Дни чудес - Кит Стюарт - E-Book

Дни чудес E-Book

Кит Стюарт

0,0
6,49 €

Beschreibung

Том Роуз — не слишком удачливый руководитель крошечного провинциального театра и преданный отец-одиночка. Много лет назад жена оставила Тома с маленькой дочерью Ханной, у которой обнаружили тяжелую болезнь сердца. Девочка постоянно находится на грани между жизнью и смертью. И теперь каждый год в день рождения Ханны Том и его труппа устраивают для нее специальный спектакль. Том хочет сделать для дочери каждый момент волшебным. Эти Дни чудес, как он их называет, внушают больному ребенку веру в чудо и надежду на выздоровление. Ханне скоро исполнится шестнадцать, и гиперопека отца начинает тяготить ее, девушке хочется расправить крылья, а тут еще и театр находится под угрозой закрытия. Ханне и Тому приходится учиться новому образу жизни. Но, может быть — просто может быть, — один последний день магии спасет их обоих… "Дни чудес" – это история жизни, любви и надежды, история о том, как найти радость в повседневной жизни.

Das E-Book können Sie in Legimi-Apps oder einer beliebigen App lesen, die das folgende Format unterstützen:

EPUB
MOBI

Seitenzahl: 574

Bewertungen
0,0
0
0
0
0
0



Оглавление

Дни чудес
Выходные сведения
От автора
Лето 2005 года
Эпилог 27 сентября 2025 года
Благодарности

Keith Stuart

DAYS OF WONDER

Copyright © Keith Stuart 2018

All rights reserved

Перевод с английского Ирины Иванченко

Серийное оформление Вадима Пожидаева

Оформление обложки Виктории Манацковой

Стюарт К.

Дни чудес : роман / Кит Стюарт ; пер. с англ. И. Иванченко. — СПб. : Азбука, Азбука-Аттикус, 2019. (Азбука-бестселлер).

ISBN 978-5-389-16457-4

16+

Том Роуз — не слишком удачливый руководитель крошечного провинциального театра и преданный отец-одиночка. Много лет назад жена оставила Тома с маленькой дочерью Ханной, у которой обнаружили тяжелую болезнь сердца. Девочка постоянно находится на грани между жизнью и смертью. И теперь каждый год в день рождения Ханны Том и его труппа устраивают для нее специальный спектакль. Том хочет сделать для дочери каждый момент волшебным. Эти дни чудес, как он их называет, внушают больному ребенку веру в чудо и надежду на выздоровление.

Ханне скоро исполнится шестнадцать, и гиперопека отца начинает тяготить ее, девушке хочется расправить крылья, а тут еще и театр находится под угрозой закрытия. Ханне и Тому приходится учиться новому образу жизни. Но, может быть — просто может быть, — один последний день магии спасет их обоих…

«Дни чудес» — это история жизни, любви и надежды, история о том, как найти радость в повседневной жизни.

© И. В. Иванченко, перевод, 2019

© Издание на русском языке, оформление.ООО «ИздательскаяГруппа„Азбука-Аттикус“», 2019Издательство АЗБУКА®

Маме, папе, Кэтрин и Нине посвящается

От автора

В работе над этой книгой мне весьма помогли поддержка, содействие и знания великолепной команды кардиологов из больницы «Грейт-Ормонд-стрит». Благодаря этим людям мне, как я полагаю, удалось достоверно описать серьезную и, к счастью, весьма редкую болезнь сердца. Тем не менее перед вами не учебник, а роман, поэтому иногда я отклонялся от медицинской скрупулезности. Любые неточности и упущения мои, и только мои.

Том

На свете существует такая вещь, как магия. Я всегда в это верил. Я не говорю о кролике из шляпы или распиливании человека пополам (с последующим соединением половин — в противном случае это не магия, а форменное убийство). И я не имею в виду сказочное волшебство с его принцессами, колдуньями и лягушками, превращающимися в прекрасных девушек. Хотя сказки все же сыграют в нашей истории определенную роль. Я лишь хочу сказать, что возможны невероятные вещи, которые случаются в нашей жизни благодаря воле, желанию и любви.

Вот как это началось. И вот как нам удалось все это выдержать.

Полагаю, стоило бы начать с диагноза Ханны, но нет, пока не будем об этом. Это история о волшебстве, и поэтому я начну с чего-нибудь волшебного. Или почти волшебного. О-о, послушайте, это не лишено смысла: просто доверьтесь мне. Давайте начнем с того дня рождения Ханны, когда ей исполнилось пять и минуло уже две недели с того момента, как ей поставили диагноз. Ибо такое иногда случается в жизни: вы готовитесь к большому событию,а потом вдруг — бах! — узнаете нечто ужасное о своей дочери и это приводит вас в состояние шока. Конечно, я не объяснял Ханне всего. Как бы я мог? Но она уже была мудрой, более мудрой, чем я. Ее мудрости хватило на то, чтобы, посмотрев мне в глаза, понять суть сказанного врачами и всего того, что нас ожидало. Мы стояли на автобусной остановке около больницы, лучи холодного солнца отражались от поцарапанного плексигласового навеса. Я никак не мог проглотить твердый ком в горле. Она подняла на меня глаза.

— Все в порядке, — сказала она. — Все в порядке.

И выставила крошечный кулачок. Я стукнул по нему своим кулаком.

Все равно.

Все равно.

О чем это я?

Итак, я подумал, что нужно организовать что-то особенное на ее день рождения, чтобы отвлечься от всего. Я спросил, чего она хочет, и Ханна, пожав плечами, ответила:

— Просто хочу поиграть в лего с моим другом Джеем.

Это совсем несложно, решил я.

— И феи, — добавила она. — Можно мне настоящих фей?

У нее была одна любимая книга — сборник сказок, подаренных кем-то из родственников моей матери. Невероятно древняя книга, совершенно лишенная невротической утонченности современных переводов: дети умирали в лесу, ведьмы пожирали гномов, волки зверски расправлялись с дровосеками. Немыслимая чепуха! Ханна обожала эту книгу. Особенно ей нравились феи — не те разряженные феи из супермаркетов с их сверкающими розовыми крылышками и хрустальными волшебными палочками, а резвящиеся в лесах проказницы, заманивающие людей на волшебные поляны. Всякий раз, дойдя до конца сказки, моя дочь вздохнет, бывало, и спросит: «Но ведь феи ненастоящие, правда?», а я говорю ей, что, мол, точно настоящие, только их видят лишь особенные люди. Это была просто шутка, своего рода ритуал для завершения дня. В день рождения, когда ей исполнилось пять лет, она задаласвой обычный вопрос, только на этот раз я сказал ей:

— Немного погодя выгляни в окно, и, может быть, тебе повезет.

Она недоверчиво рассмеялась и зарылась с головой в пуховое одеяло. Но я знал, что ей любопытно, ведь она всегда отличалась любопытством.

Итак, я чмокнул ее в макушку, в спутанные курчавые волосы, которые ни один из нас не умел толком расчесывать, и вышел из комнаты, закрыл за собой дверь, но оставил небольшую щелку, чтобы подсматривать. И угадал: думая, что я ушел, она откинула одеяло и подкралась к окну...

Теперь пора пояснить, что я руковожу театром, а перед тем служил там актером. Когда мне было восемь, родители повели меня на рождественский спектакль про Дика Уиттингтона, и вот оно — я попался! Я умолял их отвести меня туда на следующий вечер и на следующий. В подростковом возрасте мои друзья увлекались Дэвидом Боуи, «Пинк Флойд» и «Клэш», а я был одержим «Королевской шекспировской компанией», театрами «Ройал-Корт» и «ОлдВик». Магия, в которую я всегда верил, была по большей части магией сцены. То были чудеса, происходящие при появлении актеров перед публикой. Не забывайте об этом, когда я продолжу свой рассказ.

За окном комнаты Ханны царила почти непроглядная тьма, сквозь облака тускло просвечивали звезды. За нашим домом расстилается поле, и днем иногда можно увидеть всадников, едущих к лесу по верховой тропе. Но ночью стоит кромешная тьма, лишь в отдалении мерцают огни городка, расположенного в нескольких милях от нашего.

Я вижу Ханну, стоящую на цыпочках у окна, различаю ее силуэт на темном фоне. Вдруг она резко поворачивает голову вправо. Из-за высокой живой изгороди, служащей границей соседского сада, поднимается странное свечение, оранжевое и теплое, как от костра, только вместо треска хвороста слышны лишь нежные звуки музыки, почти заглушаемые порывистым ветром. Потом, поначалу неразличимые, но постепенно звучащие все громче, раздаются поющие голоса.

Я слышу, как Ханна судорожно вздыхает, принимается яростно тереть глаза рукавом пижамы, а потом вновь всматривается в окно. Она не отодвигается, не отшатывается от стекла, а стоит очарованная, захваченная происходящим снаружи. Потом, по мере того как музыка становится громче, Ханна, зашевелившись, выходит из мечтательного оцепенения.

— Папочка! — кричит она.

В ее голосе нет ни страха, ни потрясения, ни удивления. Только восторг.

— Папочка, — вновь говорит она, — я их вижу, я их вижу!

— Что видишь? — спрашиваю я, влетая в комнату и притворяясь, будто понятия не имею о происходящем.

Она хватает меня за руку и тащит к окну:

— Феи! Там феи!

И действительно, вдоль верховой тропы в дальнем конце сада вьется цепочка прекрасных созданий в светящихся белых платьях с огромными трепещущими крыльями. Эти создания улыбаются и машут руками. Некоторые из них несут свисающие с длинных шестов фонари, внутри которых мерцают свечи, у других плечи закутаны в шали, украшенные вспыхивающими китайскими фонариками. Поначалу Ханна смотрит, прикованная к месту, потом стучит в окно и с восторгом машет рукой. Но вот одна фигурка остановилась у садовых ворот и послала в сторону окна воздушный поцелуй. Ханна радостно вздохнула. Впервые за неделю, пусть на миг, мы с Ханной избавились от гнетущего настроя последних дней. Фигурки танцевали и пели в ореоле света фонарей. Постепенно феи удалились, музыка стихла, и сияние рассеялось в воздухе. Вернулась темнота, но уже не такая густая и черная, какой казалась прежде. Что-то от фей осталось навсегда.

Открою вам маленький секрет. Формально это не были феи. Внимательно прислушавшись, вы догадались бы, что звучавшая музыка не какая-то очаровательная колыбельная или мистическая баллада, а песня группы «Спайс герлз» под названием «When Two Become One», проигранная на магнитофоне. А дело в том, что одним из преимуществ руководителя театра является постоянный доступ к увлеченным актерам-любителям, которые положительно отзываются на просьбу воскресным вечером прийти и станцевать перед домом в сверкающих костюмах. А еще у нас есть склад реквизита, так что, в отличие от тех, кто рассчитывает только на магазин «Товары для дома и сада», нам не составило труда быстро раздобыть викторианские фонари.

Так или иначе, я выдумал этот глупый способ разогнать темноту, и он сработал. В конце концов Ханна бросилась от окна к лестнице, полная решимости увидеть представление вблизи. Но когда она добежала до задней двери, феи уже давно исчезли (как мы и договорились), скрывшись в переулке между домами. Я до сих пор не знаю, поверила Ханна в то, что они настоящие, или поняла, что это был просто спектакль. Она стояла у открытой двери, и ветерок шевелил волосы вокруг ее плеч. Ханна подняла на меня глаза, потом схватила за руку:

— Опять... Опять...

Пожалуй, с этого момента стало ясно, что у Ханны есть склонность к эскапизму, к театральным чудесам. В конце концов, это было в ее генах. Что до меня, то я нашел способ, пусть тривиальный и преходящий, который помог бы ей справиться со случившимся и с тем, что еще предстояло. Я знал: фантазия очень важна в жизни ребенка.

Так что каждый год я устраивал в ее день рождения нечто подобное. Чуточку игры, чуточку сюрпризов. Это превратилось в некий обряд, отгораживающий от реальности с ее медицинскими обследованиями и анализами, которые надвигались на нас каждую осень.

Годы пролетели невероятно быстро, и когда Ханне исполнилось тринадцать, она решила, что хочет просто встретить день рождения с друзьями. Прогулка в город, пицца, видео. Так должно было случиться, ведь вся фантазия на свете не в силах остановить ход времени.

За три месяца до ее шестнадцатилетия я начал сомневаться, успею ли поставить для нее еще одно шоу. Это казалось мне важным, словно от этого зависела какая-то часть будущего. Меня не покидало ощущение, что надвигается нечто ужасное и это — единственный способ подготовиться к нему. Понимаете, я бесконечно верил в магию театра. Ведь я уже говорил об этом?

Лето 2005 года

Ханна

Не умирай на сцене. Даже не думай об этом. Я не шучу, блин!

Эти зажигательные ободряющие слова проносятся у меня в голове, когда я впервые выхожу под ослепительный свет театральных софитов — впервые в качестве актрисы.

Конечно, я и раньше бывала здесь сотни раз. Когда твой папа руководит театром, ты в буквальном смысле вырастаешь на сцене. И это звучит невероятно помпезно, если не знать, что данная конкретная сцена находится в рыночном городке графства Сомерсет, а не в Нью-Йорке, скажем. К тому же я дебютирую в составе местной театральной труппы, а не «Королевской шекспировской компании», и, чтобы быть до конца честной, скажу, что играем мы не «Гамлета», и не «Кукольный дом», и не любую другую драму из программы к выпускным экзаменам. Эта пьеса — вульгарный фарс, написанный в семидесятые каким-то чуваком, о котором я даже не слышала. Папа называет ее «Давай валяй, сексистский придурок», но это не фактическое название. Во всяком случае, такие пьесы нравятся публике, и мы в ней увязли. Хорошо хоть Салли, художественный руководитель драмкружка, адаптировала сценарий к нашему времени, удалив расистские шутки. Правда, сексистские шутки остались, поскольку они хороши, если преподнести их с иронией. Поступив в прошлом году в драмкружок, я узнала многое о том, что именно взрослые считают приемлемым. Я редко выхожу из дому, поэтому при любой возможности стараюсь усвоить жизненные уроки.

К моменту моего появления на сцене пьеса уже идет полным ходом. Декорации представляют собой гостиную загородного дома 1970-х — лимонно-зеленый диван, ковер с толстым ворсом и кофейный столик из бамбука. Тед просто великолепен в главной роли суетливого бухгалтера-неврастеника, которому грозит выход на пенсию и, как следствие, перспектива оказаться лицом к лицу с агонизирующей семейной жизнью. Салли сделала гениальный кастинг, поскольку и в жизни Тед — суетливый бухгалтер-неврастеник, которому грозит выход на пенсию с соответствующими перспективами. Наташа играет его жену, хотя она на двадцать лет моложе героини и чересчур крутая, чтобы быть замужем за Тедом. Не так давно она занималась рекламой в одной из картинных галерей Лондона, но после рождения дочери Эшли они с мужем решили выйти из крысиной гонки. Она организовала «микроагентство» для галерей и художников на юго-западе Англии, но сейчас родила второго ребенка и сидит в декрете, поэтому немного психует. Наташа сказала мне, что жить в Сомерсете — нечто среднее между тем, чтобы оказаться в ловушке времени, как это было в «Дне сурка», или попасть в засаду, как в «Избавлении». Я прочитала в «Гугле» про «Избавление», — пожалуй, это не похоже на комплимент нашему графству. Дора, заведующая реквизитом, нашла для Наташи седой парик, и Маргарет, старейший член драмкружка — ей восемьдесят один, — говорит, что в нем Наташа похожа на французскую шлюху. Никогда не встречала таких грубых и циничных людей, как Маргарет, но она одна из моих близких подруг. Ведь я уже говорила, что не часто выхожу из дому? Так или иначе, мне пришлось погуглить еще и слово «шлюха», теперь оно мое любимое.

Итак, вот эпизод, в котором я должна появиться: супружеская пара неврастеников из британского среднего класса 1970-х готовится к приему гостей, новых соседей, с виду невероятно аристократических и респектабельных. Но тут с вечеринки возвращается подвыпившая дочь-подросток — это я, — и родителям приходится спрятать ее в кладовке под лестницей. На мне очень яркое платье из полиэстера, которое топорщится от статического электричества. Пока я пытаюсь пригладить юбку, Салли кивает мне из полутемной кулисы. Сейчас мой выход.

Глубокий вдох.

Чувствую, как у меня глухо колотится сердце, но не хочу даже думать об этом. Имитация дверного звонка — и я выхожу из-за черного занавеса у края сцены. Передо мной ряды кресел со зрителями, заплатившими деньги за то, чтобы их развлекали.

Ох, черт, мне пора!

Первое, что я замечаю, — странное потрескивание в воздухе, что-то вроде разлитого в воздухе напряжения, покалывающего кожу, — то ли энергия ожидающей толпы, то ли электричество от пожароопасного полиэстера, в который я одета. Я стараюсь не обращать на это внимания, сосредоточившись на том, что делаю: хихикаю и сконфуженно пожимаю плечами, когда родители спрашивают, какого черта со мной не так. Потом я, пошатываясь, прохожу мимо Наташи, чей парик лихо съехал на правый глаз, и с нарочитой неуклюжестью приземляюсь на сервировочный столик. С облегчением слышу смешки из зрительного зала, ведь у меня нулевой опыт с алкоголем. В драмкружке нам рассказывали о театральном деятеле Константине Станиславском, который говорил, что хорошая актерская игра основана на «эмоциональных воспоминаниях» актера — нужно вспомнить то, что испытал в жизни. Однако единственное мое эмоциональное воспоминание об алкоголе связано с тем, что я видела, как папа в свой день рождения, когда ему исполнилось тридцать семь, свалился со скамейки в пабе и разбил свою дурацкую голову. Так что я без конца пересматривала сериал «Холлиокс» и разглядывала в Интернете картинки по запросу «пьяные девочки-подростки». Никогда больше не сделаю такой ошибки!

Итак, я на сцене, валяюсь на уродливой мебели. Чтобы привести меня в чувство, Тед с Наташей брызгают мне в лицо водой из вазы. Зрители продолжают хихикать. Весело, все идет хорошо.

Потом краем глаза я замечаю, что папа — или Том, как он известен всем прочим, — наблюдает за мной из-за кулисы. На нем его обычный прикид: черные джинсы, рубашка с галстуком и блейзер. Короткие вихрастые волосы уложены с помощью геля, поблескивающего в свете прожекторов. Мои подруги Дженна и Дейзи говорят, что он похож на стареющую поп-звезду — красавчик, но начал немного полнеть, да и в шевелюре мелькает седина. Как бы то ни было, между нами мало сходства. Судя по фоткам, я больше похожа на маму — тощая, довольно смазливая, серые глаза, высокие скулы, которые выпирают еще больше, если нанести румяна. Да, и немыслимые кудряшки, которые Дженна сравнивает со взрывом на макаронной фабрике. Такая копна на голове очень кстати, если играешь пьяную. Во всяком случае, сейчас на лице у папы знакомое выражение безмерной гордости, смешанной с одобрением, и к этому я давно успела привыкнуть. Вот еще одно, что говорят о нем мои подруги: он не похож на других отцов, потому что у него всегда довольный вид. И он способен отвлечься от спортивной трансляции, чтобы выслушать их. Он сопереживает. Очевидно, подобные качества редко встречаются у отцов, и от этого мне грустно.

Папа приводит меня сюда с тех пор, как я начала ходить, а он впервые получил должность руководителя театра. Бывало, он сажал меня на сцену и разыгрывал передо мной разные истории. Он практически научил меня читать, когда мы сидели на сцене под светом единственного прожектора с книжками сказок, которые я обожаю по сей день, а потом и с программными пособиями «Шелест занавеса», «Балетные туфельки», «Город в цвету». То были мои лучшие дни. Иногда он забирал меня после школы и привозил прямо в театр. Пока он разрабатывал программу выступления с какой-нибудь гастролирующей труппой, я с важным видом расхаживала по сцене или с воплями и песнями носилась по проходам в зале. Потом к моему дню рождения мы начали готовить маленькие пьески, которые ставили в драмкружке для наших родных и друзей. Сложилась даже своего рода традиция. В детстве для меня это было очень важно, а теперь кажется, что с тех пор прошла целая эпоха.

Конечно, я страшно хотела попасть в настоящую пьесу, но папа всегда пытался отговорить меня от этой мысли. «Нельзя, чтобы люди думали, будто мы поддерживаем семейственность в искусстве, — говорил он. — Критики разорвут нас на части, как дикие псы». Я всерьез сомневаюсь, что театральный обозреватель местной газеты способен разорвать кого-то на части, особенно если им является добрая семидесятилетняя женщина, обожающая Ноэла Коуарда. Но папа был непреклонен. В прошлом году он не разрешил мне сыграть Сесили в пьесе Оскара Уайльда «Как важно быть серьезным», говоря, что там есть опасные трюки. На самом деле это полный бред.

Когда наша труппа выбрала для постановки пьесу, в которой была роль пятнадцатилетней девочки, я буквально упросила Салли дать ее мне. Она сказала, что это было бы здорово, но сперва я должна спросить разрешения у папы «по причине здоровья». Я знаю, это потому, что он беспокоится обо мне, а не потому, что считает, будто я плохо сыграю и опозорю его театральную империю. В идеале он желал бы держать меня взаперти в какой-нибудь комнатушке и никогда не выпускать оттуда. Нет, постойте, не так! В идеале он желал бы завернуть меня в пузырчатую упаковочную пленку... О-о господи, не важно! Вы меня поняли. И дело не в том, что я стремлюсь стать кинозвездой. У меня совсем нет амбиций, амбиции — это не мое.

Разыграв настоящий скетч о суфле, которое не поднялось, причем этот скетч почему-то плавно перетек в пошлую шутку про тещу, на сцене в яркой эпизодической роли пронырливой соседки появляется Маргарет. Она стоит перед дверью в ночной сорочке, с растрепанными седыми кудряшками. Обычно она подкрашивает свои волосы в аляповатые цвета и однажды, появившись в таком виде на лондонском гей-параде, умудрилась даже сфотографироваться с сэром Иэном Маккеленом. В спектакле Маргарет приходит, чтобы пожаловаться на шум, и угрожает вызвать полицию до тех пор, пока Тед не вручает ей бутылку шерри. На генеральной репетиции шерри был настоящим, и Маргарет выпила его еще до антракта. На этот раз в бутылку налили холодного чая — к явному недовольству актрисы.

Теперь персонаж Теда должен спрятать меня от соседей в буфете под лестницей в глубине сцены. Кстати, это вовсе не дешевка в стиле ИКЕА, а специально изготовленная Камилом мебель. Камил, менеджер по реквизиту нашего драмкружка, преподает в местном колледже столярное дело и весьма серьезно относится к театру. Он трудился несколько недель, после чего с гордостью продемонстрировал нам настоящую деревянную лестницу с буфетом под ней и встроенными направляющими роликами для быстрого разворота. Лестница настолько прочно сделана, что кажется, выдержит даже падение со скалы. А для человека, запертого в буфете под лестницей, это, поверьте, очень важно.

Извините, но время от времени я выражаюсь не очень внятно. Особенно когда меня волокут по сцене. Немного странно ощущать, что тебя двигают перед целым залом смеющихся людей. Однако Тед весьма профессионален, к тому же изо всех сил старается не схватить меня за деликатные места.

— Как ты себя чувствуешь? — шепчет он, запихивая меня в буфет.

Его худое, немного осунувшееся лицо выражает участие, очки съехали на кончик носа. Я незаметно киваю. Успокоившись, он пытается захлопнуть дверцу, но мешает моя рука. Ой, спасибо Теду! Приподняв мою ушибленную конечность, он с такой силой захлопывает дверцу, что лестница сотрясается. Зал отвечает взрывом веселья.

Теперь мне придется сидеть там двадцать минут, а это не очень-то здорово: под лестницей темно, тесно и мало воздуха. Паршивое сочетание при моих проблемах со здоровьем. К тому же мне ужасно жарко. Перед спектаклем Маргарет заявила, что до смерти замерзла, и понеслась в котельную, чтобы включить отопление. Кажется, она врубила максимальный обогрев. Я буквально обливаюсь потом, стараясь не обращать внимания на быстро ускоряющееся сердцебиение. Глубокий вдох, глубокий выдох. Это театр, и шоу должно продолжаться, даже если тебя заперли в печке. К счастью, Камил просверлил в дверце небольшую дырочку, и я могу следить за происходящим. Вот на сцене появляются Рейчел и Шон в нелепом подобии повседневной одежды семидесятых, полученной от благотворительной организации «Оксфам». Они играют соседей. Но это не все, что я вижу: у входа за кулисы появляется лужа воды. Вдоль стены ко мне стекаются маленькие ручейки. Сперва я думаю, что это неожиданный спецэффект, который папа, не предупредив меня, ввел в спектакль, но затем замечаю, как Шон нервно смотрит на потоп и толкает локтем Рейчел. Что-то случилось. Тонкие ручейки медленно прокладывают себе путь к центральному пространству сцены, и я думаю, что это может быть опасно, ведь кругом прожекторы и кабели. О господи, прямо как начало сериала «Катастрофа»! Всему актерскому составу грозит смерть от электрического тока.

Между тем выясняется, что соседи думают, будто приглашены не на чинный званый обед, а на свингерскую вечеринку. Едва Тед с Наташей уходят со сцены, чтобы принести овощей для закуски, как Рейчел и Шон, приняв это за тайный знак, начинают раздеваться. Публика, войдя во вкус, беззастенчиво гогочет. Неизбежно появляется местный викарий, которого играет Джеймс, двадцатисемилетний парень, такой секси, да еще и самый ярый атеист из тех, что мне попадались. Он видит полураздетую пару и отрубается на диване. Наташа кричит: «Сейчас принесу вам чего-нибудь покрепче, это не то, что вы думаете!» — и открывает дверь буфета. При этом я, громко ругаясь, вываливаюсь из него. Все происходит очень быстро, и, похоже, незаметно сообщить, что нас затапливает, не получится. Викарий пытается мне помочь, но я падаю на него сверху (мой любимый кусок пьесы), и мы, распластавшись, лежим на полу, не в силах отцепиться друг от друга. Я пытаюсь шепнуть Джеймсу: «Кажется, мы тонем», но Наташа рывком приподнимает меня, едва не вывернув мне руку, и Джеймс выползает через дверь.

В финальной сцене родители гоняются за мной вокруг стола, пока сконфуженные соседи одеваются. Родители наконец обуздывают меня, усадив за обеденный стол. В этот момент появляются двое полицейских — они получили сообщение о вероятной оргии или жестоком убийстве. Я отключаюсь, упав лицом в торт с земляникой. Пышно украшенный десерт заполняет мой нос и глаза взбитыми сливками, успевшими прогоркнуть от жара софитов.

Спектакль окончен. Наступает напряженный момент тишины. Гаснут огни, а потом раздаются восторженные аплодисменты. Я подскакиваю к авансцене,хватаю Теда и Наташу за руки, неумеренно размахивая своими конечностями. На несколько мгновений я ощущаю себя неотъемлемой частью этой странноватой маленькой команды. Позже в пабе актеры из драмкружка припомнят каждую реплику, каждую реакцию зрителей, как всегда делают после спектакля, независимо от того, удачный он, как нынешний, или плохой, как та опрометчивая попытка поставить «Эквус»1 на местной выставке лошадей и пони.

Я всматриваюсь в толпу зрителей, пытаясь увидеть Дженну и Дейзи или, может быть, моего преподавателя по сценическому искусству. Но все лица кажутся одинаковыми и плохо различимыми за хлопающими ладонями. Тед и Наташа обнимают меня, похлопывают по спине, потом Наташа наклоняется и что-то говорит. Мне приходится напрячься, чтобы разобрать слова.

— Ханна, ты слышишь меня? — спрашивает она. — Ты с нами?

Мне хочется ответить: «Все классно. Я — ЗВЕЗДА!» Но потом я ощущаю, что у меня отнимаются ноги, а перед глазами колышется черный туман. Я делаю нетвердый шаг назад.

Откуда-то издалека я чувствую, как на мое плечо опускается чья-то рука, на спину — другая, но мне кажется, я проваливаюсь сквозь них. Мир предстаетв виде одурманивающего кружения размытых очертаний предметов. Вдруг я воображаю, что зрители все это видят. О господи, как унизительно! Меня преследует чудная галлюцинация: папа произносит хвалебную речь у моей могилы: «Она умерла так же, как жила, — как Томми Купер». Теперь-то я понимаю, что дела мои плохи, потому что все это до чертиков странно.

В конце концов мне удается пролепетать:

— О, это чертовски типично.

Потому что я проделываю это не в первый раз, недавно было то же самое.

Театральные огни кажутся мне звездами над головой. Они плавают в темноте. Потом все пропадает.

Добро пожаловать в мой мир.

1 Детективная пьеса Питера Шеффера о человеке, помешанном на лошадях. — Здесь и далее примеч. ред.

Том

Когда Ханне было четыре, она начала жаловаться на усталость. Не только по вечерам или после детского сада, но весь день. Она перестала всюду носиться с друзьями, побледнела. Я подумал, что это какой-то вирус, или невралгическая реакция на рост, или что-то еще. Записался к нашему терапевту, ожидая услышать то, что обычно говорят родителям: понаблюдать за ребенком, но понапрасну не волноваться. Наш врач принадлежал к старой школе — лысеющий, высокий и строгий, чем-то похожий на средневекового палача. Вы робко входите в его кабинет, а он сидит, откинувшись в кресле, со скрещенными на груди руками, с укоризненным выражением на морщинистом лице, словно говорящем: «Ну же, докажите мне, что вы не очередной болтливый ипохондрик». Вы описываете свои симптомы, он качает головой, будто вы все это сочинили, потом говорит, что это совершенно не смертельно, и вы уходите вполне успокоенный. Именно так все происходило, когда я пришел к нему в возрасте тридцати одного года с такой сильной болью в пояснице, что три дня не мог разогнуться. Такой была его реакция и тогда, когда я обратился с жалобами на боль в груди. Ханне исполнилось три года, и мне стало сложно справляться с родительскими обязанностями в одиночку. Покачивание головой, несколько грубовато-добродушных порицающих слов, и вот он поворачивается к компьютеру, давая понять, что я могу уходить.

В тот день, приведя к нему Ханну, я ожидал, что от меня, как обычно, отмахнутся, и даже не удосужился сесть. Однако он несколько мгновений пристально вглядывался в меня, а потом сделал то, чего я не ожидал. Посадив Ханну на стул, он взял стетоскоп и стал прослушивать ей грудь. Он прослушивал долго, прикладывая прибор к ее телу как будто наугад.

— Холодно! — пытаясь увернуться от него, жаловалась она.

Он ничего не говорил.

Наконец откинулся на спинку кресла, вынул наушники и повернулся к компьютеру. Приехали, подумал я, изготовившись встать и улизнуть за дверь.

— Я намерен направить вас в кардиологическое отделение клиники Северного Сомерсета, — сказал он.

Остановившись, я сел на стул рядом с Ханной. Она переползла ко мне на колени.

— Зачем? Что случилось? — спросил я.

— В вашей семье встречались заболевания сердца?

Громко тикали настенные часы. Аромат растворимого кофе перебивал запах лекарств. Я не совсем понимал, о чем меня спрашивали.

— Не думаю. В точности не знаю. А что?

Он принялся набивать текст:

— У девочки шумы в сердце. Обычно в этом нет ничего страшного, но я хочу, чтобы ее проверили. На всякий случай.

— На случай чего?

У Ханны закончилось терпение, и она заерзала у меня на коленях.

— Ну, как я уже сказал, вероятно, все в порядке. Не хотелось бы на этом этапе ставить какой-либо диагноз. В течение двух недель вы получите письмо с назначением на прием.

Я позволил Ханне слезть с моих колен. Она подбежала к двери, потянув ручку тонкими пальчиками. Я медленно поднялся, не решаясь от смущения и страха спрашивать что-то еще. Я услышал, как врач повернулся в нашу сторону, и взглянул на него с растущей тревогой.

— До свидания, мистер Роуз, — только и сказал он.

Но выражение лица, звук голоса — никогда прежде я столь явственно не ощущал его сочувствия. Раньше он никогда не говорил мне «до свидания».

Мы вышли, я держал Ханну за крошечную ладошку. И тут я ощутил на себе страшное бремя, словно меня вдруг завернули в тяжелый черный плащ.

Только через несколько мгновений я осознал, что это был ужас.

Все это вспомнилось мне, когда я стоял на коленях рядом с Ханной, лежащей на сцене. Вокруг нас сгрудились актеры, я видел, что она дышит. Все в порядке, думал я, это случалось и раньше, это всего лишь обычная рутина, с которой нам приходится сталкиваться, — вроде британской погоды или мотогонок по телевизору. Меня больше беспокоило, какую шутку сказать, когда она очнется. Что-то о том, как не окочуриться на сцене? Я не знал. Важно то, что мы привыкли шутить на эту тему. Ничего страшного не случится. Все будет хорошо.

Откуда-то издалека я слышал, как Тед громким голосом растолковывает зрителям, что все это от волнения и жара софитов. Он просил всех организованно выйти из зала и благодарил за то, что пришли.

Ну да, это был не обычный вечер в театре «Уиллоу три». С одной стороны, пришли все актеры, у нас была публика и эта публика не заснула до самого конца спектакля. О таком успехе нам только мечталось. С другой стороны, Ханна потеряла сознание и у нас случился библейский потоп. Как говорится, это шоу-бизнес.

Я продолжал проигрывать в уме предшествующие минуты. Что произошло? Пьеса закончилась хорошо, весь актерский состав вышел на сцену. Тед в кои-то веки безмятежно улыбался, махал своей жене Анджеле, которую разглядел в толпе. Наташа махала этим нелепым седым париком мужу, приведшему с собой их дочку, хотя я и предупреждал, что пьеса не совсем подходит для семилетней девочки. «Эшли очень взрослая, — уверяла меня Наташа. — И она узнала от своей бабушки все о свингер-вечеринках». Подробностей я не выспрашивал. А в центре этой небольшой сцены стояла моя дочь Ханна, впервые выступившая в качестве настоящей актрисы, и жадно впитывала все внимание и все аплодисменты, какие могла унести с собой. А потом вдруг она замерла с бледным отсутствующим лицом. Казалось, шум зрительного зала затих, и я, оцепенев, смотрел, как она падает. Это было похоже на какой-то кошмарный сон.

— У меня есть вода, — сказал Шон, помахивая чашкой. — И... гм... кстати, о воде...

Я не слушал.

— Ханна... — сказал я. — Давай, детка, хватит загораживать свет рампы.

— Вызвать «скорую»? — спросила Наташа, осторожно прикоснувшись к моему плечу.

— С ней все будет хорошо, — тихо произнес я.

Я заметил слабое подергивание век дочери, какой-то безошибочный признак.

— Ханна! — позвал я. — Ханна, вернись!

Салли, мой близкий друг, видела это и раньше. Она опустилась на колени рядом со мной и осторожно отвела волосы Ханны с ее лица.

— Может быть, все-таки вызвать врача? — тихим уверенным голосом спросила она.

Я подождал еще несколько секунд в надежде, чтовот-вот дернется рука или Ханна сожмет пальцы, но ничего не происходило.

— Может быть, — пробормотал я. — Может быть.

Салли как раз поднялась с пола, и я собирался объяснить ей, что надо сказать врачам неотложной помощи, когда по всему зрительному залу разнесся ясный голос, усиленный акустикой сцены.

— А вы здорово переигрываете, — произнес он.

Я опустил глаза и увидел, что Ханна очнулась, чуть приподняв голову. Глаза еще оставались тусклыми, но взгляд постепенно сфокусировался, а рот расплылся в слабой улыбке. Она попыталась сесть, я помог ей. Нелепое платье, прикасаясь к моему блейзеру, потрескивало от статических разрядов. Она чуть покачнулась назад, и я поддержал ее. Салли тоже придерживала Ханну за спину. Остальные члены труппы издали внятный вздох облегчения. Шон ласково предложил Ханне воды, и она неловко взяла чашку, пролив почти половину, а остальное поднеся ко рту и выпив с булькающим звуком.

— Что случилось?

— Ты отключилась, — ответил Том. — Во время овации.

Ханна взглянула на меня, отводя от глаз спутанные кудряшки:

— Ох, черт! Прости, папа. Мне очень жаль.

— О чем ты говоришь? — сказал я, забирая у нее пустую чашку. — Зрителям понравилось! Обморок — такой мастерский ход. Они повалят сюда толпами.

Но я знал, что она не думает о спектакле. Когда бы это ни случалось, где бы мы ни были, она всегда извиняется. Я всегда отвечаю: не глупи, и мы просто забываем об этом. Мы стали в этом знатоками. В конце концов, мы люди театра. Шоу должно продолжаться.

— Мне надо переодеться, — заявила Ханна. — А не то это платье взорвется.

Она с трудом поднялась на ноги, и мы с Салли осторожно отвели от нее руки.

— Я пойду с тобой, — предложила Салли.

— Разве Фил тебя не ждет? — спросил я.

Фил — муж Салли, жизнерадостный фанат регбии местный застройщик, вызывающий у людей восхищение.

— О-о, знаешь, — сказала Салли, — он не большой любитель театра.

— Но он бывал здесь раньше, верно? Я видел тебя с ним после генеральной репетиции.

Она вроде бы собралась ответить, но потом снова повернулась к Ханне:

— Пошли, отведу тебя в гримерку.

Странно: мы с Салли уже много лет дружим, но она почти никогда не упоминает Фила, а я практически не вижу его. Я знаю, что он несовременный человек, не пожелавший, чтобы Салли работала после рождения их сына Джея. Возможно, он неодобрительно относится к платонической любви между мужчиной и женщиной или считает, что в драмкружке кипят сексуальные страсти. Ему стоит хоть раз побывать на нашем занятии, чтобы выкинуть из головы эту ерунду.

Ханна и Салли не спеша двинулись по коридору в зеленую комнату. Прочие стояли кружком, молча поглядывая на меня и стараясь делать это незаметно. Я ощущал исходящие от них страх и неуверенность. Надо было как-то разрядить напряженную обстановку.

— Люди, все нормально, — наконец произнес я. — Все в порядке. С ней все будет хорошо. Это просто одна из этих штук. Тед, сегодня ты был в ударе. Наташа, замечательная работа с париком, так держать! Рейчел, великолепная сцена обольщения викария, хорошо сыграно. Шон, ты, как всегда, отлично щупаешь задницы. О-о... не хочется нагнетать обстановку, но кто-нибудь в курсе, откуда течет вода?

— Ах да, я пытался тебе об этом сказать, — подал голос Шон. — В паровом котле протечка. На самом деле больше похоже на фонтан. Видимо, лопнула труба. Я отключил воду, но в задней комнате целое озеро.

В прошлом строитель, Шон всегда бывает полезен при всяких поломках, обрушениях и наводнениях в театре, которые случаются все чаще и чаще. Со своими коротко остриженными волосами, татуировками и майками из магазина «Фред Перри», он мог бы сойти скорее за типа, поколачивающего всяких актеришек в пабе, но благодаря врожденному интеллекту, а также целеустремленному преподавателю английского он развил в себе невероятный интерес к послевоенной британской драме. Он — единственный человек из моих знакомых, который цитирует «Оглянись во гневе»2, занимаясь электропроводкой в каком-нибудь лофте. Когда его брат организовал фирму по перевозкам на такси, Шон уговорил назвать ее «Машины Годо» и выбрать слоганом фразу «А чего ждете вы?».

— Как это выглядит? — спросил я, пытаясь незаметно отвести его в сторону.

— Трудно сказать, я не сантехник. Я открыл задние двери, чтобы вода слилась. У меня есть приятель, который может осмотреть котел, но только утром.

— Будем мы готовы к завтрашнему вечеру?

Шон пожал плечами:

— Спросишь меня завтра.

Пора было возвращаться в привычную колею. Я повернулся к актерам:

— Давайте, вам надо переодеться и пойти в паб.

— Ты придешь на «разбор полетов»? — спросила Наташа.

— Нет. Отвезу Ханну домой. Похвалы будет расточать Салли. Спектакль прошел отлично, выходные получатся на славу.

И актеры гуськом направились в зеленую комнату. Тед легко похлопал меня по спине:

— Мы здесь. Если понадобимся.

В машине по дороге домой Ханна молча сидела рядом со мной, уставившись в окно на пустую вечернюю дорогу. Она была в своей обычной одежде, с сотовым, зажатым в руке. Я потрепал ее по колену, она взглянула на меня, и мы обменялись улыбками.

— Ты точно не хочешь остановиться у клиники? — спросил я. — Или у «Макдоналдса»? Или у паба?

— Отвези меня домой, — сказала она. — Просто я... — Ее голос замер в ночи.

— Что такое? — спросил я.

Ханна покачала головой, потом заправила волосы за ухо, и я заметил на ней те серьги в виде колец, которые подарил ей на четырнадцатилетие. Я купил их в маленьком ювелирном магазинчике в Бате, когда она лежала в больнице. В конце концов Ханна взглянула на меня:

— Ничего уже никогда не придет в норму, правда, папа? Давай будем честными.

Мы ехали по пустынным тихим улицам в полном одиночестве. По обеим сторонам стояли викторианские дома, и в надвигающейся темноте их окна зажигались теплым светом. Миновали церковь, за которой далеко в поле простиралось кладбище. Ханна заметно вздрогнула.

— Давай сотворим что-нибудь завтра утром, — предложил я. — Поедем в Дорсет, позавтракаем в какой-нибудь обветшалой прибрежной кафешке, будем читать газеты и комиксы, вволю налопаемся рыбы с жареной картошкой?

Ханна улыбнулась мне такой знакомой улыбкой — благожелательной и снисходительной, — какой родители могут улыбаться ребенку, который только что попросил устроить ему день рождения на Марсе. Потом она вновь уткнулась в телефон и принялась набирать текст. Такие вот нынче дети.

Подъехав к дому, мы увидели нашего упитанного кота, который сидел на стене и, вероятно, поджидал нас.

— Мальволио, жирный маленький ублюдок! — выйдя из машины, прокричала Ханна.

Кот лениво затрусил к ней. Я заметил, что, нагибаясь погладить его, она осторожно придерживалась другой рукой за воротный столб.

Несколько лет я откладывал ее театральный дебют, но, по правде говоря, она всегда была превосходной актрисой.

2 Пьеса Джона Осборна (1956), породившая целое направление в английском театре. Далее упоминаются цитаты из этой пьесы.

Ханна

Утром, все еще чувствуя себя немного униженной после обморока на сцене, я села гуглить «большие театральные бедствия». Я выяснила, что в постановке 1948 года актриса Диана Виньяр, с закрытыми глазами играя сцену лунатизма леди Макбет, упала в оркестровую яму с высоты пятнадцать футов. От этого мне стало чуточку легче.

Кстати, актриса не пострадала.

Чувствую, что должна объяснить, из-за чего упала в обморок. Потрясающая побочная сюжетная линия моего основного заболевания, в детали которого я не собираюсь сейчас углубляться, поскольку сегодня суббота, состоит в том, что я страдаю от аритмии. Это означает, что иногда мое сердце пропускает один или два удара. Или несколько, как барабанщик из дерьмовой группы, играющей инди-рок. И тогда у меня кружится голова, а иногда я отключаюсь. Этого уже давно не случалось, и чертовски обидно, что так произошло именно на сцене. И еще я знаю: папа из-за этого здорово психует, пусть дажеи притворяется спокойным. Наверное, лежа в постели, он размышляет о том, как меня защитить, и почти не сомневаюсь, что это будет означать конец моей главной роли в нашей пьесе «Давай валяй, сексистский придурок».

И действительно, в девять часов тридцать восемь минут начинается ожидаемый мной дружеский разговор режиссера с дочерью. Я сижу за кухонным столом, поедая толстый тост и слушая Регину Спектор. Неслышно входит папа, выключает мой диск и садится напротив.

— Ханна, — бодро начинает он, хлопая ладонями по столу, — я тут подумал...

— Ты подумал и решил, что мне не следует сегодня играть, — говорю я, откусывая кусочек тоста и делая вид, что читаю эсэмэски в телефоне. — Или завтра. Знаешь, просто чтобы обезопасить себя.

— Нет, просто...

— Папа, не надо.

— ...на сцене очень жарко, и еще эта напряженная обстановка, и тебя то и дело куда-то волокут и швыряют и запирают в буфете. Есть даже эпизод, в котором тебе приходится нырять лицом в торт со взбитыми сливками.

— Знаю, — отвечаю я, просматривая бесконечные и малопонятные сообщения от Дженны, которая, пытаясь запутать родителей, изобрела собственный язык эсэмэсок. — Я там была.

Папа протягивает руку, осторожно забирает у меня телефон и кладет его на стол. Терпеть не могу, когда он так делает.

— Следующая постановка будет осенью. Мы непременно найдем тебе обалденно хорошую роль — просто не такую маниакальную. Что скажешь?

Тяжело вздохнув, я смотрю на него. Раньше, когда он глядел на меня таким заботливым родительским взглядом, я всегда слушалась его, но в последнее время это начинает действовать мне на нервы.

— Нет, — говорю я. — Не договорились.

— Да ну?

Он такого не ожидал. Замедленная реакция, как в комедиях.

— Я буду играть в этой пьесе. Ты дал мне эту роль, и я буду ее играть.

— Но, Ханна...

— Папа, я отключилась, когда нас вызвали на поклоны, — вот и все. Сегодня буду пить больше воды. Не стану принимать все близко к сердцу. Но нельзя просто выдернуть меня. Неужели не понимаешь? Нельзя больше так делать.

У него подавленный вид. Мы не часто ссоримся — по сути дела, почти никогда. Подумать только, этот мужик недавно видел, как его дочь спикировала на пол перед зрителями в количестве восьмидесяти пяти человек, — это просто жесть! К тому же я не говорила ему, но в последнее время я очень быстро устаю. Я с трудом преодолела несколько последних недель школьного семестра, едва не засыпая после ланча и тыча в себя циркулем, чтобы не вырубиться на сдвоенном уроке математики. Но я не сдвинусь с места. Меня достали. Нужно сопротивляться.

Мы оба одновременно открываем рты, чтобы заговорить, и в этот момент приходит еще одна эсэмэска. Я хватаю телефон, радуясь поводу отвлечься. Это от Джея, сына Салли. Он спрашивает, можно ли ему ко мне зайти. Я знаю Джея с четырех лет. Мы вместе ходили в детский сад и потом на каждом этапе обучения были обречены на дружбу, избежать которой не могли. Салли и мой папа — лучшие друзья навек, а когда ваши родители дружат, вас стремятся сдружить, нравится вам это или нет. К счастью, Джей — нормальный парень. Он такой большой неразговорчивый тинейджер, бродит по дому, как лабрадор. Теперь мы не так близки, как в детстве, но по-прежнему тусуемся. Он играет в видеоигры, я читаю комиксы, и мы часами просиживаем на одном диване. Правда, в последнее время он стал каким-то впечатлительным, не знаю почему. Слишком часто беспокоится о том, как бы не показаться этаким жирным социальным изгоем. То есть ему определенно следует время от времени обращать внимание на личную гигиену, и его смехотворно длинные неопрятныеволосы уже лет десять как вышли из моды, но людям он нравится — нравится потому, что в этом невероятно циничном мире он прямо-таки кипит энергией и энтузиазмом. К тому же он вроде как симпатичный, но мне неловко думать о нем «с этой стороны» — отчасти потому, что мы росли вместе, а еще потому, что он склонен относиться ко мне как к какой-нибудь болезненной наследнице из викторианской мелодрамы. В этом образе нет буквально ничего сексуального, если только вы не боготворите нижние юбки и чахоточную бледность. Я точно не боготворю.

— К нам собирается заглянуть Джей, — растягивая слова, сообщаю я.

— Здорово! — Папа явно радуется перемене темы разговора и с ходу возлагает надежды на тонизирующее воздействие тусовок с мальчиками. — Я еду в «Сейнсбери», куплю вам что-нибудь пожевать!

Не позволю ему так легко отделаться!

— А ты знал, что, когда в тысяча девятьсот сорок восьмом году ставили «Макбета», Диана Виньяр в сцене сомнамбулизма упала в оркестровую яму с высоты пятнадцать футов? Она вернулась на сцену на следующий вечер. Просто всех огорошила.

— «Шотландская пьеса», — уточняет папа.

— А?

— Ты назвала ее «Макбетом», а следует...

— Отстань, — говорю я.

Он улыбается, и я невольно улыбаюсь в ответ.

Я решаю принять ванну и лежу в ней, стараясь не прислушиваться к своему сердечному ритму и не сосредоточиваться на его стаккато. Папа кричит: «пока!», и за ним захлопывается входная дверь. Почти час я лежу в благоухающей пене, размышляя о предстоящем лете и о том, чем займусь. Возможно, папа будет настаивать на нескольких целевых поездках, обычно в разные театральные места. В то время как другие семьи отправятся в Испанию или Италию, мы посетим Олдвинкл в Нортгемптоншире, чтобы увидеть место рождения Джона Драйдена, или будем смотреть мистерии в Йоркском соборе. Это хорошо, так устроен мир. Но это не... ненормально, как мне кажется. Интересно, когда следует попросить его оставить меня в покое?

Я начинаю одеваться, и в это время папа возвращается из супермаркета. Минут двадцать он с грохотом ходит по дому, занимаясь бог знает чем, а потомснова уходит. Спустившись вниз, я нахожу записку:

По всему дому спрятаны угощения для тебя и твоего дружка Джея. Не скучайте. Увидимся позже. Я в театре, расследую с Шоном потоп. Не волнуйся — у меня есть защитные очки и трубка для подводного плавания. Папуля.

Угощения? «Дружок Джей»? «Папуля»?! Какой же он несносный мужлан!

Через несколько минут раздается звонок входной двери, потом слышится громкий стук и опять звонок. Это Джей. Я тащусь через нашу крошечную гостиную с ее расшатанным кофейным столиком, заваленным газетами, и полками, прогнувшимися под тяжестью пьес Фейбера и классикой издательства «Пенгуин». Обои с безвкусным рисунком 1960-х кое-где отстали от стен, в углах видны пятна плесени, но папа и не думает хоть что-то с этим делать. «Это шик Джо Ортона», — говорит он. Но я напоминаю ему, что Джо Ортона до смерти забил дубинкой его бойфренд.

Я открываю дверь, и вот он, Джей, в шортах с накладными карманами, в футболке с принтом рок-группы «Blink 182» и бейсболке с буквами «NY», надетой козырьком назад. Я поскорее впускаю его в дом, чтобы избавить от дальнейшего публичного унижения.

— Приветик, — говорит он, поднимая изодранный рюкзак. — Я принес PlayStation 2, давай играть!

— Не собираюсь я играть в «Medal of Honor», — отвечаю я. — Или в долбаную «ФИФА». Папа говорит, что спрятал где-то в доме угощения. Не знаю, что он имеет в виду, но, думаю, стоит посмотреть.

— Клёво! — восклицает Джей. — Твой батя крутой. Странный, но точно крутой.

— Пожалуй, да.

— Единственное, что оставляет по всему дому мой папаша, — это записки на стикерах с напоминаниями для мамы о домашних делах.

— Как мило.

— Как ты себя чувствуешь? Господи, жутко, наверное, было?

— Нормально, Джей. Не надо больше спрашивать.

— Усёк.

Мы обыскиваем гостиную, переворачиваем диванные подушки, заглядываем за корешки книг и под кресло. Мы находим два туба «Принглз», огромный пакет жевательных конфет «Тэнгфастик» и двухлитровую бутылку ванильной колы. Потом мчимся на кухню и, распахивая дверцы шкафов, роемся среди пакетов с макаронами и банок с томатной пастой, составляющих главные компоненты нашей диеты. В холодильнике мы находим огромную пиццу и хлебс чесноком, а также DVD-диск с «Манекеном». Джей замечает в стиральной машине пакет «Ревелз», но, когда он наклоняется, чтобы достать пакет из барабана, ему в руку падает заблудившаяся пара трусиков, и он с воплем отдергивает руку, отшвырнув в комнату строптивый предмет моего туалета. Мы начинаем дико хохотать.

— Господи, — произносит он, — меня атаковали твои трусы!

— И не говори, — отвечаю я.

А потом на какое-то время нам становится неловко.

Когда он приходит в себя после такого испытания, я втыкаю диск в DVD-плеер, и мы садимся в противоположных углах большого продавленного дивана, перед которым стоит кофейный столик, загруженный нашими ультракалорийными трофеями. Должна признаться, не такая уж я фанатка кино, это для меня чересчур быстро и шумно. Может, дело в моем здоровье. Но «Манекен» — настоящий шедевр, блин! Мы с большим удивлением узнаем, что это кино о парне, влюбившемся в древнеегипетскую принцессу, вселившуюся в манекен, стоящий в витрине магазина. Принцессу играет Ким Кэттролл из «Секса в большом городе». Мы, бывало, смотрели этотфильм с Дейзи, когда ее родителей не было рядом, — в основном в качестве сексуального воспитания. Он очень легкомысленный.

— Сейчас подобных фильмов больше не делают, — произносит Джей в промежутках между пригоршнями засахаренных орешков.

— Это потому, что мы не окончательно сбрендили, — отвечаю я. — Что, черт побери, происходило в восьмидесятые?! Что было не так с теми людьми?

— Мама была кем-то вроде панка. Я видел фотки: волосы торчат во все стороны, просто жуть!

— Она круто выглядела?

— Нет, была похожа на зомби.

— Господи Исусе! Восьмидесятые — это какой-то кошмар.

Нам весело, мы отпускаем циничные шуточки по поводу одежды персонажей из фильма — они действительно ржачные, и я со смехом кладу голову ему на плечо. Но фильм заканчивается, и Джей включает свою приставку, чтобы поиграть в новую стрелялку, которая, по-моему, ничем не отличается от любой другой. Пока Джей бросает гранаты в неуязвимый вертолет, я резко вскакиваю с дивана и несусь на кухню, чтобы включить духовку для пиццы. Сразу же слышу, как он останавливает игру и, словно грустный щенок, плетется вслед за мной.

— Что-то не так? — спрашивает он раздражающим тоном искреннего участия.

— Нет, просто эта игра мне неинтересна.

— Но «Официальный журнал игровых приставок» выставил ей девять баллов из десяти.

— Мне плевать, Джей.

— Я почти выиграл бой с вертолетом.

— Джей, я серьезно. Просто мне не хочется сидеть и смотреть на... на все эти убийства.

Эти слова повисают в воздухе как проклятие.

— О господи! — восклицает он. — Прости. Прости меня. Я не подумал.

С досады я громко хлопаю дверцей холодильника:

— Да пошел ты, Джей! Я не это имела в виду! Я тут вообще ни при чем, просто меня не интересуют эти горячие парни, которые взрывают все подряд и вопят друг другу: «Я взял твоих шестерых!», что бы это, на фиг, ни значило.

— Хорошо, — говорит он. — Просто успокойся.

Он подходит ко мне и трогает за плечо, а я сердито от него отскакиваю.

— Перестань! — злюсь я.

— Что?! — явно обидевшись, вопит он.

Это всего лишь небольшая, ничего не значащая перепалка, но навязчивое участие Джея вновь убеждает меня в том, что между нами никогда ничего не будет. Только не так. Я еще могу стерпеть такое от папы — мы связаны договором, и он должен заботиться обо мне, но мне правда не нужно, чтобы два мужика обращались со мной как с фарфоровой куклой, тем более что они едва в состоянии позаботиться о самих себе. Я прохожу мимо Джея в гостиную и валюсь на диван, чтобы он не смог сесть рядом.

Как по сигналу, открывается входная дверь и появляется папа. На нем старая толстовка с капюшоном и рваные джинсы — и то и другое испачкано машинным маслом и сажей. Я вспоминаю, что по-прежнему сердита на него из-за пьесы, а потому не улыбаюсь и не говорю «привет», просто машу ему рукой.

— Привет, — говорит он. — Где Джей?

— На кухне. Что с тобой стряслось?

— А-а, чинил котел вместе с Шоном. Боюсь, у меня плохие новости. — (Такое ощущение, будто он всю дорогу домой репетировал то, что сейчас скажет.) — Нужны новые детали, которые мы сможем установить только в понедельник, вода отключена, а это означает, что мы не сможем открыться для публики.Угроза здоровью и безопасности. Придется отменить спектакль.

— Ах, неужели? — ехидничаю я. — До чего офигенно удобно.

— Ханна! — На этот раз он не извиняется, а чуточку сердится, но для папы это и означает сильно сердиться. — Это непростое решение. Я принял его не из-за тебя.

— Конечно.

В двери появляется Джей:

— Здравствуйте, мистер Роуз.

— А-а, Джей! Как дела?

Молчание и напряженность. Мужики пытаются угадать мысли друг друга, а заодно и мои. Наши смущенные взгляды ведут перекрестный огонь. Это как в той сцене в конце «Бешеных псов», где они направляют пушки друг на друга — с той разницей, что мы британцы из среднего класса, поэтому испытываем невысказанную тревогу. Мне вдруг захотелось, чтобы здесь оказалась какая-нибудь взрослая женщина и разобралась с этой парочкой.

В конце концов я громко вздыхаю, запускаю игру Джея и разношу вертолет к чертям.

Том

В понедельник утром я подъехал к театру, подпевая Бобби Дарину. Въезжая на пустую парковку, я испытал знакомую дрожь возбуждения. Даже после происшествия с потопом вид этого здания воодушевлял меня.

Честно говоря, оно не отличается красотой. По сути дела, это необычайно уродливое бетонное сооружение 1970-х годов. Если бы многоэтажная парковка трахнула дом престарелых, то театр «Уиллоу три» мог бы стать омерзительным плодом их любви. Тем не менее, пусть даже живое представление происходит в таком уродливом здании, в любой постановке есть нечто магическое, способствующее трансформации. Близость актеров к зрителям, накал в воздушном пространстве между ними — с этим не сравнится никакой телевизор с плоским экраном или компьютер с широкополосным доступом в Интернет. Люди привыкли, чтобы их удивляли, испытывали и воспитывали. Теперь они в основном смотрят диснеевские мультики и современные мюзиклы, наскоро переделанные из великих хитов давно ушедших поп-исполнителей. Но это хорошо. Если люди хотят увидеть «The Reflex», хит группы «Дюран-Дюран», мы поставим и его. Всякий раз входя в наш маленький зрительный зал, независимо от того, показываем мы Шекспира или скетч, копирующий выступление «Shakespear’s Sister», я ощущаю явственный гудящий потенциал пустого пространства. Сегодня зрители увидят мастер-класс по брейк-дансу, который будет вести Нит Трикс. На самом деле его зовут Грег, и работает он на складе-холодильнике в Шептоне. Отличный парень. В середине недели, когда отремонтируют котел, мы поставим «Золото Бродвея», подборку знаменитых сцен из классических мюзиклов в исполнении местной танцевальной группы. Золотая театральная касса. Время от времени мы ставим какой-нибудь классический или нашумевший современный театральный шедевр, в особенности если он совпадает по времени с расписанием выпускных экзаменов в средней школе. В этом случае нам всегда достается дополнительное финансирование. Однако тогда нельзя быть уверенным в том, что в зрительном зале не окажется больше тридцати скучающих тинейджеров, весь вечер тискающих друг друга или посылающих эсэмэски. Становится все труднее ангажировать интересные театральные компании. Совет графства втихомолку урезает финансирование на развитие культуры, так что нам приходится сидеть тихо и делать все возможное. Очевидно, в 1970-х, когда это здание было построено, сюда приезжали по-настоящему знаменитые актеры. Маргарет рассказывала нам о своем участии в постановке «Мамаша Кураж и ее дети» вместе с Брайаном Блессидом. Это кажется невероятным, но тогда такой была большая часть ее историй из области шоу-бизнеса. Она утверждала, что появлялась в нескольких телешоу конца шестидесятых и семидесятых, однако я поискал Маргарет Райт в базе данных IMDB — и ничего не нашел. Мы не знаем, действительно это ее воспоминания или она все выдумывает. Как-то раз она сказала что-то вроде: «Когда мы играли в „Суини“, Деннис Уотерман однажды шлепнул меня по заду», а потом, когда мы залились смехом, сделала вид, что смутилась.

Через раздвижные стеклянные двери я вхожу в фойе. Ярким темно-фиолетовым ковром и голыми серыми стенами он напоминает приемную в центре досуга года этак 1978-го. На стенах висят в рамках фотографии прежних постановок, включая сокращенного «Гамлета» (абсурдно, но спектакль шел семьдесят пять минут) и провальную музыкальную версию «Женщины в черном» по роману Сьюзен Хилл. Есть в фойе и небольшой бар с колченогими стульями, работавший как кафе, пока у нас хватало персонала для его обслуживания. В кассе, напоминающей ядерный бункер, стоит компьютер времен холодной войны, кое-как справляющийся с заказом билетов через Интернет. Мой кабинет находится наверху, рядом с туалетами. Это, в сущности, физическое воплощение моих мозгов — хаотическая сумятица театральных атрибутов и семейных воспоминаний. Каждая поверхность завалена справочниками турагентств, замусоленными номерами «Сцены» и папками со скоросшивателями, набитыми бог знает чем. На письменном столе восемь фотографий Ханныв рамках, начиная с той, где она, годовалая, сидит на сцене в пачке балерины, и кончая той, где она подростком сидит на сцене в футболке с принтом рок-группы «Joy Division». Я чувствую себя здесь весьмакомфортно, отчасти благодаря своим воспоминаниям, отчасти благодаря дорогому вращающемуся креслу с высокой спинкой, которое купил мне совет, когда я убедил их, что страдаю приступами люмбаго. Мне пришлось два часа потратить на заполнение всяких бланков.

Мои контакты с советом графства, в сущности, минимальны. Пока я хожу на планово-финансовые совещания и не ставлю на сцене «Римлян в Британии» Говарда Брентона с голыми актерами, они нас не трогают. «Уиллоу три» — крошечный театральный аванпост на другой стороне галактики — что-то вроде «Звездного пути: Дальнего космоса 9», но с меньшими расходами на грим.

Пока включался мой компьютер, я выглянул в маленькое окно у письменного стола и как раз успел увидеть Теда, подъезжающего на велосипеде к входу. В вельветовых брюках и клетчатом блейзере, он напоминал местного лейбориста или лектора из Открытого университета. Всю жизнь он проработал бухгалтером на фирме пластмассовых изделий в Бристоле, а три года назад вышел на пенсию. Двое его сыновей уже давно выросли и живут отдельно, а Тедвынашивает грандиозные планы путешествия по Европе с женой Анджелой. В гараже под брезентом он держит старый мотоцикл с коляской «триумф», который давно собирается отремонтировать. Его мечтой было поехать на этом мотоцикле в Финляндию, чтобы увидеть северное сияние. Однако у сестры Анджелы развилось слабоумие, и им пришлось остаться дома. Итак, вместо того чтобы со стрекотом нестись к горизонту на классическом образце британской автопромышленности, Тед занялся волонтерской деятельностью для театра. Он говорит, что это заставляет его выходить из дому. Когда Генри Дэвид Торо писал: «Множество мужчин ведут жизнь, исполненную тихого отчаяния», то наверняка имел в виду Теда в брюках с велосипедными зажимами.

— Добрый день, — произнес Тед, неуклюже войдя в кабинет, усевшись и немедленно достав ноутбук из потрепанного кожаного рюкзака, купленного ему отцом лет сорок назад. Тед умеет сохранять бесценные артефакты — вот почему он оказался так полезен для местного театра. — Итак, — продолжил он сугубо деловым тоном, — что сказал Шон по поводу нашего библейского потопа?

Держался Тед несколько небрежно, но я понимал: спрашивает он не из вежливости. Таков серьезный бухгалтер Тед. Расчетливый бухгалтер Тед. И я знал: то, что я собираюсь сказать, встревожит его.

— Ну, — начал я, — Шону с приятелем удалось в субботу откачать избыток воды, потом они включили осушители, и вода в основном ушла. Но котел пока неисправен, и от воды пострадал пол в коридоре и сцена.

— Я начну заполнять страховое требование. Они выяснили, в чем причина? — спросил Тед.

— Знаешь, друг Шона, сантехник, сказал, что онне спец по промышленным котлам семидесятых. Плачевное признание для профессионала, а? — (Однако Тед не был расположен шутить.) — Но, — продолжил я, — он сказал, это могло быть из-за увеличения давления. Он спрашивал, не бил ли кто-нибудь по котлу или, может, трогал рукоятки. Я сказал, конечно нет. Зачем кому-то трогать котел? То есть разве это имеет значение?

— Об этом спросит страховая компания, — объяснил Тед.

— Правда? Разве они не заплатят просто так?

Он взглянул на меня со смесью напускного терпения и жалости:

— Нет, Том. Они никогда не платят просто так. Они ищут поводы, чтобы не заплатить. Вот так работает страхование.

— Неужели? Какое надувательство!

— Том... — Сняв очки, Тед потер глаза, как недовольный родитель, пытающийся объяснить квадратное уравнение плохо соображающему отпрыску. — Нам необходимо как можно больше информации. К примеру, может быть, кто-то пошел туда и попытался изменить регулировки? На генеральной репетиции Маргарет жаловалась на холод. Думаю, она вполне способна пойти в котельную с гаечным ключом.

— Давай не будем превращать это в расследование. Ради бога, мне не хочется составлять список подозреваемых.

В воздухе повисло неприятное напряжение, и я включил «Радио 4». Тед достал из своего рюкзака пачку шоколадного печенья. На пачке я заметил приклеенный стикер: «Тедди, я люблю тебя. А.». Покраснев, Тед смущенно оторвал записку.

— Это от Анджелы, — непонятно зачем пояснил он. — В последнее время у нас возникают проблемы. Мы стараемся справиться.

Похоже, вопреки обычной сдержанности Тед был готов разоткровенничаться о своей семейной жизни, поэтому я выключил радио — на тот случай, если его раздражал Мелвин Брэгг, задающий вопросы некоему историку по поводу фабричного законодательства 1833 года и его влияния на промышленность Викторианской эпохи.

— Брак — это разновидность бухгалтерского дела, — сказал он. — Подводишь баланс хорошего и плохого, и все получается. Мы определенно в выигрыше.

Я подождал, надеясь услышать подробности, но их, очевидно, не было.

— Отлично, я рад! — откликнулся я. — К тому же можно с выгодой для себя использовать метафору про бухгалтерское дело.

Мы вернулись к нашим компьютерам. Тед некоторое время стучал по клавишам, потом с комичным выражением лица поднял глаза.

— Скучаешь по ней? — спросил он. — Я имею в виду Элизабет.

Честно говоря, этот вопрос, возникший невесть откуда, застал меня врасплох. Подобная прямота была совершенно несвойственна Теду. Я задумался, не зная, что ответить.

— На самом деле по ней я не скучаю, — сказал я. — Но знаешь, мне не хватает... чего-то... или кого-то. В этом есть смысл?

Как раз в этот момент в комнату ворвалась Ханна с переброшенным через плечо рюкзаком и гигантскими наушниками на шее.

— Привет, бездельники! Что происходит? О-о, шоколадные печенюшки!

Она потянулась за пачкой, однако Тед игриво убрал печенье:

— Вы уже пообедали, юная леди?

— Я-то да, а вот он — нет, — сказала она, вынимая из рюкзака контейнер с сэндвичами и ставя его на мой стол. — Поэтому и пришла. Опять забыл свой сухой паек. Ты совершенно беспомощное существо. Клянусь, если бы не я, ты бы с голоду помер.

— Пойду принесу чай, — предложил Тед.

Он отправился на маленькую кухню, а Ханна, схватив сразу три печенья, плюхнулась в старое кресло, стоящее в углу кабинета. Она часто заглядывает сюда по пути в город, обычно придумывая какой-нибудь предлог для визита, но я тешу себя мыслью, что ей просто хочется немного побыть здесь. Обычно она читает комиксы или пишет эсэмэски друзьям, пока не надоест, а потом уходит. Сегодня, однако, она сидит, пристально глядя на меня. Я пытаюсь игнорировать ее, делая вид, что читаю электронную почту, но, пока кипит чайник и Тед шумно собирает кружки и чайные пакетики, она продолжает на меня пялиться. Жует печенье и пялится.

— Эй, па, — наконец говорит она. — Ты в порядке?

— Да, все хорошо. Просто пытаюсь разобраться с этим потопом.

— Нет, я спрашиваю про тебя.

Наконец-то до меня доходит, в чем дело. Я разворачиваю к ней свое начальственное кресло, сжав кулаки, как злодей из бондианы.

— Ты слышала, о чем мы говорили? — спрашиваю я.

— Когда?

— Перед тем, как ворваться сюда. Ты слышала, как Тед спрашивал про Элизабет и меня.

— Ага, я все слышала.

— Все — это хорошо, — говорю я. — Просто я потакал старой свинье.