Бесконечные дни - Себастьян Барри - E-Book

Бесконечные дни E-Book

Себастьян Барри

0,0
5,49 €

Beschreibung

От финалиста Букеровской премии, классика современной прозы, которого называли "несравненным хроникером жизни, утраченной безвозвратно" (Irish Independent), — "шедевр стиля и атмосферы, отчасти похожий на книги Кормака Маккарти" (Booklist), роман, получивший престижную премию Costa Award, очередной эпизод саги о семействе Макналти. С Розанной Макналти отечественный читатель уже знаком по роману "Скрижали судьбы" (в 2017 году экранизированному шестикратным номинантом "Оскара" Джимми Шериданом, роли исполнили Руни Мара, Тео Джеймс, Эрик Бана, Ванесса Редгрейв) — а теперь познакомьтесь с Томасом Макналти. Семнадцатилетним покинув охваченную голодом родную Ирландию, он оказывается в США; ему придется пройти испытание войной, разлукой и невозможной любовью, но он никогда не изменит себе, и от первой до последней страницы в нем "сочетаются пьянящая острота слова и способность изумляться миру" (The New York Times Book Review)… "Удивительное и неожиданное чудо" — так отозвался о "Бесконечных днях" Кадзуо Исигуро, лауреат Букеровской и Нобелевской премии.

Das E-Book können Sie in Legimi-Apps oder einer beliebigen App lesen, die das folgende Format unterstützen:

EPUB
MOBI

Seitenzahl: 339

Bewertungen
0,0
0
0
0
0
0



Оглавление

Бесконечные дни
Выходные сведения
Глава первая
Глава вторая
Глава третья
Глава четвертая
Глава пятая
Глава шестая
Глава седьмая
Глава восьмая
Глава девятая
Глава десятая
Глава одиннадцатая
Глава двенадцатая
Глава тринадцатая
Глава четырнадцатая
Глава пятнадцатая
Глава шестнадцатая
Глава семнадцатая
Глава восемнадцатая
Глава девятнадцатая
Глава двадцатая
Глава двадцать первая
Глава двадцать вторая
Глава двадцать третья

Sebastian Barry

DAYS WITHOUT END

Copyright © Sebastian Barry, 2016

All rights reserved

Перевод с английского Татьяны Боровиковой

Переводчик выражает благодарность Петру Самсоновуза консультации по военному делу и терминологии.

Оформление обложки Ильи Кучмы

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

Барри С.

Бесконечные дни : роман / Себастьян Барри ; пер. с англ. Т. Боровиковой.— М. : Иностранка, Азбука-Аттикус, 2018. (Большой роман).

ISBN 978-5-389-15423-0

18+

От финалиста Букеровской премии, классика современной прозы, которого называли «несравненным хроникером жизни, утраченной безвозвратно» (Irish Independent), — «шедевр стиля и атмосферы, отчасти похожий на книги Кормака Маккарти» (Booklist), роман, получивший престижную премию Costa Award, очередной эпизод саги о семействе Макналти. С Розанной Макналти отечественный читатель уже знаком по роману «Скрижали судьбы» (в 2017 году экранизированному шестикратным номинантом «Оскара» Джимми Шериданом, роли исполнили Руни Мара, Тео Джеймс, Эрик Бана, Ванесса Редгрейв) — а теперь познакомьтесь с Томасом Макналти. Семнадцатилетним покинув охваченную голодом родную Ирландию, он оказывается в США; ему придется пройти испытание войной, разлукой и невозможной любовью, но он никогда не изменит себе, и от первой до последней страницы в нем «сочетаются пьянящая острота слова и способность изумляться миру» (The New York Times Book Review)...

«Удивительное и неожиданное чудо» — так отозвался о «Бесконечных днях» Кадзуо Исигуро, лауреат Букеровской и Нобелевской премии.

Впервые на русском.

© Т. Боровикова, перевод, 2018

© Издание на русском языке,оформление.ООО «Издательская Группа„Азбука-Аттикус“», 2018Издательство Иностранка®

Удивительное и неожиданное чудо. «Бесконечные дни» — яростный и совершенный лирический вестерн, рисующий зарождение Америки. Этот рассказ от первого лица цепляет каждой строкой — самое захватывающее повествование из всего прочитанного мною за много лет.

Кадзуо Исигуро

Раскопки собственной юности и собственной неумолкающей совести... В герое Барри сочетаются пьянящая острота слова и способность изумляться миру. Эта проза настолько прекрасна, что дрожь пробирает. В голосе рассказчика-иммигранта — певучесть, несвойственная американской речи, и юмор несгибаемой молодости. Но в стране, тоже переживающей подростковый возраст, герой находит все тот же неотъемлемый человеческий парадокс, разрывающий сердце: равную неискоренимость любви и страха.

The New York Times Book Review

«Бесконечные дни» наполнены любовью к жизни и благожелательностью... Барри наделяет своего героя — жителя американского фронтира — подлинной поэтичностью... Если кто-нибудь решит подчеркнуть в «Бесконечных днях» все фразы, обладающие грубоватой, природной, деревенской красотой, придется испещрить все страницы.

Time

Себастьян Барри — несравненный хроникер жизни, утраченной безвозвратно.

Irish Independent

Барри пишет невероятно красивым и живым языком, пульсирующим, подобно песне...

The New York Times

Пограничная сага Барри — головокружительное нагромождение зверства и таящейся от всех любви; кровавое и романтичное, жестокое и музыкальное. Грубоватый, но завораживающий голос персонажа-рассказчика проводит роман от хаотичного стаккато битвы до мечтательных гимнов юности... Книга, от которой невозможно оторваться, сопоставляет ужасы истории с утешениями и радостями домашнего очага.

The Wall Street Journal

То откровенно жестокая, то донельзя простонародная... Внезапные повороты истории главного героя, Томаса, виртуозны, но при этом абсолютно естественны и правдоподобны. Книга пропитана черным юмором... Персонажи Барри, обитающие «в сей юдоли, где подстерегает ненасытная смерть», настолько живые, что у читателя захватывает дух.

The Washington Post

Мастерски сплетенная история любви, войны, искупления — один из лучших романов года. Животная жестокость, душераздирающие чувства, умело очерченные фигуры персонажей и голос рассказчика, берущий читателя в плен, — гарантирую, вы не скоро забудете прочитанное.

Minneapolis Star Tribune

Роман Себастьяна Барри взял меня за горло первым же предложением, да так и не отпустил. Баррипишет так, как будто завтра никогда не наступит — как будто дни бесконечны. Он уверенно ориентируется в мире вымысла, одним взмахом сметает нас с ног — и мы оказываемся в плутовском романе: жанре, как нельзя более подходящем для описания жизненного пути этого героя.

Дэвид Гутерсон(автор романа «Снег на кедрах»)

Шедевр стиля и атмосферы... Отчасти похожий на книги Кормака Маккарти и Чарльза Портиса, роман «Бесконечные дни» — нестареющий образец исторической прозы.

Booklist

Невероятно... поэтично... замечательно... Потрясающая книга о любви, о грузе вины, о долге перед семьей.

Book Riot

«Бесконечные дни» — книга, потрясающая своей откровенностью; она составлена из предложений, ошеломительно красивых и таких емких, что их трудно выбросить из головы; повествование так динамично, что невозможно оторваться. На страницах романа возникает мир в миниатюре — замкнутый на себя, укрытый от внешнего, священный; и мир пространств столь огромных и границ столь далеких, что их трудно вообразить. В целом приключенческая сага о семье Макналти — экспериментальная, вечно новая, захватывающая дух. По всей вероятности, она еще не окончена.

Guardian

Проза Барри мрачна и блистательна; всем, кто появляется на его страницах, ежеминутно грозит смерть, но даже в самых гибельных моментах есть элегантность и красота.

Library Journal

Томас, от лица которого идет повествование, воспевает красоту мира и удивляется ей; изумляется он и месту человека в мире. Себастьян Барри уравновешивает жестокие описания резни, голода и битв Гражданской войны поэтической манерой изложения и всплесками радости — Томас дивится чудесам природы и бесценному дару жизни... мучительный и прекрасный роман.

Shelf Awareness

Яростная, лиричная, берущая за душу книга — история войны и история удивительной любви... Стиль Барри, ирландского автора, приводит на ум великих американских писателей от Уолта Уитмена до Стивена Крейна и Кормака Маккарти... Лирическая проза Барри — огневая и нежная, полная жестокости и сострадания — рисует широкую и в то же время детальную картину завоевания Америки и ее непрекращающихся поисков своего «я».

Richmond Times-Dispatch

Захватывающий роман... Все персонажи Барри — детально выписанные живые люди. Текст неизменно упруг и энергичен; предложения одно за другим выпрыгивают на читателя, полные сюрпризов.

The Bay Area Reporter

Есть романы, которые с первой же строки словно поют и с каждым словом взмывают все выше, чтобы наконец достичь обжигающей кульминации. «Бесконечные дни» — именно такая книга. В ней — величественная неизбежность лучшей прозы, несомненно историчной и при этом современной, ведь сегодня нас волнуют те же вопросы, что и героев книги. «Бесконечные дни» — совершенное творение, на сегодняшний день один из лучших романов года.

Observer

За один только потрясающий язык этот роман можно поставить выше других книг года. Эпическая по замыслу, но относительно небольшая по объему, книга Себастьяна Барри «Бесконечные дни» также подарила нам самого искусного рассказчика... Великий американский роман, который — так получилось — написан ирландцем.

The Times Literary Supplement

Назвать эту книгу современным шедевром — не преувеличение. Стиль автора нежен и экономен, как паутина паука. Повествование взбирается все выше и выше и в конце концов взрывается кульминацией, жестокой и эффектной, как удар под дых.

The Times

Феноменально... Эта книга — жизнеутверждающаяв самом подлинном и истинном смысле этого слова.

Daily Mail

Эпичная книга, лиричная и удивляющая на каждом шагу... насыщенный и упоительный роман.

Independent

Тоби, моему сыну

Я видел усталого путника,

В лохмотьях одежда его.

Джон Матиас

Глава первая

Как в Миссури выкладывают покойников — любо-дорого поглядеть, не чета другим местам. Мы наших бедных солдат словно на свадьбу наряжаем, а не в гроб. Форма вычищена керосином, как при жизни они и не видывали. Лица чисто выбриты, будто бальзамировщик что-то личное имеет против усов. Кто при жизни знал рядового кавалерии Уотчорна, ни за что бы не признал его сейчас, без бакенбард на манер лорда Дандрири. И вообще, смерть делает из людей незнакомцев. Гробы, конечно, дешевенькие, но разве это главное. Поднимаешь тело в таком гробу, и дно провисает по-страшному. Дерево очень уж тонкое, скорей фанера, чем доска. Но покойники не возражают. Главное, чтобы нам было приятно на них посмотреть, хоть и в таких печальных обстоятельствах.

Это я рассказываю про самый конец моей первой военной кампании. Скорее всего, то был 1851 год. Пушок юности с меня уже постерся, и семнадцати лет, в Миссури, я записался добровольцем. Тогда брали всех, у кого руки-ноги целы. Даже одноглазого могли взять. Единственное место, где платили меньше самой скупой оплаты в Америке, была армия. И кормили там не пойми чем — сходишь до ветру после этой кормежки, и воняет просто жуть. Но тогда я и такому заработку рад был, потому что в Америке кто не работает хоть за гроши, тот голодает. Уж этот-то урок я усвоил. И мне уже до смерти надоело голодать.

Можете мне поверить: есть люди, которым по нраву солдатская жизнь, даже при скудном жалованьи. Во-первых, тебе дают коня. Пускай даже это кляча, замученная костным шпатом, пускай его мучают колики, пускай у него на шее зоб размером с глобус — но конь есть конь. Во-вторых, тебе дают форму. Пускай она не вершина портновского искусства, но все же это форма. Синяя, что твоя навозная муха.

Как на духу, в армии было славно. Мне стукнуло семнадцать или около того, точно не знаю. Не скажу, что в годы перед армией мне жилось легче. Но от всех этих танцев у меня мышцы наросли, и я стал этакий жилистый. Я худого не говорю про своих клиентов, наоборот. Бог свидетель, кто платит по доллару за танец, тот имеет право хорошенько пройтись по танцевальному залу и туда и сюда, и направо и налево.

Да, меня взяли в армию, и я этим горжусь. Благодарю Бога, что Джон Коул был моим первым другом в Америке, и в армии тоже, и последним, если уж на то пошло. Он был со мной на протяжении почти всей нашей чрезвычайно удивительной жизни на манер янки — отличной, куда ни посмотри. Он был всего лишь мальчишкой, как и я, но в шестнадцать лет уже выглядел мужчиной. Когда я его впервые увидел, ему было лет четырнадцать, совсем другой коленкор. То же сказал и владелец салуна. Время бежит, ребята, вы уже не дети. Смуглое лицо, темные глаза — индейские, как тогда говорили. Сверкают. Солдаты постарше во взводе говорили, что индейцы просто злые дети — злые мальчишки с пустыми лицами, готовые убить тебя на месте за просто так. Они говорили, что индейцев надо стереть с лица земли, что это наилучшая политика. Солдаты любят громкие слова. Наверно, так они храбрости набираются, сказал Джон Коул, понимающий человек.

Конечно, мы с Джоном Коулом вместе явились туда, где вербовали добровольцев. Два за одну цену, можно сказать. У него задница светилась из драных штанов, и у меня тоже. Как близнецы. Ведь из салуна мы ушли не в каких-нибудь там платьях. Вид у нас был как у маленьких нищих. Джон Коул родился в Новой Англии. Земля его отца вся истощилась, и двенадцати лет от роду Джон Коул пошел странствовать. Впервые увидев его, я подумал: вот мне приятель. Так оно и оказалось. Еще я подумал, что вид у него щеголеватый. Хоть лицо и обтянулось от голода. А встретил я его под изгородью в проклятом штате Миссури. Под изгородью жемы оказались оттого, что разверзлись хляби небесные. Мы были далеко от всякого жилья, на грязевых равнинах за Сент-Луисом. Там скорей утку на гнезде ожидаешь встретить, чем человека. Вот хляби разверзаются, я бегу в укрытие — и вдруг он там. А иначе я бы его ни за что и не увидел. Друг на всю жизнь. Странная, судьбоносная встреча, можно сказать. Удача. Но он первым делом схватился за острый ножичек, самодельный, из заточенной спицы. Собирался проткнуть меня, если бы ему показалось, что я хочу на него напасть. Он тогда, в тринадцать лет, был очень себе на уме, наверно. В общем, мы сидели под вышеупомянутой изгородью, разговорились, и он сказал, что его прабабка была индеанка. Ее племя давно выгнали с востока. И теперь оно живет на индейской территории. Он никого из своих индейских родичей никогда не встречал. Не знаю, зачем он мне это рассказал так сразу — может, потому, что я был очень дружелюбен, и, может, он решил, что потеряет внезапного друга, если сразу не расскажет о себе все плохое. Ну что ж... Я сказал ему, как лучше на это смотреть. Я-то — потомок уроженцев Слайго, которых постигла ровно такая же судьба. Нет, нам, Макналти, нечем особо кичиться.

Может, из уважения к беззащитной душе Джона Коула мне надо бы могучим прыжком скакнуть вперед и пропустить рассказ про наши ранние годы. Только, может, он бы согласился, что эти годы тоже были в каком-то смысле важны, и не то чтобы в это время мы подвергались какому-то особому позору и страданиям. Был ли это позор? Я бы не сказал. Буду называть их танцевальными годами. Почему нет, черт побери. В конце концов, мы были всего лишь детьми и нам приходилось выживать в неблагоприятных превратностях. И мы выжили, и, как видите, я дотянул до того времени, когда могу поведать нашу историю. Когда мы познакомились под безымянной изгородью, нам показалось — само собой разумеется, что теперь мы должны объединить свои усилия в постоянной борьбе за существование. Итак, Джон Коул в своем несовершеннолетии и я, мы направили свои совместные шаги по размытой дождем дороге и проследовали в ближайший городок пограничья — там на приисках работали сотни грубых старателей и полдюжины громогласных салунов, стоящих на грязном проезжем тракте, старались обеспечивать им рекреацию.

Конечно, мы об этом ничего не знали. В те времена Джон Коул был тощим мальчишкой, как я приложил старания вам объяснить, с глазами черными, как река, и худым лицом, острым, как у охотничьей собаки. А я был я, только помоложе. То есть, может, мне и стукнуло уже пятнадцать после всех моих приключений в Ирландии, Канаде и Америке, но выглядел я не старше его. Но я понятия не имел, как выглядел. Дети часто чувствуют себя эпическими героями исполинского роста, а со стороны посмотришь — фитюлька.

Надоело шататься. Вдвоем лучше, чем одному, так он сказал.

В общем, мы хотели найти заработок — чистить выгребные ямы или другую работу, за какую приличные люди не возьмутся. Мы мало что знали тогда о взрослых. Мы вообще, почитай, ничего не знали. Готовы были делать что угодно и даже радовались этому. Готовы были спускаться в отхожие ямы. Мы не знали, — может, мы бы даже согласились втихомолку убивать людей, если б нам за это ничего не было. Мы были как две человеческие щепки в безжалостном мире. Мы считали, что нас ждет пропитание и уж от нас зависит найти — где. Хлеб небесный, как сказал Джон Коул, он после смерти отца стал завсегдатаем в таких местах, где окормляли равно гимнами и скудной пищей.

Но в Дэггсвилле таких мест было не много. Совсем не было. Дэггсвилль весь бурлил: грязные лошади, стук дверей, дикие вопли. К тому времени своих биографических авантюризмов я, должен сознаться, носил мешок из-под муки, перевязанный на поясе веревкой. Он, конечно, походил на одежду, но не так чтобы. Джон Коул одевался чуть лучше — в старинный нелепый черный костюм, которому было лет триста, судя по дырам. В общем, ветерок там поддувал только так, особенно в области развилки, насколько я видел. Можно было протянуть туда руку и измерить его мужское достоинство, так что приходилось отводить глаза. Я разработал хороший метод для этого — изо всех сил смотрел ему в лицо, что, в общем, особых усилий не требовало, лицо было приятное. И тут мы увидели новехонький дом — дерево свежее и даже шляпки только что забитых гвоздей еще блестят. И вывеска: «Салун», ни больше ни меньше. А под ней — другая, поменьше, на веревочке: «Требуются чистые мальчики».

Глянь-ка, говорит Джон Коул — ученостью ему было не тягаться со мной, но какая-никакая все же была. Клянусь любящим сердцем моей матери, говорит он, мы подходим под половину этих требований.

Мы прямиком вошли, и внутри был весьма приятный показатель темного дерева — панели от пола до потолка и длинная барная стойка, черная и гладкая, как выход нефти. Мы оказались ровно клопы на девичьем чепчике. Не у места. По стенам картинки про величественные моменты американской жизни — из тех, что лучше наблюдать со стороны. За стойкой бара мужчина, вооруженный замшей, философически полировал поверхность, которая в полировке не нуждалась. Ясно было, что заведениесовсем новое. Лестницу, ведущую в комнаты наверхнем этаже, еще заканчивал плотник — прилаживал последнее звено перил. У бармена, похоже, глаза были закрыты, а то бы он нас раньшеувидел. Может, даже выставил бы. Тут глаза открылись, но сей проницательный индивидуум не отпрянул с руганью, как мы ожидали, а даже обрадовался при виде нас.

— Это здесь нужны чистые мальчики? — спрашивает Джон Коул, препоясав чресла воинственным духом и все еще прорицая угрозу.

— Да, добро пожаловать, — говорит мужчина за стойкой.

— Это вы нам? — спрашивает Джон Коул.

— Да, вам. Вы как раз то, что нужно, особенно вот ты, что поменьше. — Это он про меня. Потом, словно испугавшись, что Джон Коул обидится и потопает прочь: — Но и ты тоже подойдешь. Я плачу пятьдесят центов за ночь, каждому по пятьдесят, и выпивка бесплатно, ну,если вы пьете, и можете спать в конюшне на задворках, да-да, уютно, удобно и тепло, как кошке в лукошке. Это то есть если вы окажетесь удовлетворительны.

— А что за работа? — подозрительно спрашивает Джон.

— Работа — проще не бывает.

— А именно?

— Ну как же, танцевать. Танцевать, и все тут. Больше ничего.

— Мы не танцоры, насколько я знаю, — отвечает Джон, растерянный и сильно разочарованный.

— А вам и не нужно быть танцорами в полном смысле этого слова, по словарю, — объясняет бармен. — Тут вам не канкан.

— Ну хорошо, — говорит Джон, окончательно растерявшись в аспекте смысла, — но у нас и одежды для танцев нету, это уж точно. — И он продемонстрировал свою партикулярную диспозицию.

— Это все предоставляет заведение, все предоставляет заведение, — говорит бармен.

Плотник к этому времени приостановил работу и сидел на ступеньках лестницы, ухмыляясь до ушей.

— Пройдемте со мной, джентльмены, — говорит бармен, а скорее всего, он же и владелец, судя по тому, как уверенно он держался, — и я покажу вам вашу новую рабочую одежду.

И он прошествовал по новенькому полу в шумных сапогах и открыл дверь к себе в контору. Там на двери была надпись «Контора», поэтому мы догадались.

— После вас, мальчики, — сказал он и придержал нам дверь. — Я не забываю про хорошие манеры. Надеюсь, вы тоже обучены хорошим манерам, потому как даже грубые старатели любят хорошие манеры, еще и как.

И вот мы входим и глядим во все глаза. На длинную стойку с вешалками — будто виселицу с казненными женщинами. Потому что одежда на вешалках — женская. Платья. Никакой другой одежды не было — мы смотрели как следует, это уж точно.

— Танцы начинаются ровно в восемь, — говорит он. — Выберите что-нибудь, что вам по мерке. Пятьдесят центов каждому. И все чаевые, какие получите, — ваши.

— Но мистер... — говорит Джон Коул, словно с прискорбным сумасшедшим разговаривает. — Мы ведь не женщины. Вы разве не видите? Я мальчик, и этот вот Томас — он тоже мальчик.

— Нет, вы не женщины, и я вижу, что вы не женщины. Я это понял сразу, как вы вошли. Вы — хорошие молодые мальчики. На вывеске написано, что мы ищем мальчиков. Я бы с радостью нанял женщин, но в Дэггсвилле их нету, кроме жены лавочника и маленькой дочки владельца конюшни. Кроме них, тут все мужчины. Но мужчины без женщин чахнут. Такая вроде как печаль заползает к ним в сердца. А я хочу ее прогнать и на этом сделать немножко денег, да, сэр, на пути к великой американской мечте. Им только иллюзия нужна, только иллюзия прекрасного пола. Вы и будете иллюзией, если возьметесь за эту работу. От вас требуется только танцевать. Никаких поцелуев, объятий, лапанья и прочего. Только приятнейшее, жантильнейшее танцевание. Вы не поверите, как мило, нежно танцует самый грубый старатель. Прямо слезы на глаза наворачиваются. А вы в своем роде хорошенькие, надеюсь, вы не в обиде на меня за такие слова, особенно тот, что поменьше. Но и ты подходишь, и ты подходишь, — говорит он, видя, что в Джоне Коуле вспыхнула только что обретенная профессиональная гордость. И поднимает бровь, вопросительно так.

Джон Коул смотрит на меня. А мне все равно. Всяко лучше, чем дохнуть с голоду и ходить в мешке из-под зерна.

— Лады, — говорит Джон Коул.

— Сейчас распоряжусь, чтоб вам налили ванну в конюшне. Дам вам мыла. И нижнее белье дам, muy importante1. Я его привез из Сент-Луиса. Вы отлично его заполните, мальчики, отлично заполните, а после пары стаканчиков никто из моих клиентов возражать не будет. Новаяэра в истории Дэггсвилля. Когда одинокие мужчины обрели девушек для танцев. И все весьма пристойно, весьма пристойно.

И мы вышли обратно из конторы, пожимая плечами, будто говоря: да, это безумный мир, но иногда и в нем везет. Пятьдесят центов каждому. Сколько раз, во скольких пристанищах, где мы пристраивались на ночлег в армейские годы — в прерии под открытым небом, на одиноких наклонностях, — мы с Джоном повторяли эти слова, снова и снова, и каждый раз хохотали. «Пятьдесят — центов — каждому».

В ту же ночь, потерянное достояние мировой истории, мистер Титус Нун, ибо таково было его имя, со своего рода мужественной стыдливостью помог нам облачиться в платья. Надо отдать ему должное, он разбирался в пуговицах, лентах и тому подобном. Он даже имел предусмотрительность побрызгать нас духами. Таким чистым я не бывал в последние три года, а может, и никогда в жизни. В Ирландии я не отличался чистотой, — правду сказать, там бедные фермеры купанья не видят. Когда нечего есть, первым делом жертвуешь жалкими потугами на гигиену.

Салун быстро наполнялся. По городу немедленно развесили афиши, и старатели откликнулись на призыв. Мы с Джоном Коулом сидели на стульях у стены. Очень по-девичьи, чинно, спокойно, мило. Мы даже не смотрели на старателей, а только прямо перед собой. Мы в жизни видали мало чинных девочек, но тут на нас напало вдохновение. Мне дали парик с желтыми волосами, а Джону — с рыжими. Наверно, сидя рядом, от шеи кверху мы были похожи на флаг какой-нибудь страны. Предусмотрительный мистер Нун напихал нам в корсажи ваты. Все хорошо, только мы босые — он сказал, что забыл купить обувь в Сент-Луисе. Может, это будет последующее дополнение. Он велел нам беречься, чтобы старатели не оттоптали нам ноги, и мы обещали. Странно, как все сразу изменилось, когда мы влезли в эти платья. Я никогда в жизни не был таким довольным. Все мои беды и несчастья упорхнули прочь. Я стал новым человеком, новой девушкой. Меня словно отпустили на свободу, как рабов после той войны, которая вскоре началась. Я был готов ко всему. Я чувствовал себя изящным, сильным, совершенным. Это правда. Не знаю, как чувствовал себя Джон Коул, — он никогда об этом не говорил. Этой чертой я в нем восхищался — умением молчать кой о чем. Он говорил много полезного. Но никогда ни слова не сказал против этой работы, даже когда она для нас печальным образом кончилась. Нет. Мы были первыми девушками в Дэггсвилле, и не худшими.

Каждый знает, что среди старателей попадаются самые разные люди. Старатели являются на место и сдирают с него всю красоту — вонючая черная грязь заполняет реки, и деревья чахнут, как поруганные девы. Старатели любят грубую еду, грубый виски, грубые ночные развлечения. Правду сказать, если ты — индейская девушка, они и тебя полюбят, только так, что тебе это совсем не понравится. Старатели являются в палаточные городки и творят непотребство. Таких насильников, как старатели — во всяком случае, некоторые, — мало где сыщешь. Среди старателей попадаются бывшие учителя, университетские преподаватели из более цивилизованных краев, отпавшие священники, разорившиеся лавочники, брошенные женами бесполезные мужья. Все сорта и градации душ, как сказал бы весовщик, принимающий зерно. Но все они приходили в Нунов салун и там менялись, сильно менялись. Потому что мы были хорошенькие девушки, зеница их ока. И, кроме того, мистер Нун за стойкой держал у себя под рукой, на видном месте, дробовик. Вы не поверите, какую свободу предоставляет американский закон владельцу салуна, когда дело касается убивания старателей. Очень большую.

Может быть, мы напоминали этим людям какую-то другую жизнь. Может быть, мы напоминали им юность и первую любовь. Мы были такие милые и чистенькие — я бы сам не отказался встретить такую девушку. Может, кое для кого из старателей мы и стали первой любовью. Мы танцевали с ними каждую ночь два года подряд, и ни разу никто из них не обидел нас ни единым движением. Это правда. Может, вам интересней было бы прочитать, что в нас тыкались неудобьсказуемым местом, или совали язык нам в рот, или хватали за воображаемые груди мозолистыми пятернями, — но нет. В том салуне собирались джентльмены пограничья. Они всю ночь накачивались виски до помрачения рассудка, они ревели песни, порой палили друг в друга из-за карточных ссор, молотили друг друга железными кулаками, но в танцахони были галантны, что твой д’Артаньян из романов про старинные годы. Свиное брюхо во время танца втягивалось, так что его обладатель напоминал уже какое-то более изящное животное. Эти мужчины мылись для нас, брились для нас и для нас облачались в свой лучший наряд, уж какой у кого был. Джона звали Джоанна, а меня — Томасина. Мы танцевали и танцевали. Кружились и кружились. Надо сказать, под конец мы стали хорошими танцорами. Мы могли вальсировать быстро и медленно. Осмелюсь сказать, что мальчиков лучше нас в Дэггсвилле не бывало. И чище нас. И красивей нас. Мы кружились в платьях, и жена лавочника мистера Кармоди (миссис Кармоди, разумеется), будучи портнихой, месяц за месяцем отпускала подолы. Наверно, не стоило кормить бродяжек — мы росли в основном вверх, а не в стороны. Может, мы и менялись, но в глазах клиентов мы были все теми же девушками. О нас шла добрая слава, и мужчины приезжали за много миль посмотреть на нас и записаться на картонки, где мы вели список партнеров. «А что, барышня, неокажете ли любезность потанцевать со мной?» — «А как же, сэр, у меня есть свободные десять минут в одиннадцать сорок пять, если желаете». — «Буду весьма признателен». Двум бесполезным мальчишкам, выросшим в грязи, никогда не жилось так весело. Нам предлагали руку и сердце, или лошадь с упряжкой, если мы согласимся пойти в лагерь с таким-то, или другие дары, которые не посрамили бы и араба в его Аравии, выкупающего невесту. Но конечно, мы знали подоплеку своей истории. Теперь я думаю, что и они тоже знали. Они так свободно предлагали нам тюремные узы матримонии, поскольку знали, что она будет лишь понарошку. Это все были аспекты свободы, счастья и радости.

Ибо жизнь старателя грязна и уныла, и, правду сказать, лишь один на десять тысяч находит золото. Конечно, в Дэггсвилле искали свинец, так что все было еще хуже. Жизнь состояла из грязи и воды. Но в салуне мистера Нуна блистали два бриллианта — так говорил мистер Нун.

Но природу не выбросишь в окошко. Мало-помалу пушок юности с нас постерся, и мы уже больше походили на мальчиков, чем на девочек, — больше на мужчин, чем на женщин. Особенно сильно за эти два года изменился Джон Коул. В смысле роста он бы и с жирафами потягался. Мистер Нун никак не мог подыскать ему платья по росту, и миссис Кармоди не успевала шить. Бог свидетель, то был конец эпохи. Одно из самых счастливых для меня мест работы. И вот пришел день, когда мистер Нун вынужден был поговорить с нами. Мы пожали ему руки на рассвете и даже пролили слезы, и в Дэггсвилле осталось лишь воспоминание о бриллиантах. Мистер Нун сказал, что будет посылать нам письма в дни наших святых, со всеми новостями. И мы должны были делать то же самое. И мы отправились в путь с деньгами, которые отложили, надеясь поступить в кавалерию. И странное дело — Дэггсвилль в то утро был пуст, и никто не вышел проводить нас. Мы знали, что мы — лишь куски легенды, и на самом деле нас в этом городе никогда не было. Нет лучшего чувства, чем это.

1Очень важно (исп.).

Глава вторая

Короче говоря, мы записались в армию вместе. Что поделать, для прежней работы мы больше не годились — так уж устроила природа человеческое тело. Нас обучили и погнали по Орегонской тропе в Калифорнию. Мы должны были ехать много недель, а потом свернуть налево, чтобы не оказаться в Орегоне. Ну, как предполагалось, так и вышло — много недель. Сначала мы ехали по Миссури и видели упадочных индейцев: они сплавлялись по рекам и вообще мотались с места на место, а кое-кто из них ехал за ежегодным пособием — некоторые даже из Канады. Жалкие, грязные на вид люди. И множество народу из Новой Англии шло на запад — попадались скандинавы, но в основном американцы, снялись с места и поехали. Нам велели держаться подальше от мормонов, направляющихся в Юту, — этим чокнутым нельзя было доверять. О них шла слава, что они — сами дьяволы. Наш сержант говорил, что, если с ними подерешься, их надо обязательно убить, но я не знаю, доводилось ли ему самому такое делать. Потом мы въехали в пустыню, но вроде как не настоящую. Впрочем, там валялись кучи костей от скота, принадлежавшего переселенцам, а время от времени по пути попадалось выброшенное пианино или шкаф — их выкидывали, облегчая ношу слабеющим быкам. Хуже всего был недостаток воды. Ужасно странно видеть пианино посреди наполовину всамделишной пустыни.

— Эй, Джон Коул, что, во имя всего такого-сякого, делает пианино в пыли?

— Должно быть, ищет свой салун, — отвечал он.

Ох, как мы хохотали. Сержант мрачно взглядывал на нас, а вот майор не обращал внимания — должно быть, сам думал про пустыню. Откуда мы будем брать воду через несколько дней, когда фляги опустеют? Мы надеялись, что у него есть карта и на ней что-нибудь отмечено, надеялись. По этой тропе ходили уже несколько лет, и люди говорили, что тропа все время расширяется — грязная полоса на прерии, в милю шириной, каждый раз, как тут проходила армия. Половину отряда составляли заскорузлые старики — мы не понимали, как иные из них еще держатся в седле. От верховой езды болят яйца и нижняя часть спины, черт побери. Но чем еще им зарабатывать на жизнь? Езжай либо подыхай. Этот путь всегда был опасным. Один из наших ровесников, уже упоминавшийся Уотчорн, в прошлом году видел тут на тропе сотни фургонов и ополоумевшее стадо бизонов, которое пронеслось прямо сквозь них и многих переселенцев затоптало до смерти. Он сказал, что сейчас, когда мы проезжаем, бизоны держатся подальше — он не знал почему. Может, не любят таких людей, как мы. Вот против индейцев они ничего не имеют. Может, потому, что белые люди — шумные, вонючие говнюки, предположил Уотчорн. И дети у них вечно скулящие, крикливые, сопливые, и все едут в Калифорнию или на север в Орегон. Но все равно, сказал рядовой Уотчорн, я бы хотел сам когда-нибудь завеяти детишек. Он сказал, что хочет четырнадцать, как у его мамки. Он был католиком — в Америке мало попадается католиков помимо ирландцев, но он и был ирландцем, — во всяком случае, его отец был, давным-давно. Так он сказал. У него было красивое лицо, изящное, он выглядел как президент на монете, но был ужасно мал ростом, может пять футов и один жалкий дюйм, но когда сидишь на лошади, это все равно, он просто укорачивал стремена, и все устраивалось отлично. И у него был чрезвычайно покладистый характер, да-да.

Мы были где-то в прерии, где трава повыше, — ближе к горам, на пути. Мы должны были подойти куда-то и там получить дальнейшие приказы. Джон Коул сказал, впрочем, что майор уже знает, — он подслушал его разговор ночью. По ночам мы спали на земле — в чем были, и наша форма страшно провоняла. Часовые сторожили лошадей, и лошади что-то бормотали всю ночь — Джон Коул говорил, что они беседуют с Богом. Он не мог понять их языка. Нам, трем сотням душ, предстояло ехать еще неделю, но тут вернулись наши разведчики, два индейца-шони — они объяснялись знаками, но у них это выходило не хуже слов, — сказали, что видели стадо бизонов в семи милях к северо-востоку, так что мы должны были завтра собрать охотничий отряд, отправиться на север и попытаться убить нескольких. Я был лучшим стрелком из всех трех сотен, вот не совру. Не знаю почему — я в руки не брал ружья до того, как попал в армию. У тебя глаз яснехонький, говорил сержант, который нас учил. Скоро я запросто попадал в зайца с сотни футов, точно в середину головы. Лучше не голодать до того, как начнется наша настоящая работа. В глубине души мы знали, что нашей работой будут индейцы. Народ Калифорнии хотел от них избавиться. Чтобы их вообще не было. Конечно, по закону солдаты не могли получать награду за убийство индейцев, но кто-то в верхах согласился помочь. Штатским платили по два доллара за скальп, господи боже. Странный способ зарабатывать себе на игру в карты. Добровольцы выходили на охоту, отстреливали голов шестьдесят самцов и привозили тела.

Майор сказал, что не имеет ничего против индейцев, не видит никакого вреда от копателей2, как он их назвал. Они не такие, как индейцы c равнин, сказал он. У копателей даже лошадей нет, и в это время года они все собираются в одно место и молятся. Все это майор говорил с меланхолическим видом, словно сболтнул лишнего или, может, знал слишком много. Я смотрел на него. Сержант, его фамилия была Веллингтон, только фыркнул сквозь пыльные ноздри. Чертовы индейцы, мы им покажем, сказал он — почти неслышно, ухмыляясь, словно чувствовал себя в кругу друзей; на самом деле это было не так, потому что никто не стал бы дружить с человеком, у которого языккак комок ножей. Он ненавидел ирландцев, англичан считал дураками, а немцев — еще хуже. «Сам-то откуда, черт побери?» — спросил Джон Коул. «Маленькая деревня, вы про нее не слыхали». Может, он сказал «Детройт»? Мы и половины не разбирали из того, что он говорил, потому что он все время вроде бы похохатывал — кроме как когда отдавал приказы. Вперед! Наступай! Вольно! Спешиться! От его приказов наши ирландские, английские и немецкие уши болели.

Ну так вот, на следующий день я, Джон Коул, сам Уотчорн и еще один приятный человек, сукин сын по имени Перл, — мы поехали вместе с разведчиками искать то стадо. Сначала мы въехали в заболоченное место, но индейцы-шони знали дорогу, и мы оттуда выбрались без потерь. Повар накормил нас жареными воробьями. Мы искали дичь покрупнее. Шони, хладнокровные парни с кожей цвета дерева — я вроде припоминаю, что одного из них звали Птичья Песня, — накануне собрали молитвенные мешочки, информируя друг друга на своем непонятном языке. Это что-то вроде талисманов, разные штуки, сложенные в потертые кисеты из мошонки бизона. Сейчас индейцы ехали без седла, привязав эти кисеты к шеям своих коняшек. Задолго до того, как мы что-то заметили, индейцы стали притормаживать и отвели нас примерно на милю вбок, чтобы приблизиться к бизонам с подветренной стороны. Перед нами был большой холм в форме серпа, покрытый темной травой; там было тихо и почти безветренно, слышался только один звук — его можно было принять за шум моря. Но мы знали, что моря поблизости нет. Мы поднялись на холм, откуда было видно мили на четыре вокруг, и я ахнул, потому что прямо под нами было стадо из, наверно, двух или трех тысяч бизонов. Они, должно быть, в то утро дали обет молчания. Шони перевели своих коней на деликатную рысцу, и мы тоже — нам надо было подобраться к бизонам как можно ближе, не спугнув их. Может, бизоны и не самые умные твари. К тому же ветер дул от них к нам. Как только они заметили нас, мы поняли, что без фейерверка не обойдется. И верно, ближайший десяток зверей вроде как почувствовал, что мы тут. Они внезапно подались вперед, спотыкаясь и чуть не падая. Наверно, мы для них пахли смертью. Во всяком случае, мы на это надеялись. Птичья Песня ударил коня пятками по бокам, и мы тоже пришпорили своих. Джон Коул, прекрасный наездник, пролетел меж двух индейцев и помчался за самой большой бизонихой, какая попалась ему на глаза. Я тоже выбрал себе большую бизониху, — наверно, мы предпочитали мясо самок. Тут земля пошла подуклон, ближайшие к нам бизоны привели в движение все стадо, десять тысяч копыт забарабанили по утоптанной земле, и вся кавалькада ринулась вперед по склону. Нам казалось, что земля поглотила их всех до единого — а потом поднялась волной перед нами, и они снова предстали нам, потоп из бизонов, как огромный вскипающий пузырь черной патоки на сковороде. Они были черные, как ягоды ежевики, вот какие черные. Моя корова бешено кинулась вправо, желая прорваться через все стадо своих сородичей, — не знаю, может, ее ангел-хранитель предупредил, что я у нее на хвосте. Бизон — смертельное животное, все равно что гремучая змея, только с ногами; он хочет убить тебя раньше, чем ты убьешь его. Еще он хочет тебя заманить, а потом вдруг налететь сбоку, на скаку опрокинуть твоего коня и тут же быстренько вернуться назад и затоптать тебя до смерти. Когда охотишься на бизона, падать нельзя — если желаете принять от меня такой совет. И моя бизониха вела себя точно так же, но мне надо было подобраться к ней поближе, чтобы выстрелить в голову как можно метче, а держать ружье на изготовку непросто, когда твой конь с завидной последовательностью не пропускает ни одной кроличьей норы в округе. Лучше бы ему не спотыкаться. Может, мы уже несемся со скоростью тридцать-сорок миль в час, может, мы стелемся по ветру, может, стадо рокочет, как огромная буря, идущая с гор, но у меня сердце пело, и мне было все равно, что будет, — лишь бы всадить пулю в мою бизониху. В голове у меня расцветали картины: как солдаты жарят ее на костре и нарезают из нее огромные порции мяса. И кровь течет по мясу. Я уже улюлюкаю во всю глотку и вижу второго шони, забыл, как его звать, — он преследует великолепного быка, сидя верхом по-индейски, и пускает в быка стрелы, а тот — ревущая масса мяса и шкуры. Но это зрелище пролетает и исчезает, как мимолетная секунда. Меня ждет собственная задача. И точно, бизониха гениально бросается на меня сбоку как раз в тот момент, когда я вроде бы зафиксировал цель и готов стрелять. Но мой конь не впервые сталкивается с бизонами — он отступает вправо, как хороший танцор, и вот я уже наставил мушку, и жму на спусковой крючок, и прекрасное оранжевое пламя толкает вперед пулю, и жгучая черная сталь впивается бизонихе в плечо. Вся она — одно сплошное плечо. Мы несемся вместе, прожигая траву, а стадо, кажется, берет резко влево, словно пытаясь избежать надвигающейся судьбы, я стреляю снова, стреляю снова, потом вижу, что правый окорок бизонихи вроде как приседает, всего на полфута, благодарение Господу, это хороший знак, сердце мое разбухает, гордость расцветает внутри, вот она падает, падает в облаке пыли и мощи и тормозит лишь через пятнадцать футов. Должно быть, я ей в сердце попал. Вот мертвая бизониха. Тут мне надо скакать дальше, скакать, а то стадо развернется и убьет меня. И вот я скачу, скачу, вопя и улюлюкая, — похоже, меня охватило безумие, и еще я почти плачу от счастья. Была ли когда в моей жизни такая радость. Вот я уже в четверти мили оттуда, и мой конь совсем загнан, но, кажется, я различаю и запах победы, и я разворачиваюсь и занимаю наблюдательный пост, поднявшись немного по склону. Мой конь надрывает грудь, пытаясь перевести дух, и я чувствую могучее торжество и безумие. А потом стадо умчалось совсем — очень быстро полностью скрылось за горизонтом, — но я, Джон Коул и Птичья Песня убили шестерых, и они остались лежать, как мертвые солдаты после боя, и высокая трава вытоптана, как шерсть на паршивой собаке, и Птичья Песня смеется, я вижу, а Джон Коул, адепт тишины, вроде как смеется не смеясь, даже не улыбается, странный он такой, и мы знаем, что через минуту встанем на колени и примемся свежевать и разделывать, и возьмем лучшее мясо с костей, пристегнем его к лошадям большими влажными пластами, а огромные головы оставим гнить на месте, такие благородные, такие потрясающие, что сам Господь им изумился бы. Вот просверкали наши ножи. Птичья Песня резал лучше всех. Он знаками показал мне, смеясь, что это женская работа. Сильных женщин, если так, ответил я ему знаками, насколько мог. Птичьей Песне это показалось ужасно смешно. Он гогочет, а сам, наверно, думает, вот же дураки эти белые. Может, мы и правда дураки. Ножи вскрыли плоть, словно рисуя пейзаж новой страны, огромные темные равнины с красными реками, выходящими из берегов, и вот мы уже плещемся бог знает в чем, и сухая земля превратилась в шумную грязь. Шони ели легкие сырыми. Рты их были как провалы темной крови.

Только рядовой Перл был уныл, как хворый младенец, оттого что не убил. Но он получил первый кусок у костров той ночью, сырое мясо, что шкворчало и плевалось, обугленное на огне.Люди сгорбились у костров, веселые оттого, что сейчас наедятся вволю, и пустая черная равнина простиралась вокруг нас, и странная ткань мороза и ледяного ветра накрывала нам плечи, и великое черное небо, полное звезд, висело над головами, как огромный поднос, полный драгоценностей и бриллиантов. Шони всю ночь пели у себя в лагере, пока наконец сержант Веллингтон не встал, откинув одеяло, и не выразил намерения пристрелить их.

2Копатели — другое название индейцев-пайютов, нескольких племен, обитающих на юго-западе США, данное им за привычку добывать съедобные коренья. Сейчас это название считается оскорбительным. — Здесь и далеепримеч. перев.

Глава третья