты можешь их потерять. Так что иногда ты отправляешься в путь с целью добраться до Замка, но так до него и не добираешься. И это обычно хорошо.

Если же ты добираешься до Замка, то обнаруживаешь, что это просто башня. Очень высокая каменная башня. Вокруг нее нет сада, она темная, и вид у нее довольно мрачный. В башне только одна дверь, и заперта она на три старинных замка. К этим замкам есть три ключа, и только два из них рабочие. С третьим замком приходится повозиться. Ключ в нем поворачивается еле-еле и скрежещет так, что хочется на все плюнуть и уйти. А еще, поворачивая ключ, понимаешь, что, когда дверь наконец откроется, скрежет станет еще громче.

Такие препятствия надо преодолеть, чтобы наведаться к тем вещам, которые хранятся в Замке. Поместить их туда гораздо проще. Надо просто сказать: «Замок!» И все самые невероятные вещи, которые хранились у тебя в мозгу, вылетят из головы и плюхнутся в башню, как камень в тихий пруд. Все круги на воде тут же превратятся в каменные стены, и скрежет смолкнет.

По крайней мере, на время.

5

Две смерти

После удара нога мужчины дергается взад-вперед, брючина цепляется за острие сломанной ветки. Ткань натягивается, ветка секунду удерживает ногу на весу, потом раздается тихий треск, и нога опускается. Мужчина не предпринимает попыток высвободить зацепившуюся за ветку ногу.

Я уже давно начала обращать внимание на мелочи. Мелочи могут оказаться очень полезными. Сегодня мелочи подсказали мне, что падение мужчины — никакой не трюк.

Не опуская револьвер (осторожность никогда не помешает), подхожу ближе, чтобы увидеть глаза мужчины. Глаза закатились. Кроме этого, вижу, что грязь у него на груди очень похожа на засохшую кровь.

Убираю револьвер.

Мальчик, который все это время не спускал с меня глаз, садится на корточки — как собака рядом с хозяином. Преданная собака, которая думает, что хозяин немного полежит, а потом оживет и они пойдут дальше. Возможно, так раньше и бывало.

Но сегодня этого не случится.

Наклоняюсь и начинаю обыскивать карманы мужчины. Сначала брюки, потом наружные карманы пиджака. Ничего. Расстегиваю пиджак, чтобы обыскать внутренние карманы. Из-за крови это не так просто. От крови рубашка прилипла к груди и к подкладке пиджака. Кровь засохла, но не настолько, чтобы я не почувствовала характерный металлический запах. Некоторые зашивают в подкладку деньги или ювелирные украшения. Но не этот мужчина. У него практически ничего нет.

Вот чего у него нет:

у него нет фляги;

у него нет никакой еды;

у него нет ножа;

у него нет огнива;

и у него нет документов.

Возможно, его ранили в грудь, когда забирали документы. Всегда найдутся те, кто захочет завладеть твоими документами, потому что иметь документы, любые, даже фальшивые, лучше, чем не иметь никаких. Человек без документов, считай, мертвый человек.

И вот что у него есть:

телефон.

Не магнитно-индукционный телефон и даже не солнечный, а старинный смартфон. Из тех, которые заряжаются с помощью кабеля от стационарного источника энергии. Такие нет смысла воровать. Первое, что усваиваешь в дороге, — бери с собой только самое необходимое, все остальное — лишний груз. Но это не первый повстречавшийся мне старик, который не захотел выбросить свой смартфон. Похоже, старые люди верят в то, что когда-нибудь они все-таки зарядят свои телефоны и смогут посмотреть на фотографии любимых людей.

Или тех, кого когда-то любили.

— Он умер, — говорю я мальчику. — Он не встанет.

Мальчик смотрит на меня.

И в этот момент я понимаю, что фактически умер не один человек, а два. Мальчик не сможет пойти со мной. Да, он не сможет. Десятилетний Мохаммед совершил подобную ошибку, и это плохо кончилось.

Это закончилось в Замке.

Но и путешествуя в одиночку, мальчик проживет не дольше нескольких дней.

6

Похороны

Теперь надо решить, что делать с трупом.

Закапывать — лишняя трата сил, но оставлять его на склоне холма, где я решила заночевать, тоже плохое решение. Место для ночлега хорошее: поваленные ураганом деревья защищают от ветра, а внизу протекает ручей. Я выбрала поваленное дерево, ближайшее к вершине холма. С этой точки я могу, оставаясь незамеченной, наблюдать за окружающей обстановкой. И это важно, потому что прошлой ночью я слышала дроны, этот звук ни с чем не перепутаешь. В Судане из-за их постоянного жужжания мы называли их «мохар» — москиты. Мне, можно сказать, повезло, я пока что слышала жужжание дронов-шпионов, а не тех, которые несут на себе пулеметы или бомбы. Дроны с оружием не жужжат, как москиты, они завывают и скрежещут, как металл под циркулярной пилой. Иногда я спрашиваю себя: как это — убить кого-то на расстоянии? То есть ты сидишь в удобном кресле где-нибудь в безопасном контрольном центре и просто нажимаешь на кнопку, как в видеоиграх в Прошлом. Что ты при этом испытываешь? Не думаю, что те же чувства, которые испытываешь, когда убиваешь кого-то собственными руками.

Нажимая на кнопку, ты не услышишь отчаянные крики.

Не услышишь последний хрип из горла твоей жертвы.

И у тебя не останется на руках труп, который надо захоронить.

«Только люди хоронят своих мертвых», — говорил папа.

Почему мы так поступаем, папа? Я не помню, как ты это мне объяснял. Почему нельзя дать природе завершить эту работу?

В пустыне, когда садишься передохнуть, сразу слетаются и садятся рядом стервятники. И это доказывает, что стервятники — умные птицы. Они давно научились находить в песках трупы и понимают, что ты — труп, просто это вопрос времени. И пусть они ошиблись насчет меня, они правы насчет...

Замка.

Стервятники не прилетят на север Англии, но можно не сомневаться — вместо них будут вороны. Или дикие собаки.

Папа: «Каждый год на Земле остается все меньше животных».

Но это не имеет отношения к диким собакам. Диких собак становится все больше. И они, как все другие, голодны.

Вот уже чего не захочешь видеть на своем склоне холма — это стаи голодных собак.

Тело, вообще-то, можно съесть. При одной только мысли о поджаренном на огне мясе у меня слюни текут. Кроме револьвера, у меня есть еще и нож, так что я легко могу отрезать кусочек мяса и как-то его приготовить. А покойнику все равно, как он вернется в землю — через меня или через ворон. Да и мальчику все равно. Хотя он, может, и не захочет есть мясо своего спутника, но это уже ему решать. Теперь каждый сам решает, как ему поступить.

Но разводить огонь неразумно: дым выдаст твое местоположение не только дронам, но и людям, которые позарятся не только на твою еду, но и на твои документы. К тому же у меня есть сыр, который я украла два дня назад, и горбушка хлеба. Тело лучше использовать как средство отвлечения внимания. Положу его с подветренной стороны от убежища, и собаки, которые забредут на холм, выберут труп, а не меня.

Просто скатить труп с холма не получится — будет застревать в поваленных деревьях, так что придется его волочь на себе. Обслюнявив палец, уточняю направление ветра, потом высвобождаю зацепившуюся за ветку штанину мужчины и поднимаю его за подмышки.

Волоку мертвеца, не забываю смотреть под ноги и выбираю дорогу, но тем не менее застреваю. На этот раз обломок ветки разрывает штанину от колена вниз по щиколотке. Мальчик наблюдает за моим медленным и неуверенным продвижением, сидя у вершины холма. Он не идет за мной, не пытается помочь или, наоборот, помешать утащить своего спутника.

И он не плачет.

Папа говорит: «Только люди способны плакать».

В пустыне твое тело настолько обезвожено, что ты даже плакать не можешь. У тебя нет слюны во рту и слез на глазах.

Возможно, этот мальчик оставил частичку себя в пустыне.

Я точно оставила.

7

Немой

Тело я оставляю у ручья, но не слишком близко, чтобы, если скатится, не отравило воду. Чистая вода бесценна. По эту сторону границы маленькую речку называют ручей, по другую — протока. Еще одна мелочь, которая на деле вовсе не мелочь. Когда я выйду к первой протоке, то буду в Шотландии.

Наполняю флягу свежей водой. Эту металлическую бутылку с закручивающейся крышкой я научилась беречь как зеницу ока. Оказавшись рядом с источником воды, всегда наполняю ее заново — это давно вошло в привычку. Вода в этой части Англии часто стекает с торфяных холмов, и поэтому ручьи кажутся коричневыми, но, когда набираешь воду в ладони, она прозрачная, холодная и восхитительно вкусная. Думаю, вода навсегда останется для меня чудом. Меня не мучает жажда, но я все равно набираю воду в ладони и пью.

Кто испытал настоящую жажду, тот ее не забудет.

Потом поднимаюсь обратно на холм. Мальчик наблюдает за мной, сидя в треугольнике, который образовывает самое большое поваленное ураганом дерево. Мое дерево. То самое, под которым я планировала заночевать.

Северу приходится платить за повышение глобальной температуры, и ураганы входят в цену. Но ураганы сошли на нет. В отличие от жары в экваториальном поясе. Тот, который повалил мое дерево, видимо, был особенно сильным. Дерево похоже на гигантский гриб, ствол — ножка, а мохнатый диск из корней и земли — шляпка.

Подойдя ближе, я вижу, что мальчик расчистил место под стволом: убрал ветки, и большие, и самые тонкие. Сразу видно — научился находить укрытие в любой обстановке. Он даже камни убрал, хотя тут я могу ошибаться.

Получается теперь мое место — его место.

Только меньше. Ровно для одного мальчика.

В Прошлом я бы рассмеялась.

Но сейчас я становлюсь на колени и начинаю расширять очищенное мальчиком место. Он наблюдает. Я раскидываю крупные ветки, выметаю место ветками поменьше, потом проверяю, нет ли камней. Если хочешь ночью спать, избавься от камней, даже от самых мелких. С наступлением ночи мелкие камни увеличиваются в размерах.

Вот так. Порядок.

Похоже, ночь мы проведем вместе. В этом нет ничего страшного. Завтра так и так наступит, от нас это не зависит. И утром я пойду дальше.

Пойду быстрее, чем он.

Наконец я сажусь и развязываю свой узелок с едой. Платок когда-то был белым, но сейчас он серый. Сыр, немного покрошившийся, и горбушка хлеба. Запах какой-то горьковатый. Сначала меня это удивляет, но потом я понимаю: это не сыр так пахнет, а мальчик. Я принюхиваюсь. От него пахнет немытым телом, это такая смесь запахов рыбы, мочи, пота и плесени. Думаю, от меня пахнет так же.

Мальчик смотрит на мой хлеб.

Смотрит на мой сыр.

Он мне никто, я за него не отвечаю. Завтра уйду и не оглянусь на него. Он не сможет за мной угнаться, а если и сможет, границу ему не перейти. Он не доберется до безопасного места. Глупо делиться ресурсами с теми, кто так и так не выживет.

Откусываю кусочек хлеба. Маленький кусочек. Съедаю. Потом — кусочек сыра.

Мальчик смотрит на мой рот. Смотрит, как я жую.

Но молчит.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

Тишина.

Есть еще вопросы, которые я могла бы ему задать.

Куда ты идешь?

Откуда ты?

Что видел?

Толку от этих вопросов — ноль. Все идут на север, все идут от экваториального пояса. Все на пути повидали немало. Любому с лихвой хватает историй о собственных лишениях.

— Меня зовут Мари, — показываю на себя пальцем.

Потом повторяю:

— Мари.

Вообще странно, что я решила назвать свое имя. Если представляешься кому-то, значит собираешься продолжить с этим человеком общаться. Но я не собираюсь общаться с этим мальчиком. Так было с Мохаммедом, и эту ошибку я больше не повторю. Хотя, если быть честной, я с ним и не знакомилась. Зачем знакомиться с сыном шофера родителей? Ты с кем-то знакомишься, а потом получается так, что ты за него отвечаешь. Так получилось у меня с Мохаммедом. Только потому, что я была старше, мои четырнадцать против его десяти. Эту ошибку я больше не повторю.

А мальчик все молчит.

И глаза его ничего не выражают.

Тут мне в голову приходит одна мысль.

Я говорю:

— Открой рот.

Он открывает рот. Я вижу его язык — маленький, бледно-розовый.

— Покажи, — говорю я. — Покажи язык.

Мальчик показывает язык.

— Хорошо. Так хватит.

В пустыне рассказывали, что солдаты иногда отрезают у детей языки. Я сама такого не видела, так что не знаю, правда это или нет. Правда в том, что мальчик молчит не потому, что ему отрезали язык, он, скорее всего, молчит, потому что не хочет говорить. Когда захочет, тогда и заговорит.

А он так и сидит с высунутым языком.

Я кладу ему на язык маленький-маленький кусочек сыра.

А потом завязываю остатки еды в платок и прячу.

8

Сны

Мальчик не жует сыр, он его сосет. Его рот, челюсти и щеки двигаются так, будто сыр, который он сосет, гораздо больше того, который я ему дала. То есть настолько большой кусок, что его трудно проглотить. Доев сыр, мальчик достает из кармана шортиков серый голыш. Камешек гладкий, размером где-то с половину моего большого пальца. Мальчик кладет голыш в рот, как будто это леденец, потом смотрит на меня в последний раз, ложится калачиком на землю, спиной ко мне, и засыпает.

Вот так просто.

Раньше я думала, что, если сильно устанешь, заснешь в любом месте. Тогда я ничего не знала о голоде, холоде и снах.

Я думала, холод — это то, что снаружи. Я представить себе не могла, что холод может пробраться тебе в зубы или, например, может заставить дрожать твои почки. Не представляла, как жестко может хлестать по шее ветер, как он задувает под ногти с такой яростью, словно рвется тебе под кожу. Это все я узнала ночью в пустыне. Там я поняла, что даже если свернешься калачиком и сунешь ладони под мышки, это еще не значит, что у тебя получится заснуть. Хотя бы ненадолго. А еще есть боль, которая не проходит. Просто не может пройти. По крайней мере, до утра. Конечно, сегодня не такая безжалостная ночь. Майская ночь на севере Англии, холодная и сырая. Влажность идет от земли и опускается с неба. Влажность — это то, к чему можно привыкнуть.

Если говорить о голоде, то сначала от него страдает только желудок. Желудок урчит, его пронзает внезапная острая боль. Потом ноющая боль уже не отпускает. Она становится все сильнее, как будто голод вырезает тебя изнутри острым ножом. Желудок словно кричит: «Есть! Есть!» И тогда уже подключается мозг, он тоже начинает страдать от голода. Но сегодня я не голодна. Частично потому, что мой желудок уменьшился в размерах, и частично потому, что у меня в платке еще осталась еда. То, что в платке еще есть еда, успокаивает мой мозг, ведь я знаю, что хотя бы в этот день не умру от голода.

Но сны.

О, эти сны.

Они приходят без предупреждения.

Они кричат сквозь ворота Замка.

Они перепрыгивают через каменные стены.

Эти сны находят нужный ключ к последнему замку в башне.

Каждую ночь я пытаюсь их одолеть. Иногда они берут верх, и у меня не хватает смелости даже попытаться заснуть.

Естественно, я выработала стратегию и определенные приемы борьбы с этими снами.

Первое — концентрация. Этим приемом я воспользуюсь сегодня.

Я фокусирую внимание на мальчике, перегибаюсь через него и рассматриваю его лицо.

О папа!

Мальчик еще прекраснее, когда спит. В полумраке его лицо излучает покой, а похожие на лепестки темной розы губы словно бы слегка улыбаются. Его совсем недавно побрили, я хорошо вижу четкие очертания его черепа. Никто не бреет детей в дороге. Разве только, если хранит бритву для еще каких-то нужд помимо бритья. Старик, наверное, очень любил мальчика. Или решил заботиться о нем, пока не произойдет то, что произошло. Щеки мальчика слегка надуваются, когда он выдыхает с голышом во рту. Он не африканец, но и не араб. Возможно, бербер.

Папа говорит, что берберы рассеяны по всей Северной Африке, их можно встретить в Марокко, в Алжире, в Тунисе, Ливии, Египте, Мали, Нигере и Мавритании.

«И-ма-зигены, — сказал папа. — Так себя называют берберы. Это означает — благородные, свободные люди. Римляне первыми назвали их „берберами“, от „barbarous“, то есть — варвары».

Об этом папа рассказал мне в последний год.

Мама тогда его спросила:

«Почему ты не рассказываешь дочери о чем-то полезном?»

«Кто знает, что сейчас полезно?» — вопросом на вопрос ответил ей папа.

Я наблюдаю, как мое сознание постепенно дрейфует от мальчика к маме и папе. Но сейчас ночь, а мама с папой часто приходят ночью.

Бабушка с Аррана (папина мама) говорила:

«Не понимаю, почему твои родители вместе. Они абсолютно разные люди».

Это правда. Мама — инженер, а папа... папа — это папа. Но и это неправда. Они оба — исследователи, просто исследуют разные области жизни.

В Хартум мы поехали из-за мамы.

Она говорила:

«Это солнце. Эта энергия! У нас есть знания и технологии, а у них — сырье. Пустыня может стать источником энергии для всего мира!»

Такой была мечта мамы. Мечты умеют ускользать.

«Ха, Катриона! — сказала тогда бабушка. — Ты полагаешь, что, когда пустыня твоими стараниями расцветет, суданцы поблагодарят тебя и поделятся энергией со всем остальным миром?»

А мама ей на это ответила:

«Мы — дебиторы климата, а они — кредиторы. Так что все справедливо».

«Мама, люди добры по природе, — сказал папа, обращаясь к бабушке. — Напрасно ты в это не веришь».

«Хм, — усмехнулась бабушка, — флаг вам в руки. — Потом внимательно посмотрела на сына. — А ты чем думаешь заниматься, пока твоя жена будет направлять энергию пустыни на благо всего человечества?»

«Буду воспитывать дочь».

«И?» — спросила бабушка.

«Этого недостаточно?»

Бабушка молча ждала, что он скажет дальше.

Поэтому он продолжил свою мысль:

«Буду наблюдать».

«Наблюдать? — переспросила бабушка. — За чем?»

«За всем, что вижу. Я не упущу ни одного момента этого чудесного мира».

Такие прекрасные вещи я беру с собой, перед тем как уснуть. Они — как знакомые покрывала, в которые я закутываюсь, чтобы отгородиться от страхов. Когда ложишься спать, закрываешь глаза, но уши никогда не спят, у них нет кнопок отключения звука. Уши всегда бодрствуют. Они готовы услышать собак и ворон, хруст веток и жужжание дронов. А еще они слышат голоса тех, кого ты любишь. Этим голосам не нужны провода, они приходят сами по себе.

Я лежу на земле с закрытыми глазами и с открытыми ушами. Кроме голосов, я слышу тихое журчание ручья, слышу, как ветер шелестит сухими листьями в кронах деревьев. Еще слышу дыхание мальчика.

И естественно, я не могу забыть двух последних людей, которые тоже лежали рядом со мной на земле.

Первый — десятилетний Мохаммед. Я плохо его знала. Во всяком случае, сначала. Он был всего лишь сыном шофера моей мамы. Я и не должна была его знать. Но когда мы вместе оказались в пустыне, я его узнала. Еще как узнала. Он был очень разговорчивый, проще сказать — болтун. Он говорил, когда говорить вообще было не о чем, и даже тогда, когда на разговоры уже не было сил. Только ночью переставал болтать. Ночью он лежал рядом (лежать рядом безопаснее), тихий и неподвижный, как дощечка.

Вторым был тот мужчина. Незнакомец. Человек без имени, который решил в ту ночь в пустыне войти в мою жизнь.

Этот мужчина пришел в могильник, где мы с Мохаммедом нашли убежище на ночь. Его дыхание пахло табаком и безумием. Этот мужчина не собирался лежать, как дощечка. Вот тогда я узнала, что границы есть не только у государств.

Между людьми тоже есть границы.

9

Кирпич

«Вещи можно изменить, просто глядя на них», — сказал папа.

Он продемонстрировал это с помощью монеты.

«Вот, посмотри на это. — Папа показал мне монету с профилем короля. — Как легко сразу определить, что перед тобой. Это — монета! Ты уверена и нисколько не сомневаешься. Но взгляни на нее под таким углом. — Он повернул монету, и она стала полоской серебра с тонкими поперечными канавками. — Теперь ты не так уверена, как раньше? Запомни, Мари, не на всем есть ярлык».

Я запомнила.

Я помню кирпич, который увидела в древнем захоронении, где мы с Мохаммедом заночевали в пустыне под Мероэ. В ту самую ночь появился незнакомец.

Это был кирпич-саманник. Не такой, как кирпичи в Англии. Саманники делают из грязи и сушат на солнце. Они красивые, на них остается след человеческих рук. Однажды я сама сделала саманник. Стояла на коленях в грязи с друзьями отца Мохаммеда, а они смеялись, работая. Они показали мне, как сделать небольшую рамку из трех бортиков и старой вывески кемпинга. Показали, как смешивать глину с соломой и смачивать эту смесь водой из помятого медного чайника. А потом помогли утрамбовать будущий кирпич закругленным концом ножки от кровати. Кирпич вышел хороший. Крепкий кирпич.

Кирпич в могильнике тоже был крепким. Утром, когда взошло солнце, я долго его рассматривала. Отличный кирпич, похожий на маленькую красную планету, весь в маленьких ямках, колючий там, где выступали крохотные камешки, и гладкий там, где солома. А еще на нем в углу был отпечаток пальца человека, который убирал дощечки, перед тем как оставить кирпич сушиться на солнце.

Да, в то утро я долго смотрела на этот кирпич, изучала его, сконцентрировала на нем все свое внимание. Особенно внимательно я рассматривала темное красно-коричневое пятно на том углу, где был отпечаток пальца. Пятно цвета высохшей крови. Но даже с этим пятном кирпич не был похож на орудие убийства.

Нет. Совсем не похож.

Просто кирпич. Так я его и вспоминаю сегодня ночью.

Не орудие, испачканное в крови человека.

Конечно нет.

Просто замечательный красный кирпич-саманник.

И я засыпаю.

Наконец-то засыпаю.

И сегодня ночью все двери Замка остаются запертыми.

10

Слезы

Обычно я просыпаюсь на рассвете, но сегодня проспала дольше. Я окоченела от сырости. С трудом принимаю сидячее положение и вижу, что мальчик уже не спит. Он сидит, скрестив ноги, и пьет из моей фляги.

Никто не пьет из моей фляги без разрешения.

Никто.

Я хватаю флягу, хотя еще не протерла глаза и не четко вижу. Металлическое горлышко ударяется о зубы мальчика, но он не выпускает флягу и смотрит мне в глаза.

— Отдай, — говорю я.

Мальчик отпускает флягу, но делает это слишком быстро, фляга подпрыгивает между нами, и вода фонтаном выплескивается из горлышка. Земля темнеет от влаги и мгновенно впитывает воду.

Воды больше нет.

Я вскакиваю на ноги. Мальчик совсем маленький, я возвышаюсь над ним, как башня.

— Больше никогда так не делай! — ору я и отвешиваю ему оплеуху.

Мальчик прижимает ладонь к покрасневшей щеке и удивленно смотрит на меня.

— Ты что, идиот? — продолжаю орать я. — Вообще ничего не понимаешь?

От злости я начинаю подпрыгивать на месте. Я чувствую, как она бежит по моим венам. Но злюсь я не из-за того, что мальчик взял флягу без разрешения. Нет, конечно не из-за этого. Это из-за воды. Земля впитывает воду. Вода...

Воды больше нет.

И тут я снова оказываюсь в пустыне в тот день, когда сидела на корточках и старалась выдавить и собрать хотя бы каплю собственной мочи. Потому что больше было нечего пить. Только моя собственная горькая моча.

— Иди и набери воды!

Я сую флягу мальчику и показываю пальцем в сторону ручья, где текут и текут бесконечные галлоны воды. Потом наблюдаю, как он идет по склону, перешагивая через небольшие ветки и обходя крупные. Становится на колени возле ручья и опускает флягу в воду. Он не спешит, ждет, когда фляга наполнится по самое горлышко. Я вижу, как он плотно закручивает крышку, и начинаю понемногу успокаиваться.

Мальчик встает и поворачивается, чтобы подняться обратно на холм, но тут замечает тело своего спутника. Мельком смотрит на меня и меняет направление движения — идет к телу, до которого всего десять метров. Потом замирает на месте, смотрит пару секунд на тело и встает на колени.

Я спускаюсь по склону.

Иду быстро. Я всегда хожу быстро.

Когда подхожу, мальчик все еще стоит на коленях рядом с головой мертвого мужчины.

Глаза мертвеца, как чаши.

Красные чаши.

Собаки ночью не приходили, зато прилетали вороны. Ночные вороны выклевали глаза мертвеца.

Мальчик стоит на коленях и льет чистую воду в пустые глазницы старика. Воды так много, что она переливается через края глазниц.

Мальчик не плачет, но получается, что плачет мертвец. Плачет кровавыми слезами.

Я забираю у мальчика флягу, беру его за руку и ставлю на ноги:

— Хватит. Нам пора идти.

11

Люди

Поднимаюсь на холм, перед этим заново набрав воды во флягу. Мальчик идет следом. Он спотыкается, обдирает щиколотки о ветви упавшего дерева, но все равно идет.

Останавливаюсь, только когда добираюсь до вершины. Перед нами — целый день пути. Сорок километров по холмистой местности под свинцовым небом. Редкиежилища, никаких животных, только одна дорога. Здесь, на севере Англии, почти нет городов. Это хорошо.

Жители городов защищают то, что имеют: свою еду, свою безопасность, свои нанонеты и системы жизнеобеспечения.

И это — нормально.

Дорога проходит на западе, слева от нас. Далеко впереди вижу людей, они маленькие, как муравьи. Сто, может, двести человек. Может, даже три сотни. Двигаются группами на север. У меня есть опыт передвижения группами. Ты знакомишься с людьми и сталкиваешься с угрозами. Я покидала такие группы и присоединялась к ним снова, встречала людей, которых уже не рассчитывала встретить в этой жизни, и приветствовала их как братьев, только потому, что мы были знакомы. Но сейчас не лучшее время для путешествия в группе. Граница слишком близко, я даже отсюда слышу дроны-наблюдатели. У нас будет больше шансов, если мы пойдем сами по себе.

Или, вернее, это у меня будет больше шансов.

Я смотрю на мальчика. Он смотрит на муравьев. Возможно, он знает кого-то из этих муравьев. Не в том смысле, что он познакомился с ними в дороге, просто эти люди могут быть из его краев. Настоящие друзья. Настоящая родня.

— Ты мог бы их догнать, — говорю я.

Это неправда. Даже если он сможет самостоятельно найти дорогу, они слишком далеко.

— Я пойду туда, — показываю на северо-восток.

Мальчик смотрит на муравьев, а потом поворачивается ко мне и улыбается. Озорно так, как будто я сказала что-то смешное.

Я уже и не помню, когда мне в последний раз кто-то улыбался. Я вижу его зубы. Один передний сколот.

— Ты что, слабоумный? — удивляюсь я.

Так про меня говорили, вернее, шептались у меня за спиной когда-то давно на Арране.

Люди спрашивали бабушку:

«Вы уверены, что с вашей внучкой все в порядке? Ну... она, часом, не слабоумная?»

«Скорее слишком умная», — отвечала им бабушка.

А папа мне говорил:

«Иногда люди считают, что ты слабоумная, только потому, что ты думаешь и ведешь себя не как они».

Я не знаю, что у мальчика в голове. Мне со своей-то не просто разобраться. Но я уверена в том, что вижу. А вижу я его зубы, и мне становится интересно, потому что у меня тоже сколот передний зуб. Правда, у меня зуб постоянный, а у него — молочный.

Я улыбаюсь в ответ. Хотя наверняка моя улыбка больше похожа на гримасу — мышцы смеха давно не практиковались.

Мальчик показывает на мой зуб. Показывает на свой. А потом смеется.

Ха-ха-ха-ха-ха.

Звучит очень необычно, но действует заразительно. И я тоже смеюсь.

— Почему он у тебя такой? — со смехом спрашиваю я. — Твой зуб?

Мальчик достает из кармана свой голыш. Показывает, как жует его и грызет.

Ха-ха-ха-ха-ха.

— А я свой заработала, когда в пустыне размозжила одному типу голову, — смеюсь я.

Ха-ха-ха-ха.