Эндер в изгнании - Орсон Скотт Кард - E-Book

Эндер в изгнании E-Book

Орсон Скотт Кард

0,0

Beschreibung

Орсон Скотт Кард - один из лидеров американской фантастики и обладатель множества наград, включая несколько высших - премий "Хьюго" и "Небьюла". Цикл романов об Эндере Виггине, юноше, который изменил будущее человечества, принадлежит к лучшим произведениям писателя. "Эндер в изгнании" - непосредственное продолжение знаменитой "Игры Эндера", но написанное позже всех основных книг цикла и отвечающее на многие вопросы, которые могли возникнуть у читателей. Эндер Виггин узнает, что не может вернуться на Землю. Теперь он не просто мальчик, победивший в Игре, которая на поверку оказалась настоящей войной, стоившей жизни многим людям и стершей с лица истории целую разумную расу. Он - спаситель человечества, герой, военный гений. Не желая становится разменной монетой в играх политиков. Эндер выбирает звезды и отправляется в путешествие на первом из колонистский кораблей, надеясь найти ответы на мучающие его вопросы. Впервые на русском языке!

Sie lesen das E-Book in den Legimi-Apps auf:

Android
iOS
von Legimi
zertifizierten E-Readern
Kindle™-E-Readern
(für ausgewählte Pakete)

Seitenzahl: 603

Das E-Book (TTS) können Sie hören im Abo „Legimi Premium” in Legimi-Apps auf:

Android
iOS
Bewertungen
0,0
0
0
0
0
0



Содержание

Эндер в изгнании
Выходные сведения
Посвящение
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
Послесловие автора

Orson Scott Card

ENDERIN EXILE

Copyright ©2008by Orson Scott Card

All rights reserved

Публикуется с разрешения автора и его литературного агента, Barbara Bova Literary Agency (США) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия)

Перевод с английскогоАлександра Мальцева

Кард О. С.

Эндер в изгнании:роман /Орсон Скотт Кард ; пер. с англ.А. Мальцева.— СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2015.(5-я волна).

ISBN 978-5-389-09822-0

18+

Орсон Скотт Кард — один из лидеров американской фантастики и обладатель множества наград, включая несколько высших — премий «Хьюго» и «Небьюла». Цикл романов об Эндере Виггине, юноше, который изменил будущее человечества, принадлежит к лучшим произведениям писателя. «Эндер в изгнании» — непосредственное продолжение знаменитой «Игры Эндера», но написанное позже всех основных книг цикла и отвечающее на многие вопросы, которые могли возникнуть у читателей.

Эндер Виггин узнает, что не может вернуться на Землю. Теперь он не просто мальчик, победивший в Игре, которая на поверку оказалась настоящей войной, стоившей жизни многим людям и стершей с лица истории целую разумную расу. Он — спаситель человечества, герой, военныйгений. Не желая становиться разменной монетой в играх политиков, Эндервыбирает звезды и отправляется в путешествие на первом из колонистских кораблей, надеясь найти ответы на мучащие его вопросы.

©А. Мальцев,перевод, 2015

©В. Еклерис,иллюстрация на обложке, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015 Издательство АЗБУКА®

Посвящается Бэйдону Хилтону, Джордану Хилтону и Рики Фентону.

Ромео, Меркуцио и Бенволио, как и прежде, примите мое доверие и восхищение, друзья-попутчики на извилистом жизненном пути

1

Кому: [email protected], [email protected]

От: hgraff%[email protected]

Тема: Когда Эндрю вернется домой

Уважаемые Джон Пол и Тереза Виггин!

Надеюсь, вы понимаете, что при недавней попытке Варшавского договора захватить Межзвездный флот, нашей (в Администрации образования) единственной заботой была безопасность детей. Но сейчас пора решать проблемы логистики и возвращать ребят по домам.

Уверяем вас: в ходе процедуры по передаче Эндрю от МФ американскому правительству он будет находиться под постоянным наблюдением и неусыпной охраной. Уровень охраны, которую МФ будет поддерживать после передачи, еще обсуждается.

Администрация образования прилагает все усилия к тому, чтобы гарантировать Эндрю возможность возвращения к настолько нормальному детству, насколько это возможно. Однако мне бы хотелось узнать ваше мнение по поводу того, следует ли его удерживать здесь, в изоляции, до тех пор, пока не закончатся разбирательства, касающиеся действий Администрации образования, предпринятых в ходе последней кампании. Весьма вероятно, что появятся показания, которые выставят Эндрю и его поступки в неприглядном свете, с тем чтобы через самого Эндрю и других детей опорочить Администрацию образования. Здесь, в штабе Межзвездного флота, мы имеем возможность оградить Эндрю от этой, худшей стороны расследования; на Земле сделать это будет невозможно, и вероятность того, что его призовут к даче свидетельских показаний, значительно выше.

Хайрам Графф

Тереза Виггин сидела на кровати, держа в руках распечатку письма от Граффа. «Призовут к даче свидетельских показаний». Это значит выставят напоказ в качестве... кого — героя? Уж скорее, в качестве монстра: некоторые сенаторы уже осудили экс­плуатацию детей.

— Это даст ему урок, как спасать человечество, — сказал ее муж, Джон Пол.

— Сейчас не время для колкостей.

— Тереза, будь благоразумной, — сказал Джон Пол. — Я не меньше тебя хочу, чтобы Эндер вернулся домой.

— Нет, это не так! — горячо возразила Тереза. — В тебе нет той боли, тоски, постоянного ощущения, как его не хватает.

Уже произнося эти слова, Тереза знала, что несправедлива к мужу. Она закрыла глаза и покачала головой.

К его чести, он понял и не стал спорить с ней о своих чув­ствах.

— Тереза, ты не сможешь вернуть те годы, которые они забрали. Он уже не тот мальчик, которого мы знали.

— Тогда нам придется узнать того мальчика, которым он стал. Здесь. В нашем доме.

— В окружении телохранителей.

— Вот это утверждение я просто отказываюсь принимать. Да кто может захотеть причинить ему вред?

Джон Пол опустил книгу, перестав делать вид, будто ее чи­тает.

— Тереза, ты умнейший человек из всех, кого я когда-либо знал.

— Он лишь ребенок!

— В войне с невероятно мощными силами он одержал победу.

— Он выстрелил из одного-единственного оружия. Которое не разрабатывал, которое применил, не ведая...

— Он вывел это оружие на позицию для стрельбы.

— Жукеров больше нет! Он герой, и ему ничто не угрожает.

— Все верно, Тереза. Он герой. И как ты представляешь его появление в средней школе? Какой из учителей восьмых классов будет готов к нему? К каким школьным балам будет готов он?

— На все нужно время. Но здесь, в кругу семьи...

— Да, мы очень теплая и дружная семья. Гнездышко, в котором ему будет так уютно.

— Но мы любим друг друга!

— Тереза, полковник Графф лишь пытается предупредить нас, что Эндер — не только наш сын.

— Чей же еще?

— Ты знаешь, кто хочет убить нашего сына.

— Нет, не знаю.

— Существует куча правительств, которые считают военную мощь Америки препятствием в осуществлении их целей.

— Но Эндер не собирается становиться военным, он собирается быть...

— На этой неделе он не встанет в ряды американских военных. Может быть. Тереза, он победил в войне, будучи двенадцатилет от роду. С чего ты взяла, что наше доброжелательное и демократическое правительство не призовет его в ту же секунду, когда он окажется на Земле? Или не поместит его под опеку с охраной? Может быть, они позволят нам присоединиться к нему, а может, и нет.

Тереза не стала вытирать слезы, покатившиеся по щекам.

— Итак, ты хочешь сказать, что, когда он нас покинул, мы потеряли его навсегда.

— Я говорю, что, когда твой ребенок идет на войну, обратно он уже не вернется тем, кем был. Прежним малышом. Он станет другим, если вообще сможет вернуться. Поэтому позволь задать тебе вопрос: ты хочешь, чтобы он направился туда, где опасность для него будет максимальной, или предпочтешь, чтобы он оставался в относительной безопасности?

— Думаешь, Графф пытается вынудить нас дать согласие и дальше держать Эндера при себе, там, в космосе?

— Я думаю, его волнует, что будет с Эндером. И он дает нампонять — не говоря об этом прямо, потому что каждое его письмо может использоваться против него в суде, — что Эндер в серьезной опасности. После победы Эндера не прошло и десяти минут, как русские предприняли жестокую попытку установить контроль над МФ. Их солдаты успели расправиться с тысячами офицеров флота, прежде чем МФ смог дать отпор. А что было бы, одержи они победу? Они вернули бы Эндера домой и провели парад в его честь?

Тереза все это понимала. Знала с той минуты, как прочла пись­мо Граффа. Нет, еще раньше — она с ужасом осознала это, кактолько услышала, что война с жукерами закончена. Эндер домойне вернется.

Она почувствовала на плече руку Джона Пола и стряхнула ее. Тереза лежала, отвернувшись от мужа, и плакала, потому что знала — спор ею проигран. И еще потому, что в этом споре она сама была на другой стороне.

— Когда он родился, мы знали, что он нам не принадлежит.

— Но на самом деле он наш...

— Если он вернется домой, его жизнь окажется в руках любого правительства, имеющего власть защитить и использоватьего... Или убить. Он самый важный козырь, оставшийся с войны.Великое оружие. Это все, чем он будет. И в любом случае у такойзнаменитости, как он, не может быть нормального детства. А мы... Тереза, много ли пользы будет от нас? Понимаем ли мы, чем была его жизнь в последние семь лет? Какими родителями для этого мальчика — мужчины, которым он стал, — будем мы?

— Мы будемзамечательнымиродителями, — сказала она.

— Это потому, что мы идеальные родители для детей, которые все же живут с нами в одном доме?

Тереза повернулась на спину:

— Ох! Бедный Питер. Его, должно быть, убивает сама мысль о том, что Эндер может вернуться.

— Эта мысль лишает ветра его паруса.

— О, насчет этого я не уверена, — сказала Тереза. — Готова поспорить, Питер уже раздумывает, как обернуть себе на пользу возвращение Эндера.

— Пока не поймет, что Эндер слишком умен, чтобы его можно было использовать.

— Но Эндер ведь не имеет опыта в политике? Он же все время был с военными.

Джон Пол хихикнул.

— А, ну да. Конечно, можно подумать, среди военных меньше политиков, чем в правительстве. Но ты права, — сказал ДжонПол. — В этом смысле у Эндера есть защита. Да, есть люди, которые намерены его использовать, а он не слишком опытен в бюрократических баталиях. По-видимому, в этих делах он действитель­но подобен ребенку в джунглях.

— Так Питер и вправду сможет им воспользоваться?

— Меня тревожит не это. Меня тревожит, что сделает Питер, когда поймет, чтоне сможетвоспользоваться им.

Тереза села и посмотрела мужу в лицо:

— Думаешь, Питер поднимет руку на Эндера?

— Питеру не обязательно подниматьсвоюрукудля чего бы то ни было. Ты знаешь, как он использует Валентину.

— Лишь потому, что она позволяет ему себя использовать.

— Именно это я и имею в виду, — сказал Джон Пол.

— Эндеру не грозит опасность со стороны своей же семьи.

— Тереза, нам нужно принять решение: как будет лучше для Эндера? Как будет лучше для Питера и Валентины? Для будущего всего мира?

— Вот так вот, лежа на кровати, посреди ночи мы вдвоем решаем судьбу всего мира?

— Дорогая, мы решили судьбу мира, когда зачали малыша Эндрю.

— И при этом отлично провели время, — заметила она.

— Хорошо ли будет для Эндера вернуться домой? Сделает ли это его счастливым?

— Ты правда думаешь, что он нас забыл? — спросила Тереза. — Думаешь, Эндеру плевать, вернется ли он домой?

— Возвращение домой длится один-два дня. После этого начинается жизнь здесь. Угроза со стороны иностранных держав, обычная — а для него ненормальная — школа, постоянное вмешательство в его личную жизнь... И не забывай неутолимые амбиции и зависть со стороны Питера. Поэтому я спрашиваю еще раз: будет ли жизнь Эндера здесь счастливее, чем если бы он...

— Если бы он остался в космосе? Но какая жизнь будет у неготам?

— Флот взял на себя обязательство: полный нейтралитет относительно всего, что происходит на Земле. Пока Эндер будет у них, вся планета — все правительства — будет знать, что для них лучше даже не пытаться идти против флота.

— Значит, отказавшись возвращаться домой, Эндер продолжит перманентно спасать мир, — заметила Тереза. — Какая насыщенная у него будет жизнь!

— Суть в том, что больше никто не сможет его использовать.

Тереза выбрала сладчайший из своих голосов:

— Так ты думаешь, нам стоит написать Граффу, что мы не хотим возвращения Эндера домой?

— Ничего такого мы не станем делать, — сказал Джон Пол. — Мы напишем, что мы будем рады встретить сына и что мы не видим необходимости в какой-либо охране.

Она не сразу поняла, почему он на первый взгляд переиначил все, что только что наговорил.

— Все письма, которые мы отправляем Граффу, станут достоянием общественности, равно как и его письма к нам, — сказала она. — И будут такими же бессодержательными. Мы ничего не станем предпринимать и позволим всему идти своим чередом.

— Нет, дорогая, — сказал Джон Пол. — Так уж случилось, что в нашем доме живут два самых влиятельных рупора, формирующих общественное мнение.

— Джон Пол, но ведь официально мы не знаем, что наши детки вытворяют в Сети и как влияют на текущие события корреспонденты Питера и изощренная демагогия Валентины.

— И дети, похоже, не догадываются, что у их родителей есть мозги, — сказал Джон Пол. — Похоже, они полагают, что подброшены нам феями, а наши гены ничего не значат. И Питер, и Валентина обращаются с нами как с удобными примерами невежественного общественного мнения. А поэтому... давай подкинем им немного общественного мнения, которое подтолкнет их сделать что-то в интересах брата.

— В интересах брата, — эхом откликнулась Тереза. — А мы знаем, что в его интересах?

— Не знаем, — согласился Джон Пол. — Нам известно только то, что, какнамкажется, послужит его интересам. Но одно совершенно точно: мы с тобой знаем об этом уж больше, чем все наши дети.

Валентина вернулась из школы, кипя от скрытой ярости. Учителя — идиоты! Иногда ее просто сводило с ума, когда на заданный вопрос учитель пускался в терпеливые объяснения, словно она спрашивает потому, что не понимает предмет. Она не понимает, она — а не сам учитель! Но ей приходилось сидеть и выслушивать объяснение: уравнение было начертано на голографических дисплеях на компьютере у каждого, и учитель растолковывал его часть за частью.

Затем Валентина нарисовала в воздухе маленький кружок во­круг проблемного члена уравнения, некорректно прокомментированного учителем, — ключевого элемента, указывающего на то, что ответ его был неверным. Разумеется, кружок Валентины был виден не всем; эта функция была активирована лишь на терминале учителя.

Поэтому преподавателю пришлось самому нарисовать кружок вокруг этого числа и сказать: «Валентина, ты не замечаешь, даже с моим объяснением, что, игнорируя вот этот член, тебе не получить правильного ответа».

Он настолько очевидно себя прикрыл! Но, разумеется, очевидно это было лишь для Валентины. Для прочих учеников, которые едва могли усвоить материал (тем более поданный столь невнимательно и некомпетентно!), все выглядело так, будто имен­но Вэл упустила из виду отмеченный кружком элемент, несмотря на то что именно из-за него она вообще озвучила свой вопрос.

И учитель одарил ее самодовольной улыбкой, которая недву­смысленно говорила: «Тебе не победить и не унизить меня перед всем классом».

Но Валентина и не пыталась его унизить. Ей вообще было на него наплевать. Она просто хотела, чтобы предмет преподавался компетентно. То есть если — не дай бог, конечно, — кто-нибудь из класса станет инженером, чтобы построенные им мосты не обрушились, похоронив под собой людей.

Именно в этом она видела свое отличие от идиотов. Все они пыжились выглядеть умными, старались поддерживать свой социальный статус. А Валентина чихать хотела на их социальный статус; ей было важно все понимать как надо, правильно. Знать правду — в случаях, когда правду действительно можно получить.

Она ничего не ответила учителю и ничего не сказала никому из учеников. Валентина знала, что и дома ей сочувствия не видать. Питер посмеется над ней за то, что она прониклась школой настолько, что какой-то выскочка, возомнивший себя преподавателем, способен вывести Валентину из себя. Отец посмотрит на задачу, укажет на правильный ответ и вернется к работе, даже не заметив, что Вэл просит не помощи, а сочувствия.

А мать? Она грудью встанет на защиту, возможно, даже помчится в школу, чтобы решить задачу под корень — поджарить учителя, расстроившего дочь, на угольях. Она даже не услышит, что Вэл толкует не о том, как бы ей поставить на место учителя, а хочет лишь, чтобы кто-нибудь сказал: «Вот ирония! В спецшколе для одаренных детей работает учитель, не понимающий собственный предмет!» На это Вэл ответила бы: «Да, так и есть!» — и ей стало бы легче. Ей было нужно, чтобы кто-то оказался на ее стороне. Кто-то, кто понял бы. И тогда она не чувствовала бы себя так одиноко.

«Я хочу столь немногого и совсем простого, — думала Валентина. — Еда. Одежда. Уютное место для сна. И никаких идиотов!»

Но следует признать, мир без идиотов был бы довольно-таки безлюдным местом. И если быть честной, нашлось бы в таком мире место для нее? Ведь и она сама допускает ошибки!

Например, ошибкой было позволить Питеру сделать ее Демо­сфеном. Он до сих пор каждый день после школы говорил ей о том, что писать, — словно после всех этих лет она не впитала вымышленного персонажа целиком и полностью. Валентина мог­ла бы создавать эссе Демосфена даже во сне.

И если бы ей понадобилась помощь, все, что нужно сделать, — прислушаться к разглагольствованиям отца по вопросам мировой политики. Ведь он, казалось, эхом откликается на ура-патриотические воинственные пассажи Демосфена, хотя твердит о том, что якобы не читает его колонки.

Узнай он, что эти эссе пишет его наивная лапочка-дочка, он бы наверняка остолбенел.

Валентина ворвалась в дом и прямиком бросилась к своему компьютеру. Просмотрев последние новости, принялась за эссе, которое, как она знала, Питер захочет от нее получить: резкую обличительную речь о том, что МФ не должен был прекращать боевые действия с Варшавским договором, не потребовав сперва от России сдать все ядерное оружие... Ведь должна же быть упла­чена хоть какая-то цена за развязывание откровенно агрессивной войны? В общем, взялась за обычные для ее Демосфена словоизвержения.

«А не есть ли я, то есть Демосфен, реальный персонаж Питера? Не превратилась ли я в виртуальную личность?»

Щелк! Электронное письмо. Чем бы оно ни было, это все рав­но будет лучше, чем ее писанина.

Письмо было от матери. Она переправила Валентине электронное послание от полковника Граффа. Насчет того, что по возвращении домой у Эндера будет охрана.

«Думаю, ты захочешь это прочесть, — написала мать. — Ну не ЧУДЕСНО ли, что Эндер возвратится домой уже ТАК СКОРО?!»

«Не кричи, мама. Зачем ты пишешь прописными? Это же так... по-школьному». Именно так Валентина выговаривала Питеру, и не раз. Мама — такая заводила.

Послание от матери продолжалось в том же духе. «Подготовить для Эндера его комнату ВООБЩЕ НЕ ПОТРЕБУЕТ ВРЕМЕНИ. Теперь нет причин откладывать уборку в комнате НИ НА СЕКУНДУ... если только... как ты думаешь, может, Питер захочет РАЗДЕЛИТЬ комнату с младшим братом, чтобы они мог­ли НАЛАДИТЬ ОТНОШЕНИЯ и снова стать БЛИЗКИ? И, на твой взгляд, что захочет Эндер на САМЫЙ ПЕРВЫЙ обед дома?»

«Еды, мама. Поесть он захочет, и что бы ты ни выбрала, это наверняка будет „чем-то ОСОБЫМ, что заставит его почувствовать, что его ЛЮБЯТ и по нему СКУЧАЛИ“».

Как бы то ни было, мать оказалась настолько наивна, что приняла письмо Граффа за чистую монету. Вэл вернулась к первым строчкам и прочитала его целиком еще раз. Наблюдение. Охрана. Графф послал ей предупреждение, сигнал о том, чтобы она не слишком радовалась возвращению Эндера. Брат будет в опасности. Неужели мама этого не видит?

Графф спрашивал, следует ли им задержать Эндера на космической базе, пока не закончатся разбирательства. Но это займет месяцы. С чего мать взяла, что Эндер будет дома так скоро, что пора уже разбирать хлам, скопившийся в его комнате? Графф предложил ей попросить, чтобы Эндера пока не отправляли домой. И причина этого — опасность, которая над ним нависла.

Моментально в ее голове обрисовался весь масштаб угроз, которым подвергается Эндер. Русские посчитают Эндера оружием, которое Америка обратит против них. То же подумают и китайцы: они решат, что Америка, вооруженная Эндером, может стать агрессивной и вновь вторгнется в китайскую зону влияния. И Россия, и Китай вздохнут с облегчением, если Эндер будет мертв. Хотя, разумеется, им пришлось бы обставить покушение так, словно его совершила какая-нибудь из террористических группировок. А это значит, что они не просто перечеркнут жизнь Эндера снайперским выстрелом, а, скорее всего, взорвут его школу.

«Нет-нет-нет, — одернула себя Вэл. — То, что такое сказал бы Демосфен, не означает, что ты должна так думать».

Тем не менее пробежавшие перед ее внутренним взором образы, как Эндера взрывают, или убивают выстрелом, или уничтожают каким-то другим способом... — она не могла выбросить из головы. И разве в этом не было бы определенной иронии, причем типично человеческой, — убить спасителя человечества? Что, разве в истории не было убийства Авраама Линкольна, Махатмы Ганди? Большинство людей просто не имеют ни малейшего представления о тех, кто их спасает. И тот факт, что Эндер со­всем еще ребенок, не остановит убийц ни на секунду.

«Нет, он не может вернуться домой, — подумала Валентина. — Мама никогда не поймет этого, я не смогу сказать ей это, но... Даже если его не намереваются убить, какой будет его жизнь здесь? Эндер никогда не искал славы или высокого общественно­го статуса, и тем не менее каждый его шаг будет заснят, зафиксирован. Люди станут комментировать все, от прически („Проголосуйте! Нравится вам или вы такое терпеть не можете?“) до выбора предметов в школе („Кем станет наш герой, когда вырастет? Голосуйте, к какой карьере, по вашему мнению, должен готовиться Тот Самый Виггин!“)».

Кошмар! Это не будет возвращением домой. И семья в любом случае не смогла бы вернуть Эндера домой. Того дома, который он оставил, больше не существует. Ребенка, которого забрали из того дома, тоже больше нет. Когда Эндер появлялся здесь последний раз — еще и года не прошло, — Вэл поехала на озеро и провела с ним те памятные несколько часов, тогда ее брат выгля­дел... постаревшим. Он шутил временами, да, но уже тогда на его плечи легла тяжесть целого мира. Теперь этот груз снят, но полностью распрямиться Эндеру не дано — эти события оставили на нем неизгладимый след. И они разнесут его жизнь в пух и прах.

Детство кончилось. Точка. Эндеру не суждено было вырасти в доме отца и матери. Он уже юноша — если принять во внимание возраст и гормоны — и совершенно взрослый по праву той ответственности, которая была на него возложена.

«Если школа кажется бессмысленной мне, какой она будет для Эндера?»

Уже завершая свое эссе о необходимости нейтрализации ядер­ного арсенала русских и взвешивая цену поражения, Валентина начала продумывать про себя план другого эссе — того, которое бы объяснило, почему Эндера Виггина не следует возвращать на Землю: потому что это сделает его мишенью для каждого психа, шпиона, папарацци или киллера. И нормальная жизнь будет для него невозможна.

Однако второе эссе Валентина не написала. Знала, что возникнет огромная проблема: Питер не допустит.

Ибо Питер уже составил свои планы. Его онлайн-персонаж, Локк, уже начал готовиться к возвращению Эндера домой. Валентине было очевидно, что по возвращении Эндера Питер намерен выйти на свет из-под псевдонима Локка и заявить о себе... То есть преподнести миру реального человека, составившего усло­вия перемирия между Варшавским договором и Международным флотом, — перемирия, которое до сих пор в силе. Питер намеревался получить дивиденды от славы Эндера. Эндер спас человеческую расу от нашествия жукеров, а его старший брат Питер спас мир от гражданской войны как последствия победы Эндера. Дважды герои!

Эндер возненавидит свою популярность. А Питер настолько сильно ее алчет, что постарается отхватить от славы Эндера столько, сколько получится.

«О, Питер никогда этого не признает, — думала Валентина. — Питер приведет великое множество доводов, что все это делается в интересах самого Эндера. Возможно, тех самых, которые приходят и мне на ум. И в этом случае поступлю ли я так же, как Питер? Мои возражения против возвращения Эндера домой — выдвинула ли я их лишь потому, что на самом деле не хочу его здесь видеть?»

При одной мысли об этом ее захлестнула такая волна эмоций, что она разрыдалась. Валентина хотела, чтобы Эндер вернулся. И хотя понимала, что это невозможно и полковник Графф прав, она всем сердцем жаждала увидеть своего маленького братика, которого у нее отобрали.

«Все эти годы, проведенные с ненавистным братом... а теперь я делаю все, чтобы любимого брата держать подальше от...

От себя? Нет, мне не нужно держать его подальше от себя. Я ненавижу школу, ненавижу свою жизнь здесь, я ненавижу-ненавижу-ненавижу быть марионеткой в руках Питера. Так зачем мне оставаться? Почему бы мне не отправиться в космос, к Эндеру? Хотя бы ненадолго. У него нет никого ближе меня. И я единственная, кто видел его за последние семь лет. И раз уж он не может вернуться домой, немножко дома — я — может прийти к нему!»

Главное теперь — убедить Питера, что возвращение Эндера на Землю не в его интересах, и сделать это так, чтобы Питер не понял, что она пытается им манипулировать.

От этой мысли она почувствовала слабость: манипулировать Питером совсем не просто. Он видит все насквозь. Поэтому ей придется вести себя довольно искренне и действовать прямо... нопри этом осуществить все это с настолько «незаметными» нотками смирения, серьезности, бесстрастия и... чего там еще... чтобы Питер смог отбросить снисходительность к ее высказываниям и решить, что с самого начала сам так думал, и...

«А каков настоящий мотив моего желания свалить с планеты? Он имеет отношение к Эндеру или заключается в том, что я сама хочу освободиться?»

И то и другое. Да, обе причины. И я скажу Эндеру правду: я не стала бы жертвовать всем лишь ради того, чтобы быть с ним. Я бы отправилась в космос — с ним или без него, — лишь бы не оставаться здесь. Без него и с ноющей пустотой. С ним — и с болью видеть его несчастную поломанную жизнь.

Вэл взялась за письмо в адрес полковника Граффа. Мать настолько беспечна, что не скрыла адрес Граффа. Это едва ли не нарушение режима секретности. Иногда мама такая бесхитростная! Будь она офицером МФ, ее бы давным-давно разжаловали.

В этот день за ужином мать без умолку тараторила о предстоя­щем возвращении Эндера. Питер слушал ее вполуха, потому что она, конечно же, ни на миллиметр не заглядывала дальше своих сентиментальных кудахтаний о «потерянном мальчике, воз­вра­щающемся в родное гнездышко». В отличие от нее, Питер по­ни­мал: возвращение Эндера будет сопряжено с серьезными сложностями. Нужно столько всего подготовить — и отнюдь не эту дурацкую спальню. Если бы потребовалось, Питер отдал бы Эндеру свою кровать, — но сейчас важно то, что на краткий промежуток времени Эндеру предстоит оказаться в фокусе внимания всей планеты, и именно вэтотмоментЛокк сбросит маску и по­ложит конец домыслам о личности «великого благодетеля человечества, который из скромности хранит инкогнито и потому лишь не может получить безусловно заслуженную им Нобелевскую премию мира за то, что положил конец последней войне в истории человечества».

Эти слова принадлежали, пожалуй, излишне сентиментальному фанату Локка — и так уж вышло, что фанат этот был главой оппозиционной партии в Великобритании. Было бы наивно даже на секунду предположить, что спонтанная попытка Варшавского договора одержать верх над МФ — «последняя война». Есть лишь один путь к тому, чтобы война стала «последней», а именно объединить Землю под эффективным, сильным, но популярным лидером.

И есть хороший способ найти этого лидера — узреть его на видео, стоящего позади великого Эндера Виггина, возложившего длань на плечо героя, поскольку — кого это удивит? — «Дитя Войны» и «Человек Мира» являются братьями!..

А теперь какую-то чепуху понес отец. Сейчас его слова были обращены прямо к Питеру, поэтому пришлось тому нацепить маску послушного сына и воспринимать речь отца внимательно, словно это было для него важным.

— Питер, я всерьез считаю, что тебе следует заняться выбранной карьерой до того, как твой брат вернется.

— С чего вдруг? — спросил Питер.

— О, вот только не надо изображать наивность. Ты что, не понимаешь, что брат Эндера Виггина может поступить в любой колледж, в какой только захочет?

Отец произнес эти слова с таким видом, будто это самое умное из всего сказанного человеком, который еще не обожествлен сенатом Рима, не канонизирован Ватиканом... ну и что там еще полагается. Отцу, похоже, и в голову не могло прийти, что отличные оценки Питера и его идеальные результаты на вступительных тестах колледжей сами по себе позволят ему поступить куда угодно. Питеру не нужно примазываться к славе брата. Но нет — в глазах отца все хорошее в жизни Питера проистекает только от Эндера. Эндер, Эндер, Эндер, Эндер — что за идиотское имя!

Но если так думает отец, значит так будут думать и остальные, — это неизбежно. По крайней мере, все те, кто недотягивает до определенного минимального уровня интеллекта.

Все, что видел Питер, — бонус публичности, который сможет ему обеспечить возвращение Эндера. Но отец напомнил ему еще кое о чем, а именно: все свершения Питера в глазах людей будут принижены лишь в силу того, что он старший брат Великого Эндера. Да, люди увидят их стоящими плечом к плечу — и станут задаваться вопросом: почему брат Эндера не был принят в Боевую школу? Питер станет выглядеть слабым, недостойным, уязвимым.

Вот он — его брат, заметно выше ростом, оставшийся дома и не сделавший ничего. «О, но я же написал все эти эссе Локка и положил конец конфликту с Россией, прежде чем он мог развиться в мировую войну!» Что ж, если ты такой умный, почему ты не помог младшему брату спасти человечество от полного уничтожения?

Огромные возможности с точки зрения пиара! Но одновременно — сущий кошмар.

Как можно использовать великую победу Эндера, но сделать это так, чтобы самому при этом не выглядеть прилипалой, примазавшимся к славе брата? Это будет крах, если он снимет мас­ку, а на его лице обнаружится жалкое: «А я тоже! О, вы думаете, мой братец крут? Что же, я заставлю вас узнать, что я тоже спас мир. Своим — мелким, печальным и убогим — способом».

— Питер, с тобой все в порядке? — спросила Валентина.

— О, что-то не так? — спросила мама. — Дорогой, дай я на ­тебя взгляну.

— Я не стану раздеваться и не дам замерять температуру рек­тальным термометром лишь потому, что у Вэл глюки. И я вы­гля­жу совершенно нормально.

— Как только у меня начнутся глюки, я сразу дам тебе знать, — заметила Вэл. — Уж они-то точно будут приятнее твоей физиономии, застывшей с таким выражением, словно тебя вот-вот вы­рвет.

— Отличная коммерческая идея, — практически на автомате откликнулся Питер. — «Выбери свою галлюцинацию!» О, постой, это уже опробовано, называется «запрещенные ­нар­коти­ки».

— Не фыркай презрительно на нас, убогих. Тот, кто подсел на расчесывание своего эго, в наркотиках не нуждается.

— Дети, — сказала мать. — Неужели, когда Эндер вернется, его встретит это?

— Да, — в унисон ответили Вэл и Питер.

— А мне так хотелось надеяться, что он найдет вас чуть более зрелыми, — вставил свое слово отец.

Но к этому моменту Питер и Вэл заходились в смехе. Остановиться они не могли, поэтому отец выставил их из-за стола.

Питер просмотрел эссе Вэл о ядерном арсенале русских.

— Как скучно, — сказал он.

— Не думаю, — возразила Валентина. — У них есть ядерное оружие, а это удерживает другие страны от того, чтобы отвесить им оплеух, когда они того заслуживают... что бывает нередко.

— У тебя зуб на Россию?

— Зуб на Россию у Демосфена, — с показным равнодушием откликнулась Вэл.

— Хорошо, — сказал Питер. — Так пусть Демосфена не заботят ядерные арсеналы русских. Его должны волновать опасения, что Россия наложит руки на самое ценное оружие.

— На молекулярный дезинтегратор? — удивилась Вэл. — Межзвездный флот никогда не подведет его к Земле на расстояние выстрела.

— Да я не про Маленького Доктора, тупица! Я имею в виду нашего брательника. Нашего юного родича, уничтожающего цивилизации.

— Не смей говорить о нем так!

Лицо Питера озарилось насмешливой ухмылкой. Но за этим фасадом прятались гнев и боль. Вэл по-прежнему могла его ранить — просто показав, насколько сильнее любит Эндера.

— Демосфен напишет эссе о том, что Америка обязана забрать Эндрю Виггина к себе, на Землю, — забрать немедленно. Никаких задержек! Наша планета — слишком неспокойное мес­то, чтобы Америка отказалась от гения величайшего полководца в истории.

В тот же миг Валентину захлестнула волна ненависти к Питеру. Отчасти потому, что она сразу поняла: его подход сработает намного эффективнее, чем уже написанное ею эссе. Вопреки еесобственному мнению, она не настолько впитала в себя личность Демосфена. Тот стопудово призвал бы к немедленному возвращению Эндера и его назначению в американский генштаб.

И этот призыв по-своему окажется не менее дестабилизиру­ю­щим, чем призыв к развертыванию ядерных сил. За высказываниями Демосфена пристально следили соперники и враги Соединенных Штатов. Если он призовет к немедленному возвращению Эндера домой, они начнут предпринимать обратные действия и постараются удержать Эндера в космосе — а некоторые наверня­ка открыто обвинят Америку в агрессивных наме­рениях.

И тогда, через несколько дней или недель, настанет черед Лок­ка выдвинуть компромиссное решение, достойное государственного мужа: оставить мальчика на космической базе флота.

Валентина точно знала причину, по которой Питер изменил мнение: все дело в глупой ремарке отца за ужином, напомнившей Питеру, что, как ни изворачивайся, он обречен навеки ­оставаться в тени Эндера.

Что ж, даже полный ноль в политике время от времени может выдать что-то полезное. Теперь Валентине не придется убеждать Питера в необходимости держать брата подальше от Земли. Это будет его собственной идеей, а она ни при чем.

И снова Тереза сидела на кровати и плакала. Вокруг были раз­бросаны распечатки статей Демосфена и Локка; она знала, что эти статьи не позволят Эндеру вернуться домой.

— Я просто не могу, — сказала она мужу. — Знаю, так нужно, понимаю так же хорошо, как и желание Граффа заставить нас это понять. Но я надеялась увидеть его снова. Правда надеялась.

Джон Пол сел рядом с ней и обнял:

— Это наше самое трудное решение в жизни.

— Труднее, чем отдать его тогда?

— И отдавать было трудно, но у нас не было выбора, — сказалДжон Пол. — Они бы в любом случае его забрали. А теперь... Знаешь, если бы мы вышли в Сеть и разместили видео, умоляя сына вернуться домой, — у нас был бы вполне реальный шанс.

— А наш малыш будет задаваться вопросом, почему мы так не сделали.

— Нет, он не станет.

— О, неужели ты думаешь, что Эндрю настолько сообрази­телен, что поймет, почему мы так поступаем? Почему не делаем ничего?

— А почему бы ему не понять?

— Да потому, что он нас совсем не знает, — сказала Тереза. — Он не знает, что мы думаем или чувствуем. Насколько он может судить, мы о нем просто-напросто позабыли.

— Во всей этой чертовщине хорошо одно, — заметил Джон Пол. — Нам все еще неплохо удается манипулировать нашими гениальными детишками.

— А, ты об этом, — отмахнулась Тереза. — Детьми манипулировать легко, когда они абсолютно убеждены в твоей глупости.

— Сильнее всего меня печалит то, что Локка считают ревностным сторонником Эндера. Когда псевдоним будет раскрыт, действия его будут выглядеть так, словно он по-королевски шагнул вперед, прикрывая собой брата.

— Питер, наш мальчик, — сказала Тереза. — Ох, он просто шедевр!

— Послушай, у меня родился философский вопрос. Я все размышляю: а что, если доброта — свойство неадекватное? До тех пор, пока большинство людей будут им обладать, а общественные правила будут его всячески продвигать в качестве добродетели, прирожденные правители будут иметь открытое поле для действий. И именно из-за доброты Эндера здесь, в нашем доме на Зем­ле, у нас есть Питер?

— Но ведь Питер добрый, — с горечью произнесла Тереза.

— Ах да, я забыл, — согласился Джон Пол. — Он станет править всей планетой во благо всего человечества. Принесет себя в жертву. Чистейший альтруизм.

— Когда читаю его самодовольные эссе, меня порой тянет расцарапать ему лицо.

— Но он тоже наш сын, — сказал Джон Пол. — Такой же продукт смешения наших генов, как Эндер или Вэл. И не кто иной, как мы, втянул мальчика в это.

Тереза знала, что муж прав. Однако легче от этого не стано­вилось.

— Но ему совсем не обязательно делать то, что он делает, с таким наслаждением, ведь так?

2

Кому: hgraff%[email protected]

От: [email protected]

Тема: Вы знаете правду

Вам известно, кто решает, что писать. Не сомневаюсь, у вас даже найдутся предположения о причинах. Но в защиту своих эссе или того, как они используются другими, я не скажу ни слова.

В свое время вы использовали сестру Эндрю Виггина для того, чтобы убедить его вернуться в космос и одержать победу в войнушке, которую вы вели. Девочка неплохо справилась с заданием, да? Такая послушная, делает все, что ей скажут.

Что же, у меня есть для нее задание. Однажды вы отправили к ней брата, чтобы ему стало полегче и не так одиноко. Она снова ему потребуется — и намного больше! — но только на этот раз он не сможет к ней прилететь. На сей раз никакого домика у озера.

Впрочем, не существует причины, по которой она не смогла бы полететь к нему. Зачислите ее в Межзвездный флот, назначьте ей зарплату консультанта — что угодно. Но она и ее брат — они нужны друг другу! Нужны много больше, чем жизнь на Земле.

Не стоит докапываться до ее скрытых мотивов. Помните: она умнее вас, и своего младшего брата она любит куда сильнее вас. Кроме того, не забывайте: вы порядочный человек. Вы разбираетесь в том, что правильно и хорошо. Ведь вы же всегда старались проложить путь тому, что правильно и хорошо, — или я ошибаюсь?

Прошу оказать нам обоим услугу: возьмите это письмо и сожгите его, а пепел засуньте туда, где не светит солнце.

Ваш преданный и скромный служитель — преданный и скромный служитель всех и каждого — скромный и преданный служитель правды и благородного шовинизма,

Демосфен

А как проводит время тринадцатилетний адмирал?

Никаким кораблем он командовать не будет — это было прямо заявлено Эндеру в день присвоения звания. «Звание отражает ваши достижения, — сказал ему адмирал Чамраджнагар, — но ваши обязанности будут соответствовать уровню обучения».

А чему он обучался? Играть на симуляторе в виртуальную войнушку. Теперь не осталось никого, с кем воевать, — стало быть, он... не обучился ничему!

Ах да, еще одно: он умеет вести детей в бой, до последней кап­ли выдавливать из них усилия, сосредотачивать их таланты и уме­ния на боевой задаче. Но пребывание детей здесь утратило цель, и они один за другим улетали домой.

Каждый из них приходил к Эндеру попрощаться.

— Скоро ты вернешься домой, — сказал ему Хань-Цзы по прозвищу Хана-Цып. — Они должны подготовиться, чтобы как следует поприветствовать героя.

Он направлялся в Тактическую школу, чтобы овладеть той малостью наук, которая оставалась ему для получения школьного аттестата.

— Так что я смогу прямиком поступить в колледж, — объяснил он.

— У пятнадцатилетних в колледже всегда все тип-топ, — ответил ему Эндер.

— Мне нужно будет постараться с учебой, — сказал Хана-Цып. — Окончить колледж, выяснить, чем заняться в жизни, а потом найти себе жену и завести семью.

— Продолжить свой жизненный цикл? — спросил Эндер.

— Мужчина без жены и детей — угроза цивилизации. Один холостяк — досадная оплошность. Десять тысяч холостяков — открытая война.

— Обожаю, когда ты демонстрируешь мне перлы из кладези китайской мудрости.

— Я китаец, поэтому мне приходится высасывать мудрость из пальца, — с ухмылкой ответил Хань-Цзы. — Эндер, приезжай ко мне! Китай — прекрасная страна. В Китае разнообразия больше, чем во всем остальном мире.

— Если смогу, приеду, — ответил Эндер.

Он не стал указывать своему бывшему взводному на тот факт, что в Китае полно людей и что смесь хорошего и плохого, сильного и слабого, храброго и трусливого обречена присутствовать примерно в той же пропорции, в какой существует в любой стране, культуре, цивилизации... и даже в отдельной деревне, в доме, в сердце каждого человека.

— О, еще как сможешь! — заявил Хань-Цзы. — Ты привел человечество к победе, это знают все. Ты можешь делать все, что захочешь!

«Но только не лететь домой», — подумал Эндер. А вслух ответил:

— Я не знаю своих родителей.

Ему хотелось произнести эти слова шутливо, в том же тоне, с которым говорил Хана-Цып, но в эти дни все шло наперекосяк. Может, поселившаяся в душе угрюмость соответственно окрашивала все его слова — хотя сам он этого не слышал? Или дело в Хань-Цзы, который не сумел понять шутку Эндера. Может, он и остальные дети еще слишком хорошо помнят, что происходило с Эндером ближе к концу войны, когда они всерьез опасались за его рассудок. Эндер знал, что рассудок его в норме, и в определенном смысле он его как раз осваивал. Глубоко понимающий, обладающий цельной душой, безжалостно сострадательный мужчина, способный полюбить чужих настолько глубоко, чтобы понять... И в то же время настолько отстраненный, чтобы, воспользовавшись этим знанием, убить.

— Родители! — безрадостно сказал Хань-Цзы. — Знаешь, а мой старик сидит в тюряге. Или, может, уже вышел. Он заставил меня смухлевать на экзамене, чтобы я точно сюда попал.

— Тебе вовсе не нужно было мухлевать, — ответил Эндер. — Ты настоящий боец.

— Но моему отцу нужно было, чтобы я его послушался. Если бы я поступил сам, от этого не было бы никакой пользы. Именно так он ощущает свою значимость. Теперь я это понимаю. И планирую стать отцом получше, чем он. Я — хороший родитель!

Эндер рассмеялся и обнял его, а затем они попрощались. Но разговор ему запомнился, он понял, что Хана-Цып воспользуется полученными навыками и станет отличным отцом. И многое из того, что он усвоил в Боевой школе и здесь, в Командной школе, очевидно, послужит ему на пользу. Терпение, абсолютный самоконтроль, изучение возможностей подчиненных, что позволяет компенсировать недостатки обучения.

«А я — чему обучен я? Я — глава племени, — подумал Эндер. — Вождь. И мне всецело доверяют действовать в общих интересах. Но это доверие означает, что именно мне решать, кому жить, а кому умирать. Судья, палач, генерал, бог. Вот чему я ­обучен. И обучен хорошо — я себя показал. А сейчас я просмат­риваю в Сети список вакансий и не могу найти ни одной подходящей мне, ни единой, которой бы я подходил. Никому не требуются племенные вожди, ни в одной деревне нет вакансии короля, ни одна из религий не ищет воина-пророка».

Официально предполагалось, что Эндеру ничего не известно о ходе слушаний по делу бывшего полковника Хайрама Граффа в военном трибунале. Считалось, что Эндер слишком юн и чересчур вовлечен в это дело лично, и потому после нескольких утомительных тестов психологи заявили: душевное состояние Эндера слишком хрупко, чтобы предъявлять ему последствия, которые повлекли за собой его действия.

Ну да, вот сейчас они обеспокоены!

Но ведь именно в этом и состоит суть разбирательств, ведь так? Действовали ли Графф и другие официальные лица — но преимущественно персонально Графф — должным образом, ко­гда использовали детей, отданных на их попечение? Все было очень серьезно, и по тому, как взрослые офицеры умолкали или отворачивались, когда Эндер входил в помещение, он совершенно резонно заключил, что какие-то из его прошлых действий повлекли скверные последствия.

Перед самым началом слушаний он пришел к Мэйзеру и выложил ему свои предположения о происходящем.

— Думаю, полковника Граффа вызвали в суд, потому что его считают ответственным за то, что я натворил. Правда, сомневаюсь, что дело в уничтожении планеты жукеров и убийстве целой разумной расы: это было сделано с всеобщего одобрения.

Мэйзер понимающе кивнул, но ничего не сказал — обычное дело, насколько Эндер его знал.

— Значит, дело в чем-то другом, — сказал Эндер. — На ум при­ходят только два моих поступка, за допущение которых человекаможно отдать под суд. Первый — драка в Боевой школе. Парень — постарше и крупнее — зажал меня в углу душевой. Угрожал избить так, чтобы я перестал быть таким умным. С ним была его шайка. Я высмеял его трусость, чтобы вынудить драться один на один, а затем одним ударом сбил его с ног.

— Даже так, — сказал Мэйзер.

— Бонзо Мадрид. Bonito de Madrid. Думаю, он умер.

— Вот как?

— На следующий день меня выперли из Боевой школы. И ни­когда о нем не говорили. Я понял так, что серьезно его изувечил. Теперь думаю, что он умер. Такого рода дела разбирают в военном трибунале, разве нет? Им нужно объяснить родителям Бонзо, почему погиб их сын.

— Интересные размышления, — сказал Мэйзер. Все эти обте­каемые фразы он ронял и когда собеседник был прав, и когда он ошибался, так что Эндер и не пытался их интерпретировать. — Это все?

— Есть правительства и политики, которым хотелось бы меня дискредитировать. Есть целое движение за то, чтобы я не возвращался на Землю. Я читаю сетевые новости. Знаю, что обо мне говорят. Я буду лишь мячиком в политическом футболе — целью для киллеров или ценным активом, которым моя страна воспользуется для завоевания всей планеты. И тому подобная чепуха. Так что я думаю — есть и те, кто намерен использовать военный трибунал над Граффом как способ опубликовать такую информацию обо мне, которая в иных обстоятельствах была бы закрыта. Информацию, которая выставит меня монстром.

— Сама мысль, что разбирательство с Граффом связано с тобой, слишком смахивает на паранойю.

— И это делает еще более удобным то, что я застрял в этом долбаном бункере, — заметил Эндер.

— Ты же понимаешь, я не могу ничего тебе рассказать, — произнес Мэйзер.

— Вам и не нужно мне ничего рассказывать, — сказал Эндер. — Я думаю, что есть еще один мальчик. Много лет назад, я тогда был совсем маленький. А он — вряд ли намного старше меня. Но с ним была его банда. Его я тоже уговорил сражаться без них — лично, один на один. Так же как и Бонзо. Тогда я не умел драться, не знал, как надо. Все, что мог, — разозлиться на него изо всех сил. Причинить такую боль, чтобы он никогда не ­посмел снова ко мне цепляться. Чтобы его банда тоже оставила меня в покое. Мне пришлось взбеситься, чтобы они испугались моего бешенства. Так что думаю, тот случай тоже будет частью разбирательств.

— Ты настолько погружен в себя, что это даже забавно, — ты совершенно искренне видишь себя центром вселенной.

— Я вижу себя среди интересов военного трибунала, — поправил Эндер. — Это точно касается меня, иначе никто не стал бы так целенаправленно скрывать от меня информацию. Отсутствие информации — само по себе информация.

— Вы, детишки, такие вумные, — сказал Мэйзер.

В голосе старика было столько сарказма, что Эндер улыб­нулся.

— Стилсон тоже мертв, правда?

На самом деле это даже не прозвучало как вопрос.

— Эндер, не все из тех, с кем ты дерешься, умирают.

Но после этих слов наступило молчание, в котором Эндеру почудилось колебание. И тогда он узнал это наверняка. Каждый, с кем он дрался — дрался по-настоящему, — был мертв. Бонзо. Стилсон. И все жукеры — каждая королева, каждая взрослая особь, каждая личинка, каждое яйцо... как бы они там ни размножались... все!

— Знаешь, я все время о них думаю, — негромко произнес Эндер. — Думаю о том, что у них никогда не будет детей. Ведь жизнь — она в этом и заключается, так? Способность размножаться. Даже бездетные люди — их тела продолжают производить новые клетки. Продолжают размножаться. Но для Бонзо и Стилсона все кончено. Они прожили слишком недолго, чтобы размножиться. Их линия обрезана. Я стал для них природой, хищником с окровавленной пастью. Я вынес вердикт о том, что они не нужны, не приспособлены.

Даже произнося эти слова, Эндер знал, что ведет нечестную игру. Мэйзеру было приказано не обсуждать с ним эти вопросы и, даже если Эндер все верно угадает, не подтверждать его догадки. Но окончание разговора будет подтверждением — подтверждением станет даже отрицание. Сейчас Эндер заставил Мэйзера заговорить, успокоить его, ответить на его откровения.

— Вам не обязательно отвечать, — сказал Эндер. — Честно, я совсем не в такой депрессии, как кажется. Знаете, я же себя не виню.

Мэйзер моргнул.

— Нет, я не психопат, — пояснил Эндер. — Я сожалею об их смерти. Я знаю, что в ответе за то, что убил Стилсона, и Бонзо, и всех жукеров во Вселенной. Но винить нужно не меня. Я не цеплялся ни к Стилсону, ни к Бонзо. Они сами пришли ко мне с угрозами. Угрожали мне так, что я поверил. Расскажите это там, в трибунале. Или проиграйте запись этого разговора — не сомневаюсь, вы его записываете. Мои намерения заключались не в том, чтобы их убить, а в том, чтобы раз и навсегда положить конец попыткам избить меня. И единственным выходом было действовать жестоко. Сожалею, что они умерли от побоев. Если бы я мог, я бы это исправил. Но у меня не было навыков бить достаточно сильно, чтобы они больше не лезли, и в то же время так, чтобы они не умерли. Или не стали инвалидами, если дело в этом. Если у них отшибло ум или они изувечены — я сделаю для них все, что только можно... Если только их семьи не предпочтут, чтобы я держался подальше. Не хочу причинять им еще больший вред.

Но вот какая штука, Мэйзер Рэкхем: я знал, что делаю. И прос­то нелепо судить за это Хайрама Граффа. Что касается Стилсона, Графф понятия не имел о том, что я думал. Он не мог знать, что я сделаю. Знал один только я. И я намеренно причинил Стилсону боль — намеренно избил его как только мог. Тут нет вины Граффа. Вина лежит на Стилсоне. Если бы он оставил меня в покое... а я давал ему все шансы на то, чтобы он от меня отстал! Я умолял его оставить меня в покое. Послушай он меня, он был бы сейчас жив. Он сделал выбор. И то, что он думал, что я слабее и не смогу себя защитить... это не снимает с него вины. Он выбрал драку именно потому, что думал — обойдется без последствий. Вот толь­ко последствия наступили.

Мэйзер кашлянул. И сказал:

— По-моему, сказано уже достаточно.

— Но что касается Бонзо, Графф пошел на ужасный риск. А что, если бы Бонзо и его дружки меня покалечили? Что, если бы я умер? Или у меня отшибло мозги? Или я просто стал бы пугливым и нерешительным? Он потерял бы оружие, которое готовил. Боб победил бы в войне и без меня, но Графф не мог этого знать. И риск был огромен. Потому что еще Графф знал: если я выйду из столкновения с Бонзо живым — победителем, — ­тогда я поверю в себя. В свою способность победить в любых обстоятельствах. Игра не давала мне такой веры, ведь это всего лишь игра. Бонзо показал мне: я могу одерживать победы в реальной жизни. Если пойму противника. Мэйзер, вы же это понимаете.

— Даже если все, что ты здесь наговорил, — правда...

— Возьмите видео, пусть оно будет доказательством. Или, ес­ли каким-то чудом никто наш разговор не записывает, выступите от моего имени. Пусть они — судьи трибунала — знают, что Графф действовал правильно. Я злился на него за то, что он так со мной поступил. Думаю, я до сих пор на него зол. Но, будь я на его месте, я бы действовал так же. Все это делалось для победы в войне. Люди на войне гибнут. Ты ведешь солдат в бой, зная, что некоторым вернуться не суждено. Но Графф — он не посылал Бонзо! Бонзо добровольно вызвался на задание, которое сам себе придумал, — напасть на меня, чтобы мы все узнали: я никогда не позволю себе потерпеть поражение, никогда. Бонзо был добровольцем. Точно так же жукеры добровольно прилетели к нам, чтобы истребить человечество. Если бы они оставили нас в покое, нам не пришлось бы делать им больно. Трибунал должен это понять. Боевая школа была создана, чтобы создать меня. Именно меня весь мир хотелсоздать. Граффа нельзя винить за то, что он затачивал оружие, придавал ему нужную форму. Он мною не владел. Никто мною не владел. Бонзо нашел нож и сам же о него порезался. Именно так и надо на все это смотреть.

— Ну, ты закончил? — спросил Мэйзер.

— А что, у вас пленка на исходе?

Мэйзер поднялся и вышел из комнаты.

Вернувшись, он ни слова ни проронил об этом разговоре. Но теперь Эндеру было позволено разгуливать где угодно. От него больше ничего не пытались скрыть. Теперь у него был доступ к тексту обвинения против Граффа.

Эндер был прав по всем пунктам.

Также Эндер понял, что Граффа не станут преследовать — тюрьма ему не грозила. Трибунал был созван лишь для того, чтобы навредить Эндеру, сделать невозможным для Америки привлечение его в качестве военачальника. Да, Эндер был героем, но теперь он официально становился довольно-таки пугающим ребенком. Военный суд навсегда закрепит этот образ в глазах публики. Люди могли бы сплотиться вокруг спасителя человечества. Но — ребенок-монстр, убивший других детей? Даже если это была самозащита, все это слишком ужасно. Политическое бу­дущее Эндера на Земле было сведено к нулю.

Эндер отслеживал, как комментатор с псевдонимом Демосфен реагировал на новости, приходящие из зала суда. Месяц за месяцем — с того момента, как стало ясно, что Эндера не собираются немедленно отправлять на Землю, — знаменитый американскийшовинист будоражил Сеть призывами «вернуть героя домой». Даже теперь, когда смерти, причиненные Эндером, свидетельствовали против Граффа в суде, Демосфен продолжал твердить, что Эндер — «оружие, принадлежащее американскому народу».

Это практически гарантировало: ни один человек из любого другого государства не станет мириться с тем, что такое оружие попадет в руки американцев.

Поначалу Эндер решил, что Демосфен — круглый идиот, дейст­вующий топорно и необдуманно. Затем до него дошло, что высказывания Демосфена могут быть целенаправленным тормо­шением оппозиции, поскольку последнее, что хотелось бы Демо­сфену, — соперничество на американском политическом олимпе.

Нет, правда — действительно ли этот человек столь хитер? Эндер внимательно изучил его статьи — а чем еще заняться? — и разглядел в них неприкрытый намек на свое поражение. Демосфен изъяснялся красноречиво, но всегда подталкивал читателя чуть-чуть сильнее, чем нужно. Достаточно, чтобы зажечь сопротивление — и внутри Америки, и снаружи. Подспудно дискредитируя каждый свой аргумент.

Намеренно ли?

Возможно, что нет. Эндер знал историю руководителей — в особенности историю настоящего Демосфена. Красноречие отнюдь не означает разумность или глубину анализа. Ревностные приверженцы той или иной стороны зачастую вели себя словно обреченные на провал, поскольку ожидали, что остальные узреют их правоту, если они достаточно ясно выскажутся. В результате они каждый раз раскрывали свои карты и не могли понять, почему все объединяются против них.

Эндер наблюдал, как в Сети разворачиваются споры, ­смот­рел, как организуются команды и как «умеренные» под предводительством Локка раз за разом извлекают пользу из подстрекательств Демосфена.

И сейчас, продолжая баламутить общество в поддержку Эндера, именно Демосфен фактически наносил Эндеру наибольший вред. В глазах всех тех, кто опасался влияния Демосфена, — то есть для всего мира за границами Америки — Эндер был не героем, а монстром. Вернуть его домой, чтобы он возглавил ястребов Америки в неоимпериалистическом угаре? Позволить ему статьамериканским Александром Македонским, Чингисханом, Адоль­фом Гитлером, завоевывающим мир или заставляющим весь миробъединиться против него в жестокой войне?

По счастью, Эндер отнюдь не жаждал становиться завоевателем. А потому потеря шанса на попытку им стать нисколько его не задевала.

Тем не менее ему хотелось бы получить шанс объяснить Демосфену кое-что.

Хотя... Вряд ли этот человек согласился бы остаться в комнате с героем-убийцей один на один.

Мэйзер никогда не обсуждал с Эндером сам процесс, но о Граффе они говорили.

— Хайрам Графф — законченный бюрократ, — однажды сказал Мэйзер. — Он всегда продумывает на десять ходов дальше остальных. Притом не важно, какую должность он занимает. В своих целях, чтобы обеспечить интересы — как он их понимает — человечества, он способен использовать кого угодно. И не важно, выше они его, или ниже, или вообще незнакомцы, с которыми он никогда не встречался.

— Рад, что Графф использует свои способности во благо.

— Не знаю, во благо ли, — заметил Мэйзер. — Он использует их в целях, которые считает благими. Но не уверен, насколько он хорош в том, чтобы знать — что есть благо.

— На занятиях по философии мы, по-моему, все же сошлись на том, что благо, «хорошо» — бесконечно рекурсивный термин: все определения в конечном счете сводятся к нему же. «Хорошо» хорошо потому, что оно лучше плохого... хотя, в сущности, причина, по которой лучше быть хорошим, чем плохим, зависит от того, как определить это самое «хорошо»... Ну и так далее.

— Надо же, чему современный флот учит своих адмиралов.

— Вы тоже адмирал, и посмотрите — кем стали вы.

— Наставником дерзкого пацаненка, спасшего человечество, но ничего не делающего руками.

— Иногда мне хочется быть дерзким, — признался Эндер. —Я об этом мечтаю — о том, чтобы восстать против власти. Но дажекогда я настроен на это совсем решительно, я все равно не могу избавиться от ответственности. Люди на меня полагаются, вот что меня контролирует и удерживает.

— Значит, у тебя нет никаких амбиций, только долг? — спросил Мэйзер.

— У меня и долга-то сейчас нет. Поэтому я завидую полковнику... мистеру Граффу. Всем этим планам. Целям. Задаюсь вопросом: что он планирует для меня?

— Ты так уверен, что он что-то планирует? Планирует для тебя, я имею в виду?

— Может, и нет, — ответил Эндер. — Он потратил уйму усилий на то, чтобы заточить этот инструмент. Но теперь, когда инструмент никогда больше не потребуется, мистер Графф, пожалуй, может отложить меня в сторону и никогда обо мне не вспоминать. Пусть ржавеет.

— Может, и так, — сказал Мэйзер. — Такую возможность не следует отбрасывать. Графф, он... он совсем не сахар.

— Если только ему не нужно быть приятным.

— Если только ему не нужно казаться таким, — уточнил Мэйзер. — В его духе нацепить такую маску и обставить все так, чтобы ты сам захотел сделать то, что он от тебя хочет.

— Он так заполучил вас сюда, чтобы вы меня обучали?

— О да, — со вздохом сказал Мэйзер.

— А сейчас? — спросил Эндер. — Полетите домой? Я знаю, у вас есть семья.

— Праправнуки. И прапраправнуки. Жена уже умерла, а последний ребенок из тех, что еще жив, по словам внуков, уже в маразме. Они не слишком на то напирают, потому что смирилисьс тем, что их отец или дядя прожил долгую жизнь и теперь глубокий старик. Но я-то как могу с этим смириться? Я никого из них не знаю.

— Чествованию героя по возвращении не окупить потерянных пятидесяти лет, да?

— Чествованию героя... — пробормотал Мэйзер. — Да ты хоть знаешь, что значат эти слова? Они еще не решили, судить ли меня вместе с Граффом. И думаю, вполне могут и засудить.

— Значит, если вас обвинят вместе с Граффом, вас с ним и оправдают, — сказал Эндер.

— Оправдают? — уныло откликнулся Мэйзер. — Нас не посадят в тюрьму, ничего подобного. Но нам объявят выговор. Внесут запись в личное дело. Граффа, по всей видимости, лишат зва­ния. Тех, кто инициировал это судилище, никак нельзя выставить дураками. Они просто обязаны оказаться правыми.

Эндер вздохнул:

— Значит, вас обоих накажут за их гордость. А Графф может поплатиться и карьерой.

Мэйзер рассмеялся:

— Да ладно, это не так страшно. В моем деле была куча выговоров, еще до того, как я побил жукеров во время Второго нашествия. Мой карьерный путь просто выстлан этими выговорами и замечаниями. А Графф? Вооруженные силы никогда не были для него карьерой. Это лишь средство получить влияние и власть, которые нужны для воплощения его планов. Сейчас это средство утратило актуальность, поэтому он не прочь вылететь из рядов.

Эндер кивнул и хихикнул:

— Готов спорить, так оно и есть! Наверное, Графф планирует все это как-то использовать. Те люди, которым для чего-то нужно, чтобы он вылетел... он воспользуется той виной, которую они чувствуют, в своих настоящих целях. Получит от них утешительный приз, который окажется его действительной целью.

— Ну, вряд ли они смогут наградить его медалью за то же, за что судили на трибунале, — сказал Мэйзер.

— Они отдадут ему его проект по колонизации? — спросил Эндер.

— Не знаю, не знаю — совсем не уверен, что чувство вины про­стирается настолько далеко, — ответил Мэйзер. — Переоборудование и переоснащение флота в колонизаторские корабли обойдется в миллиарды, и притом нет никакой гарантии, что на Земле вообще сыщутся добровольцы, согласные покинуть планету навсегда. Не говоря уже об экипажах кораблей.

— С этим огромным флотом и его экипажами все равно надо что-то делать. Корабли должны куда-нибудь лететь. А те солдатыМежзвездного флота, которые выжили на завоеванных планетах? Думаю, Графф получит свои колонии — он не станет возвращать корабли домой, он отправит им на подмогу новых колонистов.

— Вижу, ты неплохо отточил аргументацию Граффа.

— Вы тоже, — сказал Эндер. — Держу пари, вы и сами полетите с ними.

— Я? Я слишком стар, чтобы быть колонистом.

— Вы станете пилотом, — объяснил Эндер. — Пилотом колонизаторского корабля. И снова улетите. Ведь вы уже проделали это однажды — почему не повторить еще раз? Субсветовая скорость, она выведет корабль к одной из бывших планет жукеров.

— Может быть.

— После того как вы всех потеряли, чего вам еще бояться? — спросил Эндер. — Кроме того, вы верите в то, что делает Графф. Это же всегда было у него в планах, ведь так? Распространить человечество, вывести его за пределы Солнечной системы, чтобы мы не оставались в заложниках судьбы одной-единственной планеты. Разлететься по звездным системам как можно дальше, чтобы мы стали неубиваемы как вид. Великий проект Граффа. Вы тоже считаете, что он стоит усилий.

— На этот счет я ни слова не проронил.

— Когда его обсуждают и приводят аргументы Граффа, вы никогда не кривите лицо.

— Ну надо же, теперь ты думаешь, что способен читать по выражению моего лица. Я маори, мое лицо прочесть невозможно.

— Вы лишь наполовину маори, и я изучал вас несколько месяцев.

— Мои мысли ты читать не можешь, даже если бредишь, будто умеешь прочитать выражение моего лица.

— Колонизация — последний оставшийся космический проект, имеющий смысл.

— Со мной не говорили насчет того, чтобы я пилотировал корабль, — заметил Мэйзер. — Для пилота я староват, знаешь ли.

— Будете не пилотом, а командиром корабля.

— Если мне доверят целиться в унитаз, когда я решу помочиться, меня уже можно считать счастливчиком, — сказал Мэйзер. — Мне не доверяют, и мне предстоит идти под суд.

— Но когда суд закончится, от вас им будет не больше пользы, чем от меня. Им придется отправить вас куда-нибудь, как мож­но дальше, чтобы МФ снова стал безопасным местом для бюрократов.

Мэйзер отвел взгляд и помолчал, но у Эндера возникло ощущение, что старик собирается сказать что-то важное.

— Эндер, а как насчет тебя? — наконец спросил он. — Ты бы полетел?

— В какую-нибудь колонию? — со смехом спросил Эндер. — Мне всего тринадцать. Что толку от меня в колонии? Пахать и сеять? Вы прекрасно знаете мои навыки. В колонии они бесполезны.

Мэйзер издал короткий лающий смешок:

— О как, значит, меня ты отправляешь, но сам не летишь?

— Я вообще никого никуда не отправляю, — заметил Эндер. — А уж себя — тем более.

— Тебе все равно придется занятьсяв этой жизничем-нибудь.

Вот наконец оно и прозвучало — невысказанное признание того, что домой Эндеру хода нет. Что ему не суждено жить на Зем­ле обычной жизнью.

Один за другим его товарищи получали приказ лететь домой, и каждый заходил попрощаться перед отлетом. С каждым разом прощание получалось все более неловким, потому что Эндер все сильнее от них отдалялся. Он не проводил с ними время. Если и присоединялся к разговорам, то лишь ненадолго — и никогда не отдавался им целиком.

Такое поведение не было намеренным, просто Эндера не интересовало ни то, чем они занимаются, ни то, о чем говорят. Ребята с головой ушли в учебу, их волновало возвращение на ­Землю. Чем они займутся по возвращении? Каково будет вновь воссоеди­няться с семьями после столь долгой разлуки? Сколько денег они получат при увольнении из рядов военных? Какую карьеру избрать? Как изменились их родные?

Ничто из этого не имело отношения к Эндеру. Он не мог притворяться, что у него есть будущее. И меньше всего ему хотелось говорить о том, что по-настоящему занимало его ум. Его бы про­сто не поняли.

Он и сам себя не понимал. Эндер сумел выбросить из головы все остальное — все то, на чем так долго концентрировался. Военная тактика? Стратегия? К этому он совершенно утратил интерес. Размышления о том, каким образом он мог бы вообще избежать столкновений с Бонзо и Стилсоном? На этот счет внут­ри у него бушевали сильные чувства, но рациональных выводов сделать не получалось, поэтому он не тратил на эти рассуждения времени. Так что и эти вопросы Эндер в конце концов выбросил из головы — точно так же, как выбросил и глубокое понимание всех и каждого в его команде, в его маленькой армии блестящих вояк, которых он вел через учебную игру, на деле оказавшуюся войной.

В свое время знание и понимание этих детей были частью его работы, были ключом к его победам. Тогда он даже начал думать о них как о друзьях. Но Эндер никогда не был одним из них; их отношения были слишком неравными. Он полюбил их, чтобы узнать получше, — и узнал получше, чтобы использовать. Теперь ему незачем было их использовать, и не то чтобы он сам сделал такой выбор — просто отсутствовала цель, к которой нужно стре­миться, сохраняя группу как одно целое. Как группа они не существовали. Просто стайка ребят, которые вместе совершили долгий и трудный поход, — именно такими сейчас видел их Эндер. Они собирались вернуться к цивилизации, домой, к семьям. Они разорвали нити, связывавшие их, оставив лишь воспоминания об этих узах.

Поэтому Эндер их всех выбросил из головы, даже тех, кто еще оставался здесь. Он видел, что многих это больно ранило — тех, кто хотел стать кем-то большим, нежели просто приятелем. Он не позволял ничего менять в отношениях и никого не посвящал в свои мысли. Эндер не чурался друзей, а просто не мог объяснить то, что занимало сейчас его голову, когда его не заставляли думать о чем-то другом...

Королевы ульев.

То, что сотворили жукеры, просто не укладывалось в голове. Глупыми они не были. И все же допустили стратегическую ошиб­ку, собрав всех своих королев... Нет, не «своих» королев — ведь они же и были королевами, королевы и были жукерами! Все они собрались на родной планете, той, где примененный Эндером Маленький Доктор мог уничтожить их всех разом и навсегда — и уничтожил.

Мэйзер объяснил, что королевы ульев, должно быть, собрались на своей планете за годы до того, как узнали, что у людей во­обще есть Маленький Доктор. Из того, как Мэйзер победил их главную экспедицию в Солнечную систему, они знали, в чем их ахиллесова пята: убийство королевы улья — это уничтожение целой армии. Поэтому они отступили с передовых позиций, собрали королев на родной планете и стали защищать эту планету всеми силами, которые у них были.

Да-да, это Эндер понимал.