В конце ноября - Туве Янссон - E-Book

В конце ноября E-Book

Туве Янссон

0,0

Beschreibung

Знаменитая детская писательница Туве Янссон придумала муми-троллей и их друзей, которые вскоре прославились на весь мир. Не отказывайте себе и своим детям в удовольствии — загляните в гостеприимную Долину муми-троллей. Лето прошло, и зима не за горами. Снусмумрик, как обычно, отправляется в странствие. Но почему-то на этот раз у него не получается без сожалений покинуть Долину, и ноги сами несут его назад. И что еще удивительней, в то же самое время многие друзья и знакомые муми-семейства вдруг решают нанести визит в муми-дом. И вот на веранде вновь загорается теплый огонек керосиновой лампы, вокруг которого так хорошо собираться осенними вечерами...

Sie lesen das E-Book in den Legimi-Apps auf:

Android
iOS
von Legimi
zertifizierten E-Readern
Kindle™-E-Readern
(für ausgewählte Pakete)

Seitenzahl: 130

Das E-Book (TTS) können Sie hören im Abo „Legimi Premium” in Legimi-Apps auf:

Android
iOS
Bewertungen
0,0
0
0
0
0
0



Содержание

В конце ноября
Выходные сведения
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21

Туве Янссон

В конце ноября

Санкт-Петербург

2012

Tove Jansson

SENT I NOVEMBER

Copyright © Tove Jansson 1970

Schildts Fо..rlags Ab, Finland.

All rights reserved

Перевод со шведскогоНины Беляковой

Иллюстрации автора

Янссон Т.

В конце ноября: Повесть-сказка / Пер. со шведского Н. Беляковой. — СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2012.(Муми-тролль и все-все-все).

ISBN 978-5-389-12066-2

6+

Знаменитая детская писательница Туве Янссон придумала муми-троллейи их друзей, которые вскоре прославились на весь мир. Не отказывайте себе и своим детям в удовольствии — загляните в гостеприимную Долину муми-троллей.

Лето прошло, и зима не за горами. Снусмумрик, как обычно, отправляется в странствие. Но почему-то на этот раз у него не получается без сожалений покинуть Долину, и ноги сами несут его назад. И что еще удивительней, в то же самое время многие друзья и знакомые муми-семейства вдруг решают нанести визит в муми-дом. И вот на веранде вновь загорается теплый огонек керосиновой лампы, вокруг которого так хорошо собираться осенними вечерами...

© Н. Белякова, перевод, 2012

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2012

Издательство АЗБУКА®

1

Ранним утром, проснувшись в своей палатке, Снус­мумрик почувствовал, что в Долину муми-троллей­ пришла осень.

Новое время года приходит внезапно, одним скач­ком! Вмиг все вокруг меняется, и тому, кому пора уез­жать, нельзя терять ни минуты. Снусмумрик быстро­ вытащил из земли колышки палатки, погасил угли в костре, на ходу взгромоздил рюкзак себе на спи­ну­ и, не дожидаясь, пока проснутся другие и начнут­ расспра­­шивать, зашагал по дороге. На него снизо­шло удивительное спокойствие, как будто он стал де­­ревом в тихую погоду, на котором не шевелится ни один листочек.­ На том месте, где стояла палатка, остался квадрат ­пожухлой травы. Его друзья проснутся поздним утром и скажут: «Он ушел; стало быть, наступила­ осень».

Снусмумрик шел легкой пружинистой походкой по густому лесу, и вдруг закапал дождь. Несколько дож­динок упало на его зеленую шляпу и зеленый дождевик, к шепоту листвы присоединилось шле­па­нье капель. Но добрый лес, окружавший Снусмумри­ка­­ сплош­ной стеной, не только хранил его прекрасное­ одиночество, но и защищал от дождя.

Вдоль моря, торжественно извиваясь, тянулись длин­­ные горные хребты, вдаваясь в воду мысами и отступая перед заливами, глубоко врезающимися в сушу. У самого берега раскинулись долины, в одной из которых жила одинокая Филифьонка. Снусмумрику доводилось встречать многих филифьонок, и он знал, что это странный народец и что у них на все свои удивительные и необычные порядки. Но ми­мо дома этой Филифьонки он проходил особенно тихо и осторожно.

Калитка была заперта. В саду, за острыми и прямы­ми­­ колышками ограды, было совсем пусто — веревки­ для белья сняты, никаких следов обыкновен­ного симпатичного беспорядка: ни грабель или вед­ра,­ ни забытой шляпы или кошачьего блюдечка, ни других обыденных вещей, которые говорят о том, что дом обита­ем.

Наступила осень, и Филифьонка заперлась в сво­ем доме — он казался заколоченным и пустым. Она забралась в самую его глубь, укрылась за высокими непроницаемыми стенами, за частоколом елей, пря­тавших окна дома от чужих глаз.

Медленный переход осени к зиме неплохая пора. Это пора, когда нужно собрать, привести в порядок и сложить все запасы, которые ты накопил за лето. А как прекрасно собирать все, что есть у тебя, и скла­дывать к себе поближе, собрать свое тепло и свои мыс­ли, зарыться в глубокую норку — крепкое и надежное укрытие; защищать его как что-то важное, дорогое, твое собственное. А после пусть мороз, бури­ и мрак приходят, когда им вздумается. Они будут об­шаривать стены, искать лазейку, но ничего у них не получится: все кругом заперто, а внутри, в тепле и одиночестве, сидит себе и смеется тот, кто загодя обо всем позаботился. Есть на свете те, кто остается,­ и те, кто собирается в путь. И так было всегда. Каждый волен выбирать, покуда есть время, но после, сде­лав выбор, нельзя от него отступаться.

Филифьонка вышла на задний двор и принялась выколачивать коврики. Она колотила их с ритмичной­ яростью, и каждому было ясно, что ей нравилась эта работа. Снусмумрик зажег трубку и пошел дальше. «Жители уже проснулись,  — подумал он. — Папа заводит часы и постукивает по барометру. Мама раз­жигает огонь в плите. Муми-тролль выходит на веранду и видит, что палатки нет. Я забыл о прощальном письме, не успел его написать. Но ведь все мои письма одинаковы: „Я приду в апреле, будьте здоро­вы“. Или: „Я ухожу, вернусь весной, ждите...“ Муми-­тролль знает это».

И Снусмумрик тут же забыл про Муми-тролля. В сумерках он подошел к длинному морскому заливу,­ лежавшему между горами в вечной тени. На берегу,­ там, где стояла кучка тесно прижавшихся друг к дру­гу домов, горело несколько ранних огоньков. Никому не хотелось гулять под дождем, все сидели дома. Здесь жили Хемуль, Мюмла и Гафса, под каждой кры­шей жил тот, что решил остаться, кто любит си­деть под крышей.

Снусмумрик прокрался задворками, держась в те­ни и не желая ни с кем разговаривать. Маленькие и большие дома сгрудились в стайку, некоторые из них стояли вплотную друг к другу, у них были общие во­досточные желоба и мусорные бачки, они глядели друг другу в окна, вдыхая запахи кухонь. Дымовые трубы, высокие фронтоны и рычаги колодцев, а вни­зу  — дорожки, протоптанные от двери к двери.

Снусмумрик шел быстрой неслышной походкой и думал про себя: «Ах вы, дома, я терпеть не могу вас».

Было уже почти темно. Прямо на берегу под ольхо­выми кронами стояла затянутая брезентом лодка Хе­муля. Чуть выше были сложены мачта, весла и руль. Они лежали здесь уже много лет и почернели, потрескались от времени, потому что никто ими не поль­зовался. Снусмумрик встряхнулся и прошел мимо.

Но маленький хомса, сидевший в лодке Хемуля, услыхал его шаги и затаил дыхание. Шаги удалялись,­ вот снова стало тихо, лишь слышался шум капель, падавших на брезент.

Самый последний дом стоял поодаль и одиноко вы­делялся на фоне темно-зеленой стены ельника. Здесь начиналась настоящая глушь. Снусмумрик за­шагал быстрее прямо к лесу. Тут дверь последнего дома приоткрылась, и из щелочки донесся старческий голос:

— Куда ты идешь?

— Не знаю, — ответил Снусмумрик.

Дверь затворилась. Снусмумрик вошел в лес. Перед ним лежали тысячи километров тишины.

2

Время шло, а дождик все лил. Такой дождливой осени еще не бывало. С гор и холмов стекали потоки воды, и прибрежные долины стали топкими и вязки­ми, травы не засыхали, а гнили. Лето вдруг кончилось,­ словно его и вовсе не было, дороги от дома к дому стали очень длинными, и каждый укрылся в своем домишке.

На носу лодки Хемуля жил маленький хомса по про­­званию Тофт, что значит «банка» (имя его не име­ло ничего общего с корабельной банкой, это было про­сто совпадение). Никто не знал, что он там живет. Лишь раз в году, раннею весною, снимали брезент и кто-нибудь смолил лодку и конопатил самые боль­шие щели. Потом брезент опять натягивали, и лодка­ снова ждала. Хемулю было не до морского плавания,­ да и к тому же он не умел управлять лодкой.

Хомса Тофт обожал запах дегтя, он был доволен, что в его доме так хорошо пахнет. Ему нравились клу­бок каната, надежно державший его в своих объя­­тиях, и звук постоянно падавших дождевых капель. Просторное теплое пальтишко хомсы согревало его долгими осенними ночами.

Вечерами, когда все расходились по домам и залив­ затихал, хомса рассказывал себе историю собствен­ной жизни. Это был рассказ о счастливой семье. Он рассказывал, пока не засыпал, а на другой вечер про­должал рассказ или начинал его сначала.

И начинал он обычно с описания счастливой долины Муми-дален. Вот ты медленно спускаешься со склона, поросшего темными елями и белоствольными­ березами. Становится теплее. Он пытался описать, что чувствуешь при виде долины, расстилающейся перед тобой диким зеленым садом, пронизанным солн­цем. Вокруг тебя и над твоей головой — трава, а на ней — солнечные пятна, повсюду гудят шмели и пахнет так сладко, а ты идешь медленно, покуда не услы­шишь шум реки.

Было очень важно описать точно самую малейшую подробность: один раз он увлекся и придумал возле реки беседку — и это было неверно. Там был лишь мост и рядом почтовый ящик. А еще там были кусты сирени и папина поленница дров; и пахло это все по-особенному — уютом и летом.

Было это ранним утром, и кругом стояла тишина. Хомса Тофт мог разглядеть нарядный шар из голубого­ стекла, укрепленный на столбе в дальнем углу сада. Этот стеклянный шар был самым прекрасным украшением всей долины. И к тому же он был волшебный.

В высокой траве росло много цветов, и хомса рассказал о каждом из них. Он поведал про аккуратные дорожки, выложенные раковинами и небольшими золотыми самородками, задержался немного, описы­вая солнечные зайчики, — они ему так нравились! Он дал ветерку прошелестеть высоко над долиной, про­мчаться по лесистым склонам, замереть и снова уступить место полной тишине. Яблони стояли в цвету. Вначале хомса представил себе их с плодами, но потом­ отказался от этого. Он повесил гамак и рассыпал золотые опилки перед дровяным сараем. Теперь он уже совсем близко подошел к дому. Вот клумба с пионами,­ а вот веранда... Залитая утренним солнцем веранда точно такая, какой ее сделал хомса: перила с узором, выпиленным лобзиком, жимолость, качалка... Хомса Тофт никогда не входил в дом, он ждал, когда мама выйдет на крыльцо.

К сожалению, он всегда засыпал именно на этом месте. Лишь один-единственный раз он увидел, как за приоткрытыми дверями мелькнула ее добродушная физиономия, — мама была кругленькая, полная, какой и должна быть мама.

Сейчас Тофт, еще не успев погрузиться в сновидения, отправился назад через долину. Сотни раз ходил он по этой дороге, и каждый раз, повторяя этот путь, он волновался все сильнее.

Вдруг долина заволоклась туманом, все расплылось,­ в закрытых глазах Тофта был лишь один мрак, он слы­шал только монотонный стук осеннего дождя по брезенту. Хомса попытался вернуться в долину, но не смог.

В последнюю неделю это случалось с ним много раз, и каждый раз туман приходил чуть раньше, чем накануне. Вчера он пришел, когда Тофт был возле дро­вяного сарая, сегодня темнота наступила, едва он ­ус­пел­ дойти до кустов сирени. Тофт запахнул плотнее свое пальтишко и подумал: «Завтра я, поди, не успею дойти даже до реки. Мой рассказ становится все короче, все отступает и отступает назад».

Хомса поспал немного. Проснувшись, он понял, что надо делать. Ему надо покинуть лодку Хемуля и отпра­виться в долину, подняться на веранду, отворить дверь и сказать, кто он такой.

Приняв решение, Тофт снова заснул и проспал целую ночь без снов.

3

В тот ноябрьский четверг дождь прекратился, и Фи­лифьонка решила вымыть окно на чердаке. Она нагрела воду в кухне, растворила в ней немного мыла, поставила таз на стул и открыла окно. И тут что-то отлетело от оконной рамы и упало к ее лапе. Это что-то походило на клочок ваты, но Филифьонка сразу догадалась, что это противный кокон, а внутри него сидит бледная белая гусеница. Филифьонка вздрогнула­ и отдернула лапу. Куда бы она ни шла, что бы ни дела­ла, повсюду ей попадались на глаза всякие ползучки! Она взяла тряпку, быстро смахнула гусеницу и долго­ глядела, как та катится по крутому склону крыши.

«Фу, какая гадость!» — прошептала Филифьонка и, когда гусеница исчезла, встряхнула тряпку. Она под­няла таз и вылезла из окна, чтобы помыть его снаружи.­

На лапах у Филифьонки были войлочные тапочки, и, ступив на крутую мокрую крышу, она заскользила­ вниз. Она не успела испугаться. Ее худенькое тело мгновенно и резко подалось вперед, какие-то секунды­ она катилась по крыше на животе, потом лапы ее упер­лись в самый край крыши, и она остановилась. И тут Филифьонка испугалась. Страх, противный, словно привкус чернил во рту, заполз в нее. Она опустила гла­за и увидела землю далеко внизу, от ужаса и удивления­ у нее свело челюсти, и она не могла кричать. Да и звать было некого. Филифьонка наконец отделалась от всех своих родственников и от всех назойливых знакомых.­ Теперь у нее было сколько угодно времени, чтобы уха­живать за домом, лелеять свое одиночество, падать с крыши в сад, где не было никого, кроме жуков да немыслимых гусениц.

Филифьонка чуть проползла вверх червяком, пытаясь уцепиться лапами за скользкую жесть крыши, но снова скатилась вниз. Ветер раскачивал раскрытое­ окно, листва в саду шелестела, время шло. На крышу упало несколько дождевых капель.

И тут Филифьонка вспомнила про громоотвод, кото­рый тянулся от чердака на другой стороне дома. Очень медленно и очень осторожно начала она двигаться по краю крыши — крошечный шажок одной лапой, потом другой, глаза крепко зажмурены, а живот крепко­ прижат к крыше. И так Филифьонка обошла вокруг своего большого дома, думая только о том, чтобы у нее не закружилась голова. Что тогда с ней будет?

Вот она нащупала лапой громоотвод, вцепилась в него изо всех сил и поднялась, не открывая глаз, до верхнего этажа. Она уцепилась за узенький деревянный барьерчик, окружавший чердачный этаж, проползла немного и замерла. Потом приподнялась, встала­ на четвереньки, подождала, пока пройдет дрожь в ко­ленках, и, совсем не чувствуя себя смешной, поползла.­ Одно окно, другое, третье... Все заперты. Собственная длинная мордочка мешала ей, слишком длинные волосы щекотали нос. «Только бы не чихнуть, — подумала она, — ведь тогда я потеряю равновесие... Не надо смотреть по сторонам и думать ни о чем не надо».­ Одна тапочка согнулась пополам, пояс расстегнулся... «Никому-то я не нужна... Вот-вот, в одну из этих ужасных секунд я...»

А дождь все капал и капал. Филифьонка открыла глаза, чуть повернула голову на крутой скат крыши, за которым начиналась пустота. Ее лапы снова задро­жали, и мир вокруг нее завертелся, голова закружилась. Она на миг оторвалась от стены; карниз, в который­ она упиралась, показался ей узеньким и тоненьким, как лезвие ножа, и в эту бесконечную секунду перед ней прошла вся ее филифьонкская жизнь. Она медленно отклонилась подальше от неумолимого и злове­щего угла падения и так и застыла на целую вечность, потом опять приникла к стене.

Все в ней слилось в одно стремление: стать совсем плоской и двигаться вперед. Вот наконец окно. Ветер плотно захлопнул его. Оконная рама совсем гладкая, ухватиться не за что, не за что потянуть. Ни единого маленького гвоздика. Филифьонка попробовала зацепить раму шпилькой, но шпилька согнулась. Она видела сквозь стекло таз с мыльной водой и тряпку — приметы спокойной повседневности, недосягаемый мир.

Тряпка! Она застряла между рамой и подоконником... Сердце Филифьонки сильно застучало — она видела уголок тряпочки, захлопнутый рамой и высу­нувшийся наружу; она ухватила его кончиком лапки и потянула медленно, осторожно... «О, пусть она выдер­жит, пусть она окажется новой и крепкой, а не старой и ветхой... Никогда больше не стану беречь, буду тран­жиркой... и убирать перестану, я слишком часто наво­жу порядок, я ужасная чистоплюйка... Я стану совсем другой, вовсе не филифьонкой», — думала Филифьон­ка в безнадежной мольбе, потому что филифьонка может быть только филифьонкой, и никем другим.

И тряпка выдержала. Окно приоткрылось, ветер широко распахнул его, и Филифьонка, сделав рывок вперед, почувствовала, что она в безопасности. Теперь­ она лежала на полу, а в животе у нее что-то крутилось и вертелось — ей было ужасно плохо.

Ветер раскачивал абажур, кисточки качались на одинаковом расстоянии друг от друга, и на конце каждой висела бусинка. Она внимательно и удивленно разглядывала их, будто видела впервые. Она никогда раньше не замечала, что шелк абажура красный, этот ужасно красивый красный цвет напоминал солнечный­ закат. И крюк на потолке показался ей каким-то совсем другим.

Филифьонка стала приходить в себя. Она призаду­малась: почему это с крючков все свешивается вниз, а не куда-нибудь в сторону и от чего это зависит? Вся комната изменилась, все в ней стало каким-то новым. Филифьонка подошла к зеркалу и посмотрела на себя.­ Нос с одной стороны был весь исцарапан, а волосы — мокрые и прямые, как проволока. И глаза были какие-то другие. «Подумать только, что у всех есть глаза. И как только они устроены, что могут все видеть?» Ее начало знобить — верно, от дождя и оттого, что за эту секунду страха перед ней пронеслась вся ее жизнь. Она решила сварить кофе. Филифьонка открыла кухонный шкаф и увидела, что у нее слишком много посуды. Ужасно много кофейных чашек, слишком мно­го кастрюль и сковородок, горы тарелок, сотни других­ кухонных предметов — и все это для одной лишь Филифьонки! Кому это все достанется, когда она умрет?

— Я никогда не умру, — прошептала Филифьонка и, захлопнув дверцу шкафа, побежала в столовую, про­скользнула между стульями, выбежала в гостиную, раздвинула оконные шторы, поднялась на чердак. По­всюду было тихо. Филифьонка распахнула дверцы пла­тяного шкафа и, увидев лежащий в шкафу чемодан, поняла наконец, что ей надо делать.

Она поедет в гости. Ей надо отвлечься, побыть в об­ществе. В компании с теми, с кем можно приятно поболтать, с теми, которые снуют взад и вперед и запол­няют собой весь день, так что у них не остается времени­ для страшных мыслей. Не к Хемулю, не к Мюмле, толь­ко не к Мюмле! Только к семье муми-троллей. Самое время навестить Муми-маму.