Рассмешить королеву - Филиппа Грегори - E-Book

Рассмешить королеву E-Book

Филиппа Грегори

0,0

Beschreibung

Англия. 1553 год. Юный король Эдуард смертельно болен, и страной практически правит герцог Нортумберлендский, желающий возвести на трон своего старшего сына. Четырнадцатилетняя Ханна Грин и ее отец, бежавшие от инквизиции Испании, пытаются наладить свою жизнь в Лондоне. Случайно девушка знакомится с красивым и харизматичным Робертом Дадли, младшим сыном герцога. Узнав, что Ханна обладает способностью предвидеть будущее, Роберт устраивает ее шутихой в свиту короля и заставляет шпионить в пользу семьи Дадли. Затем Ханна играет те же роли при дворе королевы Марии, а потом и принцессы Елизаветы. Под угрозой обвинения в ереси, измене и колдовстве Ханна должна выбирать между безопасной жизнью простого человека и опасными интригами королевской семьи, которые неразрывно связаны с ее собственными стремлениями и желаниями.

Sie lesen das E-Book in den Legimi-Apps auf:

Android
iOS
von Legimi
zertifizierten E-Readern
Kindle™-E-Readern
(für ausgewählte Pakete)

Seitenzahl: 938

Das E-Book (TTS) können Sie hören im Abo „Legimi Premium” in Legimi-Apps auf:

Android
iOS
Bewertungen
0,0
0
0
0
0
0



Содержание

Рассмешить королеву
Выходные сведения
Посвящение
Лето 1548 года
Зима 1552/53 года
Весна 1553 года
Лето 1553 года
Осень 1553 года
Зима 1553 года
Зима 1554 года
Весна 1554 года
Лето 1554 года
Осень 1554 года
Зима 1554/55 года
Весна 1555 года
Весна — лето 1555 года
Осень 1555 года
Зима 1555 года
Весна 1556 года
Лето 1556 года
Осень 1556 года
Зима 1556/57 года
Весна 1557 года
Лето 1557 года
Зима 1557/58 года
Весна 1558 года
Лето 1558 года
Осень 1558 года
Зима 1558 года
От автора

Philippa Gregory

Originally published in the English language by HarperCollins Publishers Ltd. under the title:

THE QUEEN’S FOOL

Copyright © Philippa Gregory Ltd 2004

All rights reserved

Перевод с английского Игоря Иванова

Серийное оформлениеи иллюстрация наобложкеСергея Шикина

Грегори Ф.

Рассмешить королеву: роман/Филиппа Грегори; пер.с англ.И.Иванова.— СПб. : Азбука, Азбука-Аттикус, 2018.

ISBN978-5-389-14814-7

16+

Англия. 1553 год. Юный король Эдуард смертельно болен, и страной практически правит герцог Нортумберлендский, желающий возвести на трон своего старшего сына.

Четырнадцатилетняя Ханна Грин и ее отец, бежавшие от инквизиции Испании, пытаются наладить свою жизнь в Лондоне. Случайно девушка знакомится с красивым и харизматичным Робертом Дадли,младшим сыном герцога. Узнав, что Ханна обладает способностью предвидетьбудущее, Роберт устраивает ее шутихой в свиту короля и заставляет шпионить в пользу семьи Дадли. Затем Ханна играет те же роли при дворе королевы Марии, а потом и принцессы Елизаветы. Под угрозой обвинения в ереси, измене и колдовстве Ханна должна выбирать между безопасной жизнью простого человека и опасными интригами королевской семьи, которые неразрывно связаны с ее собственными стремлениями и желаниями.

©И.Иванов,перевод, 2018

©Издание на русском языке, оформление.ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018 Издательство АЗБУКА®

Посвящается Энтони

Лето 1548 года

По саду, залитому солнцем, весело смеясь, бегала девочка-подросток, раскрасневшаяся и возбужденная игрой. Она убегала от своего отчима, но не настолько проворно, чтобы тот не мог ее поймать. Ее мачеха сидела в беседке, увитой бутонами мелких сиреневатых роз, и время от времени поглядывала на четырнадцатилетнюю девочку и мужчину приятной внешности. Шалунья то пряталась от него за толстыми стволами деревьев, то выбегала на мягкую лужайку. Девочку мачеха растила, как свою дочь, а мужчину много лет любила и обожала. Сейчас она была настроена видеть в них обоих только хорошее.

Мужчина сумел поймать девочку, ухватившись за подол ее развевающегося платья.

— Это обман! — сказал он.

Его смуглое лицо почти касалось ее раскрасневшихся щек.

Что на самом деле было обманом — знали они оба. Девочка со скоростью ртути выскользнула из его рук и отбежала к дальнему краю декоративного фонтана с широкой круглой чашей. В воде лениво плескались жирные карпы. Там же отражалось возбужденное беготней лицо Елизаветы. Она подалась вперед, желая еще сильнее раздразнить своего партнера по игре.

— Не поймаешь, не поймаешь! — смеялась она.

— А вот и поймаю!

Она наклонилась пониже, чтобы в квадратном вырезе платья ему были видны ее маленькие груди. Она чувствовала, как его глаза буквально приклеились к ней, отчего ее щеки стали еще краснее. Вскоре у нее густо покраснела и вся шея.

— Поймать тебя — проще простого. Стоит мне только захотеть, — сказал мужчина, подразумевая другую игру, кончавшуюся постельными утехами.

— Ну так лови! — засмеялась она, сама толком не зная, к чему склоняет мужчину.

Зато она знала: ей хотелось слышать мягкий топот его ног, бегущих за ней, хотелось ощущать его протянутые руки, готовые ее схватить. Но более всего ей хотелось почувствовать, как эти руки обнимут ее и прижмут к его удивительному телу. Ее щеки жаждали царапающего соприкосновения с его расшитым камзолом, а ее бедра — соприкосновения с его бедрами.

Елизавета ойкнула и понеслась по тисовой аллее туда, где сад Челси спускался к реке. Королева, наблюдавшая за игрой из беседки, подняла голову от своего шитья и вновь улыбнулась, видя, как мелькает между деревьями платье ее любимой падчерицы. Красавец-муж королевы так и не мог догнать этуюркую девчонку. Королева вновь склонилась над шитьем и ужене видела, что ее муж все-таки поймал Елизавету, но с другой, невидимой стороны ствола. Там он прижал девочку к красной ломкой коре дерева и поднес ладонь к ее полуоткрытому рту.

Глаза Елизаветы ярко горели от волнения, но она и не думала отбиваться. Сообразив, что она не станет кричать, он убрал руку и наклонился.

Губы Елизаветы ощутили, как по ним, словно жесткой кистью, прошлись его усы. Она вдохнула терпкий запах его волоси кожи, закрыла глаза, откинула голову и подставила его губамсвои губы, шею и грудь. Когда его острые зубы слегка закусили ее кожу, она перестала быть озорной смеющейся девчонкой и превратилась в юную женщину, охваченную жаром первого желания.

Он осторожно переместил руку с ее талии вверх по корсажу платья — туда, где его пальцы могли проникнуть под ткань и коснуться грудей. Ее сосок мгновенно отвердел и напрягся. Он стал ласкать ей сосок. Елизавета замурлыкала от удовольствия, а он засмеялся предсказуемости женских желаний, однако спрятал этот смех глубоко внутри.

Елизавета прижалась к нему всем телом, чувствуя, как в ответ его нога проталкивается между ее ног. Ей стало ужасно любопытно: а что же будет дальше? Она давно хотела об этом узнать.

Но ее партнер по невинной игре в догонялки почему-то отпрянул и опустил руки. Тогда она сама обняла его и притянула к себе. Елизавета не столько увидела, сколько почувствовала довольную улыбку Томаса Сеймура. Ему нравилось, что онасознавала себя виноватой. Потом его язык ласково, по-кошачьи,лизнул ей губы и проник в рот. Елизавету охватило смешанное чувство отвращения и желания. Желание оказалось сильнее. Ее язык ответил на настоящий, взрослый, дерзкий мужской поцелуй.

Елизавете вдруг стало страшно и неприятно. Она сжалась, однако Томас знал все фигуры этого танца. Она сама напросилась, и теперь танец желания захватывал каждую клеточку внутри ее. Он задрал подол парчового платья, его опытная рука скользнула по ее ляжке и дальше, под нижнюю юбку. Елизавета инстинктивно сжала ноги, защищаясь от его прикосновения. Сеймура это не остановило. Осторожно, одними костяшками пальцев, он провел по волосам ее лобка. И она растаяла, буквально растеклась под его пальцами. Наверное, она бы рухнула на землю, не окажись у нее на талии его сильной руки.В этот момент Томас Сеймур понял: ничто не мешает ему овладеть принцессой Елизаветой прямо под этим деревом, в саду королевы. Эта девчонка была девственницей лишь по названию. На самом же деле перед ним стояла вполне сложившаяся шлюха.

Легкий звук шагов заставил его обернуться, опустить платье Елизаветы, а ее — заслонить своей спиной. Каждый, увидевший бы сейчас принцессу, легко прочел бы у нее на лице нескрываемое и необузданное желание. Томас боялся, что к нимподошла королева, его жена, любовь которой он ежедневно предавал, соблазняя у нее под носом ее падчерицу и подопечную. Но королева Екатерина ничего этого не видела или предпочитала не видеть. Она настолько любила Томаса, что, даже сидяу постели умирающего Генриха VIII, думала не о муже, а о Сеймуре.

К счастью, это была не королева. По дорожке шла другая девочка, младше Елизаветы и совершенно незнакомая. На вид ей было лет девять. От солнца ее защищала белая испанская шапочка, завязанная под подбородком. Из-под шапочки на Томаса и Елизавету глядели большие серьезные черные глаза. В руке девочка держала две книги, перевязанные особой лентой, какой пользовались книготорговцы. Казалось, этот ребенок понял все, что происходило между Елизаветой и Томасом, и смотрел на них с холодным интересом.

— Откуда ты взялась, прелестное дитя? — с ложной приветливостью спросил девочку Томас. — Я даже испугался. Подумал, ты фея. Только феи умеют появляться столь неожиданно.

Девочка наморщила лоб, слушая его быструю громкую речь, затем ответила медленно, с сильным испанским акцентом:

— Прошу прощения, сэр. Мой отец велел отнести эти книги сэру Томасу Сеймуру. Ваши люди сказали, что я найду вас в саду.

Девочка протянула ему книги. Томасу Сеймуру пришлось шагнуть вперед и забрать их у нее.

— А, так ты дочка книготорговца, — все тем же наигранно-веселым голосом сказал Томас. — Причем испанского книготорговца.

Девочка молча кивнула. Лицо ее не утратило серьезного, совсем не детского выражения.

— На что ты так внимательно смотришь, дитя мое? — спросил Томас, прекрасно понимая, что маленькая испанка заметила Елизавету, торопливо расправляющую платье.

— Я смотрела на вас, сэр, но увидела очень страшную вещь.

— И что же ты увидела?

На мгновение Сеймур со страхом подумал, что юная книгоноша увидела, как он лез под юбку к английской принцессе. Увидеть, как он ласкал рыжие волосы на лобке Елизаветы, — зрелище явно не для детских глаз.

— Я увидела позади вас плаху, — неожиданно сказала девочка.

Она повернулась и молча зашагала обратно, поскольку выполнила поручение отца и теперь ничто больше не держало ее в этом красивом, пронизанном солнцем саду.

Том Сеймур повернулся к Елизавете. Та пыталась пятерней расчесать взлохмаченные волосы. Ее пальцы все еще дрожали от желания. Она тут же вновь протянула руки к Сеймуру, требуя новой порции ласк.

— Ты слышала? — спросил он.

Ее глаза сузились до щелочек.

— Нет, — томно ответила Елизавета. — А разве этот странный ребенок что-то говорил?

— Всего-навсего то, что у меня за спиной она увидела плаху!

Томасу не хотелось показывать, как его напугали слова маленькой испанки.

Услышав про плаху, Елизавета мгновенно напряглась:

— Что? С чего эта девчонка заговорила про плаху?

— Поди узнай, — пожал он плечами. — Глупая маленькая ведьма. Она же иностранка. Перепутала слова. Наверное, хотела сказать: трон! Возможно, увидела меня сидящим на троне!

Шутка не возымела успеха, равно как и его попытка объяснить все плохим знанием языка. В представлениях Елизаветы, трон и плаха являлись близкими соседями. Ее желание погасло, а лицо пожелтело от страха.

— Кто она такая? — испуганно спросила Елизавета. — Кто ее подослал?

Томас Сеймур обернулся, ища глазами книгоношу, но аллея была пуста. А с другой стороны к ним медленно шла его жена, торжественно неся свой беременный живот.

— Ей — ни слова, — шепнул он Елизавете.

При первых же признаках опасности принцесса внутренне собралась. Она расправила платье и нацепила на лицо невинную улыбку. Елизавета знала: чтобы выжить, нужно играть роль. Томас всегда мог рассчитывать на ее двойственную натуру. Невзирая на свои четырнадцать лет, она уже прошла солидную школу обмана. Ей было всего два года, когда казнили ее мать. Так что учеба в этой школе продолжалась двенадцать лет. К тому же она была дочерью искусной лгуньи. «Яблочко от яблони недалеко падает», — с презрением подумал Сеймур. Возможно, она и испытывала плотские желания, но опасность и честолюбие будоражили ее сильнее, чем похоть. Томас взял Елизавету за руку и повел навстречу Екатерине.

— А я все-таки поймал ее! — крикнул он, кое-как придав лицу веселое выражение. Он вновь огляделся по сторонам. Маленькая испанка как сквозь землю провалилась. — Ну мы и побегали! — крикнул он жене.

Той маленькой испанкой была я. Тогда я впервые увидела принцессу Елизавету: потной от желания, ластящейся, как кошка, к чужому мужу. Потом я не раз видела ее, а вот что касается Томаса Сеймура — это была моя первая и последняя встреча с ним. Через год он взошел на плаху, обвиненный в государственной измене. Давая показания, Елизавета трижды от него отреклась, утверждая, что знакома с ним не ближе, чем со множеством других людей.

Зима 1552/53 года

— Я это помню! — взволнованно сказала я отцу, стоя на борту лодки, что везла нас вверх по Темзе. — Честное слово, помню! И эти сады, спускающиеся к реке, и великолепные здания. И еще помню день, когда ты послал меня к одному знатному английскому лорду. Я пошла и увидела его в саду с принцессой.

Путешествие утомило отца, но он все же нашел в себе силы улыбнуться мне.

— Доченька, неужели ты запомнила? — тихо спросил он. — То лето было для нас счастливым. Она говорила... — Отец замолчал.

Мы никогда не упоминали вслух имя моей матери. Даже когда были одни. Поначалу это делалось ради предосторожности, чтобы не попасть в руки тех, кто убил ее и охотился за нами. В дальнейшем мы не тревожили имя матери не только из страха перед инквизицией, но и чтобы не поднимать внутри себя волны горя. А горе умеет их насылать.

— Мы будем здесь жить? — с надеждой спросила я, глядя на прекрасные дворцы, окруженные аккуратными лужайками.

После нескольких лет непрестанных скитаний я мечтала об оседлой жизни.

— Нет, девочка, — мягко возразил отец. — Эти дворцы для нас великоваты. Ханна, нам придется начать с малого. Пока что лишь небольшая лавка. А когда мы убедимся, что нам больше ничто не грозит, ты наконец сможешь вылезти из мальчишеской одежды и одеваться, как положено юной девушке. Ну а потом ты выйдешь замуж за Дэниела Карпентера.

— И мы перестанем скитаться? — совсем тихо спросила я.

Отец не торопился с ответом. Мы так долго прятались и бегали от инквизиции, что уже потеряли надежду когда-либо достичь безопасной гавани. Мы бежали в ту же ночь, когда церковный суд обвинил мою мать в ложном принятии христианства, навесив на нее ярлык «маррано»1. А когда ее передали мирскому суду и тот приговорил мать к сожжению у позорного столба, мы были уже далеко. Мы бежали от нее, словно двое иуд искариотов, думая только о спасении собственных шкур. Правда, впоследствии отец со слезами на глазах не раз повторял мне, что мы все равно не смогли бы ее спасти. Останься мы в Арагоне, инквизиторы пришли бы и за нами, тогда вместо одной погибшей было бы трое. Бывало, я сердилась на отца, кричала на него, говорила, что лучше бы мне умереть, чем жить без матери... И он очень медленно, печальным голосом говорил мне:

— Когда-нибудь ты поймешь. Жизнь — это самое драгоценное, что есть у человека. Твоя мать с радостью отдала бы свою жизнь ради спасения твоей. Это ты тоже поймешь.

Вначале нас с отцом тайно переправили в Португалию. Контрабандисты оказались сущими разбойниками. Они вытряхнули из отца все деньги, какие у нас были. Книги и рукописи они оставили лишь потому, что эти вещи не имели для них никакой ценности. Дальше нас ожидало плавание в Бордо. Мы ютились на палубе, под непрекращающимся дождем и холодным ветром. Я боялась, что мы умрем от холода или во время сна шальная волна смоет нас за борт. Самые ценные книги мы привязали к себе, словно младенцев, чтобы сохранить их в тепле и уберечь от губительной морской воды. Затем мы отправились в Париж. Всю дорогу мы играли роли тех, к кому не имели никакого отношения: купца с мальчишкой-помощником; паломников, направляющихся в Шартр; странствующих торговцев; мелкопоместного дворянина, путешествующего ради собственного удовольствия со своим слугой; ученика и его наставника, идущих в Парижский университет. Словом, кого угодно, только не самих себя — новообращенных христиан, от чьих одежд все еще пахло дымом аутодафе и чьи сны еще были полны ужаса.

В Париже мы встретились с родственниками моей матери, и они отправили нас к своей амстердамской родне, а те — в Лондон. Нам не оставалось иного, как спрятать свою истинную национальность под небесами Англии и стать жителями Лондона. Мы должны были сделаться протестантами и научиться любить эту ветвь христианства. Во всяком случае, я точно должна была предпочесть протестантизм католицизму.

Наши родственники, чьих имен я не могу назвать и чья верасохранялась в глубочайшей тайне, люди, обреченные на вечные скитания и подвергающиеся гонениям в любой христианской стране, тем не менее обустраивались и процветали в Лондоне, Париже и Амстердаме. Мы жили, как христиане, соблюдая все законы Церкви, все праздники. Мы соблюдали предписанные Церковью обряды и постились. Многие из нас, как моя мать, имели двойную веру, причем совершенно искреннюю. Мы тайно соблюдали субботу, стремясь накануне наготовить достаточно пищи и сделать всю работу по дому, чтобы почувствовать святость субботнего дня. Мы шептали полузабытые еврейские молитвы, а на следующий день с чистой совестью шли к христианской мессе. Мать помнила наизусть немало отрывков из Библии и Торы и всегда объединяла их, уча меня обеим религиям сразу. С ранних лет она предупреждала меня: наши родственные связи и наша иудейская религия — это тайна, причем глубокая и опасная. Везде и всюду нам следовало быть очень осторожными и осмотрительными: в церквях, которые мы столь щедро одаривали, с друзьями, священниками, монахами и учителями. Казалось бы, мы рождались с осторожностью в крови, учась до конца не доверять никому. И тем не менее инквизиция хватала многих из нас, словно глупых цыплят, которым даже незачем резать глотки. Свернуть шею — и дело с концом.

Кому-то, как нам с отцом, удавалось скрыться, чтобы потом вынырнуть в каком-нибудь крупном европейском городе. Близкая, а зачастую дальняя родня и верные друзья помогали беглецам, давая им пристанище и помогая встать на ноги на новом месте. Нас с отцом родня снабдила рекомендательными письмами к семейству Дизраэли, ставшему в Англии Карпентерами. Меня обручили с их сыном Дэниелом, отцу ссудили денег на покупку печатного станка и помогли устроить типографию. Она находилась на Флит-стрит. Станок поставили на первом этаже, а на втором поселились мы с отцом.

Я осваивалась в совершенно чужом, новом городе, даже отдаленно не напоминавшем испанские города. Отец с головой ушел в работу, полный решимости подняться и обеспечить мнедостойную жизнь. Книги и брошюры, которые он стал печатать,пользовались большим спросом, особенно евангельские тексты. Оригиналы отец привез спрятанными в поясе своих панталон и теперь переводил их на английский язык. Одновременно он скупал книги и рукописи, некогда принадлежавшие библиотекам семинарий и монастырей, разрушенных королем Генрихом, который правил прежде нынешнего молодого короля Эдуарда. Мудрость былых веков объявили папистской чепухой. Книгами и рукописями, когда-то стоившими громадных денег, теперь торговали на каждом углу, продавая на вес. Для библиофилов и собирателей редкостей наступили поистине золотые деньки. Отец ежедневно отправлялся на книжную охоту и обязательно возвращался с каким-нибудь трофеем. Он упрощал язык, убирая схоластические обороты, добавлял свои комментарии, составлял указатель и печатал новую брошюру, которая мгновенно раскупалась. В Лондоне ощущался сильный духовный голод, и Слово Божье хотел читать каждый, кто умел читать. Поздними вечерами, а то и ночами, невзирая на усталость,отец печатал сокращенные версии евангельских текстов. Он набирал простые тексты, понятные любому бедняку, где вместо туманной латыни был четкий и ясный английский язык. Страна желала постигать Бога, но без посредничества священников. Впервые я радовалась, что мы оказались в стране, где духовенство не играло главенствующей роли.

Как я уже сказала, отцовские брошюры продавались дешево, чуть выше стоимости бумаги и типографской краски. Казалось, отец совсем забыл о желании обеспечить мне достойную жизнь. Сейчас он думал только о широком распространении Слова Божьего, поскольку нынче мы были убежденными протестантами. Настолько убежденными, что едва ли смогли стать убежденнее, даже если бы от этого зависела наша жизнь.

Впрочем, наша жизнь действительно от этого зависела.

Я делала все, что требовалось отцу. Читала корректуру, помогала с переводами, орудовала острой иглой, сшивая переплеты. Я освоила набор и научилась читать тексты справа налево, поэтому читала многие из отцовских брошюр, прежде чем они появлялись на бумаге. Если я не была занята в типографии, то стояла у ее дверей и приглашала прохожих зайти и посмотреть книги. Я по-прежнему носила мальчишескую одежду. Все деньги отец тратил на дело, и мне приходилось донашивать то, в чем я приехала в Лондон. Меня и впрямь можно было принять за мальчишку: панталоны оканчивались теперь на лодыжках, а дальше, до стоптанных башмаков, торчали голые ноги. Старую шапку я носила набекрень. Чего мне по-настоящему не хватало в Лондоне, так это яркого солнца. Бывало, я позволяла себе просто стоять, подпирая стенку, и ловить жидкое лондонское солнце. Справа от меня тоже был книжный магазин, но поменьше нашего, и книжки там печатали и продавали совсем другого содержания. Слева от меня находилась еще одна типография, снабжавшая уличных торговцев любовными стихами и балладами. За ним помещалась мастерская художника-миниатюриста, делавшего еще и очень красивые игрушки. С нимсоседствовал портретист. Все, кто жил и работал на Флит-стрит,так или иначе имели дело с бумагой, чернилами, типографской краской или масляными красками. Отец говорил, что я должна быть благодарна судьбе за то, что род моих занятий позволяет не огрубеть рукам. Должна, но никакой особой благодарности я не ощущала.

Флит-стрит была узкой и более убогой, чем улица, на которой мы временно жили в Париже. Дома стояли впритык: приземистые и обшарпанные. Вихляя, словно подгулявший ремесленник, улица спускалась к реке. Вторые этажи нависали над первыми, загораживая солнце. Отдельные лучи все же находили щели и ложились на осыпающуюся штукатурку стен, напоминая косые шрамы. Добавлю, что пахло на Флит-стрит почти как в хлеву. По утрам окна верхних этажей открывались, и заспанные женщины вытряхивали и выливали вниз содержимое ночных горшков и лоханок для умывания. Все это, жидкое и вязкое, попадало в сточную канаву и медленно, с характерным бульканьем текло в другую сточную канаву, которая называлась Темзой. Дожди были нашим спасением, но они же делали мостовую скользкой и повышали риск упасть в дерьмо.

Я хотела жить не на вонючей Флит-стрит, а в таком доме, как у принцессы Елизаветы, с садом, полным красивых цветов и деревьев. Там и Темза куда чище, и красивый вид с берега. Мне надоел беспросветный труд в типографии. Я хотела заняться чем-то другим. Хотела скинуть опостылевшую мальчишескую одежду и нарядиться в девичье платье. Меня вовсе не устраивала помолвка с парнем, которого я видела лишь однажды, да и то мельком.

Эти мысли бродили у меня в голове, когда я грелась на лондонском солнышке, словно угрюмая испанская кошка. И вдруг я услышала звон шпор по камням мостовой. Я подняла голову, да так и застыла, разинув рот. Передо мной стоял молодой человек. Богато одетый, на голове — высокая шляпа, на плечах — развевающийся плащ. У пояса висел меч в серебряных ножнах. Таких обаятельных молодых людей я видела впервые.

Я глазела на него, как на ангела, опустившегося с небес. Но у него за спиной стоял еще один богато одетый человек.

Тот был постарше, лет около тридцати, с бледной кожей, которая встречается у тех, кто много сидит при свечах, занимаясь науками. Глаза у него были темными, глубоко посаженными. Подобных людей я уже видела. Один такой заходил в магазин отца, когда мы жили в Арагоне. Похожего человека я видела и в Париже. Должно быть, новый лондонский заказчик. Явно человек ученый. Это я поняла по склоненной шее и ссутулившимся плечам. Он привык иметь дело с пером и бумагой. На среднем пальце правой руки темнело въевшееся чернильное пятно. Нет, он был не просто грамотный человек, привыкший много писать. Наверное, мыслитель, человек, стремившийся отыскать скрытый смысл вещей. Он был опасным человеком, не боявшимся ересей, не страшившимся вопросов, всегда желающий знать больше. Словом, он показался мне тем, кто ищет истину, скрытую за истиной.

На этого человека был похож один священник-иезуит. Он заходил в арагонский магазин отца и умолял достать ему какие-то очень древние рукописи. Древнее Библии. Древнее даже, чем Слово Божье. На этого человека был похож и еврейский талмудист. Тот тоже приходил к отцу, но просил другие книги, запретные, остатки Торы — еврейского Закона. Иезуит и талмудист приходили к отцу часто, покупали книги и рукописи, а потом вдруг перестали приходить. В нашем мире идеи опаснее обоюдоострого меча; половина их запретна, а другая заставит человека разувериться в том, что Земля — центр Вселенной.

Я настолько увлеклась разглядыванием богоподобного юноши и его старшего друга, похожего на священника, что не сразу заметила третьего. Этот был одет во все белое и сиял, будто серебряный кубок, покрытый эмалью. Солнце мешало мне как следует его рассмотреть. Я старалась увидеть черты его лица, однако видела лишь серебристый блеск. Я прищурилась, но и это не помогло... Затем меня словно расколдовали, и я сообразила: кем бы ни были эти знатные господа, они все смотрели на дверь соседнего магазина.

Ничего удивительного: ну кто посмотрит на нашу покосившуюся, закопченную дверь? Она была приоткрыта. Отец, нагнувшись над лоханью, перемешивал свежую типографскую краску и, к счастью, не видел моей оплошности. Проклиная себя как последнюю дуру, я вышла вперед и, тщательно выговаривая каждое слово, сказала:

— Здравствуйте, досточтимые господа. Вы позволите вам помочь? Мы располагаем лучшей в Лондоне коллекцией занимательного и душеполезного чтения. Наши цены поразят вас своей скромностью. Многие книги имеют превосходные иллюстрации, выполненные талантливыми художниками. Эти картинки добавляют очарования нашим...

— Я ищу типографию и магазин Оливера Грина, — сказал молодой человек.

Он сверкнул глазами на меня. Я застыла как вкопанная, будто все лондонские часы разом остановились и их маятники перестали качаться. Мне хотелось навсегда удержать это мгновение, а вместе с ним — и облик юного незнакомца. Его красный дублет удивительно блестел на зимнем солнце. Если бы онвзглянул на меня и увидел во мне не мальчишку-сорванца сгрязной физиономией, а девочку, почти девушку! Увы! Его глаза равнодушно проехались по мне и остановились на двери нашей типографии. Наконец я очухалась и распахнула дверь, впустив всех троих внутрь.

— Прошу, досточтимые лорды! Это и есть магазин ученого и книгопечатника Оливера Грина. — Затем я крикнула в сумрак типографии: — Отец! К тебе трое знатных лордов!

По полу заскрипел высокий табурет, на каких работают печатники. Отец спрыгнул и заторопился навстречу посетителям,вытирая фартуком руки. От него пахло типографской краской и разогретой бумагой.

— Добро пожаловать, уважаемые господа. Приветствую васв моем скромном магазине.

Отец, как всегда, был в черном. Мне вдруг стало неловко за манжеты его рубашки, запачканные пятнами краски. Хорошо, что черный цвет ткани их скрывал. Я взглянула на отца глазами наших важных посетителей и увидела человека лет пятидесяти, с густыми волосами, когда-то черными, а после нашего бегства — совсем седыми. Его лицо покрывали морщины. Если бы не согбенные плечи, он был бы выше ростом.

Он кивнул мне. Я поспешно вытащила из-под прилавка три кособоких стула, однако важные посетители садиться не пожелали. Они остались стоять, оглядываясь по сторонам.

— Чем могу служить? — спросил отец.

Я вдруг увидела, что он вовсе не рад приходу таких важных персон. Наоборот, отец испугался. Он испугался всех троих:обаятельного молодого человека, господина в черном и их спутника, сияющего ослепительной белизной.

— Мы ищем Оливера Грина, книготорговца, — повторил юный лорд.

— Оливер Грин перед вами, — сказал отец, слегка поклонившись. Он волновался, отчего его испанский акцент был особенно заметен. — Я готов сделать для вас все, что в моих силах. Любым способом, сообразующимся с законами и традициями страны...

— Да-да, — с непонятной мне резкостью сказал молодой человек. — Мы слышали, что вы, Оливер Грин, недавно прибыли из Испании.

Отец снова кивнул:

— Я и в самом деле сравнительно недавно прибыл в Англию, но Испанию мы покинули три года назад.

— Вы англичанин?

— Теперь англичанин, если вам угодно, — с осторожностью ответил отец.

— А ваша фамилия? Это настоящая английская фамилия?

— Прежде я звался Верде, — сказал отец, кисло улыбаясь. —Но англичанам легче и привычнее произносить Грин.

— Вы ведь христианин? Издатель книг по христианской теологии и философии?

Отец тяжело проглотил ком слюны. Можно было подумать, что его спросили о чем-то опасном.

— Да, сэр. Естественно, я христианин.

— Реформированный или придерживающийся старой традиции? — совсем тихо спросил молодой человек.

Мой отец не понимал, какой именно ответ они хотят услышать. Естественно, он не знал и о том, чем чреват его ответ. В Испании, да и не только там, ответ мог отправить отвечающего на костер, плаху, виселицу и так далее. Неужели англичане в правление молодого короля Эдуарда уподобились католикам и решили извести у себя ересь и еретиков?

— Реформированный, — ответил явно оробевший отец. —Правда, крещен я был еще в старой традиции. Но это было в Испании, а в Англии я следую законам реформированной Английской церкви... Благодарение Господу за эти реформы. Я верный служитель короля Эдуарда и хочу всего лишь заниматься изданиями книг, подчиняясь королевским законам и молясь в его церкви.

Отец вспотел, что бывало с ним довольно редко. Мои ноздри уловили пронзительный запах пота. Едкий, как дым. Это былзапах страха.

Я подошла к отцу и провела тыльной стороной ладони по своей щеке, словно отирая сажу с лица. Моего рта не было видно.

— Не волнуйся. Им нужны наши книги, а не мы, — тихо шепнула я по-испански.

Отец кивнул. Но мой шепот услышал и молодой человек и насторожился:

— Что сказал ваш мальчик?

— Я сказал, что вы трое — ученые, — солгала я по-английски.

— Иди внутрь, querida2, — быстро сказал мне отец. — Простите ребенка, досточтимые лорды. Жена у меня умерла три года назад. Это подействовало на мальчика, и он... Думаю, вы понимаете. Закрывает дверь за посетителями, и на том спасибо.

— Ребенок говорит только правду, — учтиво возразил человек в черном. — Мы пришли вовсе не для того, чтобы причинять вам неприятности. Вам незачем бояться нас. Мы желаем лишь посмотреть ваши книги. Я ученый, а не инквизитор. Мне действительно хотелось всего-навсего взглянуть на вашу библиотеку.

Я не ушла внутрь, а приклеилась к дверному косяку.

— Ну почему ты сказал «трое»? — спросил человек в черном.

Отец щелкнул пальцами, выгоняя меня из типографии, однако молодой лорд произнес:

— Погодите. Пусть мальчик ответит. Это ему не повредит. Нас всего двое. Понимаешь, мальчик? Двое. А ты скольких видишь?

Я посмотрел на молодого человека, затем на его друга. И в самом деле, их было только двое. Третий, лучезарный, словно солнце, исчез, будто никогда и не появлялся.

— Сэр, я точно видел третьего человека у вас за спиной, — сказала я тому, кто постарше. — Он был там, на улице. А здесь его нет.

— Она хотя и блаженная, но девочка добрая, — пояснил отец,отчаянно выпроваживая меня из помещения.

— Постойте! — запротестовал молодой человек. — Погодите. Я думал, это мальчик. Значит, у вас не сын, а дочь? Но почему вы тогда одеваете ее, как мальчика?

— И кто же был третьим? — спросил человек в черном?

Поток вопросов всерьез насторожил моего отца.

— Досточтимые лорды, позвольте ей уйти, — взмолился он. — Она всего лишь обыкновенная девочка. Даже еще не девушка. Слабый ум. Смерть матери на нее очень сильно подействовала. Позвольте, я лучше покажу вам свои книги. У меня есть и манускрипты, которые могли бы вас заинтересовать. Их я тоже с удовольствием вам покажу...

— Я не прочь на них взглянуть, — сказал человек постарше. — Но вначале я хочу поговорить с вашей дочерью. Вы позволите?

Отец уступил, не смея отказывать столь важным посетителям. Человек в черном взял меня за руку и повел на середину типографского помещения. Туда падали лучи солнца из окна, освещая мое лицо. Человек осторожно коснулся моего подбородка, повернув лицо сначала в одну, затем в другую сторону.

— Каким ты видела третьего? — тихо спросил он меня.

— Весь в белом, — едва шевеля губами, ответила я. — И светился.

— Во что он был одет?

— Я видела лишь белый плащ.

— А что у него было на голове?

— Белизна. Сверкающая белизна. Больше я ничего не видела.

— Что можешь сказать о его лице?

— Свет мешал мне рассмотреть его лицо.

— Дитя, как ты думаешь, у него было имя?

Имени я не знала, но, как только человек в черном спросил, имя само сорвалось с моих губ.

— Уриель.

Его рука под моим подбородком замерла. Человек в черном глядел на меня так, словно я была одной из отцовских книг и он сейчас меня читал.

— Значит, Уриель?

— Да, сэр.

— Ты раньше слышала это имя?

— Нет, сэр.

— А ты знаешь, кто такой Уриель?

Я покачала головой:

— Я подумала, что так зовут человека, который был с вами. Но раньше этого имени я никогда не слышала. Честное слово.

— Итак, вы утверждаете, что ваша дочь блаженная? Как понимать ваши слова? — спросил молодой человек. — Ими вы хотели скрыть ее ясновидение?

— Она говорит, что в голову взбредет, — упрямо твердил отец. — Детская болтовня. Такой вот недостаток. А так девочка хорошая. Она у меня каждый день в церковь ходит. Поверьте, она никого не хотела обидеть. Просто язык без костей. Наказывать ее бесполезно. Говорю вам, дурочка.

— Но почему вы одеваете ее, как мальчика? — опять спросил молодой человек.

Мой отец беспомощно пожал плечами:

— Досточтимые лорды, времена нынче непростые. Я вез дочь из Испании во Францию, оттуда в Нидерланды. Наконец мы очутились в Англии. А девочке нужна мать, чтобы посоветовала и подсказала. Мне было бы проще с сыном, но Господь послал мне дочь. Она путешествовала в этой одежде. Ну и... пока все остается так, как есть. Когда она оформится в женщину, я, конечно же, позволю ей носить платья. А сейчас... С мальчиком мне легче. Она и все мои поручения выполняет, как мальчик.

— У вашей дочери дар ясновидения, — выдохнул человек в черном. — Нам есть за что благодарить Господа. Я шел сюда взглянуть на древние манускрипты, а неожиданно встретил девочку, которая видит Уриеля и знает его святое имя. — Он повернулся к моему отцу. — Есть ли у нее священные знания? Она читала что-нибудь, помимо Библии и катехизиса? Она читала ваши книги?

— Клянусь вам Богом, нет! — сказал отец, произнося ложь убедительным тоном. — Клянусь вам, досточтимый лорд, я не забиваю ей голову ученостью! Она ничего не знает. Честное слово, ничего!

Человек в черном взмахнул рукой.

— Не принижайте способностей вашей дочери и заодно не пугайте меня, — заявил он, обращаясь к нам с отцом. — Не бойтесь меня. Вы можете мне доверять. Ваша девочка обладает ясновидением. Так ведь?

— Нет, — упрямо продолжал лгать отец, выгораживая меня ради моей же безопасности. — Она тихая, безвредная дурочка. Ноша моей жизни. Я вынужден тревожиться о ней больше, чем она того заслуживает. Будь у меня родственники, я бы отправил ее к ним. Она не стоит вашего внимания...

— Успокойтесь, — мягко улыбаясь, произнес молодой человек. — Мы пришли вовсе не за тем, чтобы тревожить вас. Моего спутника зовут Джон Ди, а меня — Роберт Дадли. Вам нечего нас бояться.

Услышав их имена, отец разволновался еще сильнее, и не без причины. Обаятельный молодой человек был сыном едва ли не самого могущественного в Англии человека — лорда Джона Дадли, являвшегося правой рукой английского короля! Если им понравится библиотека моего отца, его могут сделать поставщиком книг для короля, известного своей образованностью и любовью к наукам. Тогда наша жизнь неузнаваемо изменится. Но если наши книги сочтут бунтарскими, богохульными и еретическими, если усмотрят в них слишком много вопросов и всего такого, что лишь смущает умы, нас ждет тюрьма, ссылка, а то и смертная казнь.

— Сэр, вы оказали мне необычайную честь, явившись сюда. Но, может, вы желаете, чтобы я принес свои книги во дворец? Здесь плохое освещение, да и условия не располагают к чтению...

Тот, кого звали Джоном Ди, по-прежнему не выпускал мой подбородок и пристально вглядывался в мое лицо.

— У меня есть библейские изыскания, — скороговоркой продолжал отец. — Есть очень древние манускрипты на латыни и греческом, а также книги на других языках. Есть у меня и замечательная коллекция рисунков римских храмов с объяснением их пропорций. Есть еще какие-то математические таблицы, доставшиеся мне по случаю, однако мне не хватает знаний для их понимания. Быть может, вам захочется взглянуть на анатомические рисунки из греческой...

Наконец Джон Ди отпустил мой подбородок.

— Вы позволите взглянуть на вашу библиотеку? — спросил он.

Я видела, что отцу вовсе не хочется допускать постороннего рыться на полках и в шкафах, где хранились его сокровища. Вдруг та или иная книга покажется высокоученому господину вредной или еретической? У отца были книги по еврейскими греческим тайным знаниям. Их он хранил в нише, заставленной другими книгами. Но даже те книги, которые он не прятал,в нынешние непредсказуемые времена могли стоить нам свободы.

— Вам их принести сюда? — спросил отец, делая еще одну попытку защитить свою библиотеку.

— К чему лишние усилия? Я сам пройду туда, где они хранятся.

— Разумеется, милорд, — сдался отец. — Для меня это будет большой честью.

Отец открыл дверь и жестом пригласил Джона Ди следовать за собой. Роберт Дадли с ними не пошел. Он выбрал себе стул покрепче, сел и принялся с любопытством меня разглядывать:

— Тебе лет двенадцать?

— Да, сэр, — быстро солгала я, хотя на самом деле мне было почти четырнадцать.

— Девчонка, которая носит мальчишескую одежду.

— Да, сэр.

— Тебе уже определили будущего мужа?

— Если вы про сейчас, сэр, то еще нет.

— А помолвка предполагается?

— Да, сэр.

— И кого же отец выбрал тебе?

— Когда мне исполнится шестнадцать, я выйду за дальнего родственника по материнской линии, — ответила я и добавила: — Но не скажу, чтобы мне этого очень уж хотелось.

— Одно и то же, — поморщился он. — Все девицы утверждают, что не хотят замуж. — (Я посмотрела на лорда Роберта,не скрывая своего презрения.) — Ну и взгляд! Никак я тебя обидел, мисс Мальчик?

— Я не знаю, сэр, что утверждают другие девицы, но у меня есть собственное мнение, — почти шепотом ответила я.

— Естественно. И что же думаешь ты, мисс Мальчик?

— Я хочу жить самостоятельно и не зависеть от мужа.

— А кто будет тебя кормить?

— Я хочу завести свою типографию. Буду печатать книги и продавать.

— Думаешь, девочка — даже хорошенькая девочка в мальчишеских штанах — сможет прожить без мужа?

— Я в этом уверена, — ответила я. — Тут неподалеку живет вдова Уортинг. У нее — свой магазин.

— Если вдова, значит у нее был муж, который оставил ей деньги. Она не сама их заработала.

— Женщина и сама может заработать деньги, — упрямо возразила я. — Женщина вполне может управлять магазином или типографией.

— А чем еще может управлять женщина? — поддразнивая меня, спросил Роберт Дадли. — Кораблем? Армией? Или даже королевством?

— Вы еще увидите женщину, которая будет управлять королевством, причем лучше, чем все короли до нее! — выпалила я, но, увидев его лицо, замолчала и даже зажала себе рот рукой. — Сама не знаю, как это у меня вырвалось, — прошептала я. — Ведь женщина всегда должна подчиняться или отцу, или мужу.

Молодой человек странно посмотрел на меня, как будто услышал в моих словах нечто большее.

— Значит, мисс Мальчик, ты считаешь, что я увижу на английском троне женщину?

— А разве женщины не правили государством? — сталаоправдываться я. — В Испании такое было. Королева Изабелла.

Он кивнул и замолчал. Наверное, почувствовал, что этот разговор подвел нас к опасной черте.

— Скажи, мисс Мальчик, ты сумеешь найти дорогу во дворец Уайтхолл?

— Да, сэр.

— Прекрасно. Когда мистер Ди выберет интересующие его книги, ты принесешь их во дворец, в мои покои. Согласна? — (Я кивнула.) — Как у твоего отца идут дела? — спросил он. — Успешно? Продаете много книг? У вас много покупателей?

— Когда как, — уклончиво ответила я. — Мы ведь только недавно начали.

— А что же, твой дар никак не помогает отцу в его делах?

— Никакой это не дар, — покачала я головой. — Отцу он кажется скорее глупостью.

— Ты ощущаешь себя... голосом кого-то другого? Ты умеешь видеть то, чего не видят другие?

— Иногда.

— Скажи, что ты увидела, когда смотрела на меня? — совсем тихо спросил он.

Наверное, и отвечать ему тоже нужно было шепотом. Пока он говорил, я упиралась глазами в его сапоги. Услышав вопрос, я подняла голову, обратив внимание на его сильные ноги, красивый плащ, мягкие складки кружевного воротника. Потом мой взгляд переместился еще выше. У Роберта Дадли были чувственный рот и темные глаза под тяжелыми веками. Он улыбался мне, словно понимал, что моим щекам, ушам и даже волосам сейчас жарко, как под испанским солнцем.

— Когда я впервые увидела вас, то подумала, что я вас знаю.

— По прошлому? — спросил он.

— По времени, которое еще настанет, — не особо складно ответила я. — Подумала, что потом мы с вами будем очень хорошо знакомы.

— Но только если ты перестанешь быть мальчишкой! — Он улыбнулся своим мыслям, которые я тогда не слишком понимала. — Ну и в каком же я тогда буду положении, мисс Мальчик? Я стану великим человеком? А может, буду управлять королевством, как ты — своей типографией?

— Да, я надеюсь, вы станете великим человеком, — сухо ответила я.

Я решила не поддаваться его чарам и больше ничего ему не рассказывать.

— А что ты думаешь обо мне? — вкрадчиво спросил он.

Я бесшумно набрала воздуха в легкие:

— Думаю, для тех молодых женщин, кто не ходит в мужских штанах, вы служите источником разных бед.

Он громко расхохотался:

— Боже милостивый, да это настоящее ясновидение! Вообще-то, с девушками у меня нет никаких бед, а вот с их отцами — весьма часто.

Я не смогла удержаться и тоже засмеялась. Когда он смеялся, глаза его совершали странный танец, втягивая в смех находившихся рядом. Мне захотелось не только смеяться, а сказать что-нибудь очень умное и взрослое, что заставило бы его увидеть во мне не мальчишку-сорванца, а девушку.

— А твои предсказания будущего исполнялись? — спросил он, причем очень серьезно.

Опасный вопрос. Особенно в Англии, где всегда настороженно относились к магии и колдовству.

— У меня нет таких сил, — быстро ответила я.

— А без сил ты не умеешь заглядывать в будущее? — не отставал Роберт Дадли. — Некоторые из нас наделены этим священным даром и способны видеть грядущие события. Вот мистер Ди — мой друг и наставник — считает, что людей по жизни ведут ангелы. Иногда ангелы предостерегают нас от греха. А еще есть искусство чтения по звездам. Тому, кто умеет читать, звезды могут рассказать о его судьбе.

Я, будто настоящая дурочка, затрясла головой. Разговор с юным лордом становился опасным, и лучше было ничего не отвечать. Роберт Дадли о чем-то задумался, потом вдруг спросил:

— А танцевать ты умеешь? Играть на лютне или другом инструменте? Если тебе дать роль на маскараде, выучишь?

— Это у меня плохо получается, — сказала я, думая его разочаровать.

— Ну, это мы увидим, мисс Мальчик, — сказал он, смеясь над моим упрямством. — Мы узнаем, на что ты способна.

Я неуклюже, по-мальчишечьи, поклонилась и решила больше ничего ему не говорить.

На другой день я отправилась во дворец Уайтхолл, неся связку книг и несколько свернутых в свиток и тщательно упакованных отцом манускриптов. Я прошла через ворота Темпл-Бар и теперь шагала мимо зеленых лужаек Ковент-Гардена. Моими спутниками были холодный ветер и такой же холодный слякотный дождь, заставившие меня натянуть шапку по самые уши и идти, опустив голову. Казалось, этот ледяной ветер прилетел прямо из далекой России. Он сопровождал меня на всем протяжении Кинг-стрит, вплоть до ворот Уайтхолла.

Надо ли говорить, что я впервые оказалась у стен королевского дворца? Я думала, что просто отдам книги с манускриптами стражникам и вернусь домой. Но когда я показала им записку, торопливо написанную лордом Робертом, и они увидели внизу листа печать с гербом его семейства — медведем, держащим в передних лапах суковатую палку, — стражники поклонились мне, словно иноземному принцу, и дали в провожатые солдата, чтобы отвел меня прямо к лорду Роберту.

Дворец представлял собой целый город с многочисленными внутренними дворами и двориками, красиво устроенными и обихоженными. А в самом центре был громадный сад с яблонями, беседками и скамейками. Мой провожатый спешил и не дал мне насмотреться на придворных, одетых в меха и бархат. Они развлекались игрой в кегли. Мы подошли к дверям, где тоже стояли стражники, и попали в большое красивое помещение, полное нарядно одетых людей. Солдат вел меня дальше. Мы прошли еще несколько помещений и вышли на протяженную галерею. В ее дальнем конце я увидела Роберта Дадли. Я очень обрадовалась — в этом громадном дворце он был единственным, кого я знала.

— Милорд! — крикнула я и побежала ему навстречу.

Стражник уже был готов догнать меня и схватить за плечо, но Роберт Дадли махнул ему рукой, показывая, что знаком со мной.

— Здравствуй, мисс Мальчик! — крикнул он мне в ответ.

Только сейчас я заметила, что Роберт Дадли был не один. Рядом с ним стоял... пятнадцатилетний король Эдуард! Король был одет в роскошный голубой бархат. Меня поразили бледность его лица, имевшего цвет снятого молока, и необычайная худоба.

Я опустилась на колени, прижимая отцовские книги и одновременно пытаясь стянуть с головы шапку.

— Это и есть та самая девочка-мальчик, — сказал Роберт Дадли, обращаясь к королю. — Не правда ли, замечательная лицедейка?

Я не осмеливалась поднять голову и потому только слышала ответ короля. Судя по голосу, юный правитель Англии был серьезно болен.

— Ну и странные фантазии забредают в твою голову, Дадли. С чего ты взял, что она замечательная лицедейка?

— Послушай, какой у нее голос, — ответил лорд Роберт. — Чудесный, мелодичный голос. А акцент! Очаровательная смесьиспанского и лондонского. Я мог бы дни напролет слушать ее голос. Посмотри, даже в этих лохмотьях она держится, как принцесса. Согласись, она прелестное дитя.

Я по-прежнему не решалась поднять голову, чтобы они не видели моего сияющего лица. Словно букеты, я прижимала к своей тощей груди слова: «в этих лохмотьях она держится, как принцесса», «мелодичный голос» и «прелестное дитя».

Однако юный король быстро вернул меня на грешную землю:

— Зачем ей вообще лицедействовать? Девочка, играющая мальчика, который играет девочку? К тому же Священное Писание запрещает женщинам носить мужскую одежду.

Его голос сменился душераздирающим кашлем. Несчастный Эдуард сотрясался всем телом, будто собака, попавшая в медвежьи лапы.

Я подняла голову. Мне показалось, что король вот-вот упадет на пол. Наверное, Роберт Дадли подумал то же самое, поскольку протянул руки, готовый подхватить Эдуарда. Однако приступ кашля прекратился. Король быстро спрятал платок, которым прикрывал рот, но я успела заметить темное пятно. Оно было темнее крови.

— Это совсем не грех, — успокоил короля Роберт Дадли. — И девочка не грешница. Она блаженная. Она видела ангела, идущего по Флит-стрит. Представляешь? Ангел сопровождал нас с Джоном Ди, и она его увидела.

Юный король сразу же повернулся ко мне. Чувствовалось, ему стало интересно.

— Ты способна видеть ангелов?

— Отец называет меня блаженной, а иногда просто дурочкой. Прошу прощения, ваше величество.

— Но ты действительно видела ангела на Флит-стрит?

Я кивнула и тут же опустила глаза. Отрицать свой дар я не могла.

— Да, ваше величество. Простите, я ошиблась. Я никого не хотела обидеть. Я...

— А каким ты видишь мое будущее? — перебил меня король.

Я посмотрела на него. Наверное, любой бы увидел на нем печать скорой смерти. Восковая кожа, воспаленные глаза, чрезмерная худоба. Это было заметно и без приступа кашля и темного пятна на платке. Я хотела ему солгать, но мои губы сами собой произнесли совсем другие слова:

— Я вижу открывающиеся небесные врата.

Роберт Дадли вновь протянул руку, готовый подхватить короля, но помощь не понадобилась. Король не рассердился на мои слова, наоборот, он улыбнулся:

— Все вокруг лгут мне, и только этот ребенок говорит правду. А мои придворные лишь изобретают новые способы лжи. И только она...

Он замолчал, чтобы опять не закашляться, и приветливо мне улыбнулся.

— Для короля небесные врата открываются с самого рождения, — учтиво произнес Роберт Дадли. — То же относится и к твоей матери. Девочка только это и сказала. Правда? — спросил он, сердито поглядев на меня.

Юный король махнул мне рукой:

— Останешься при дворе. Ты будешь моей... шутихой.

— Ваше величество, но мне надо домой, к отцу. Сегодня я пришла, только чтобы принести лорду Роберту выбранные им книги, — сказала я так тихо и смиренно, как только могла.

— Ты будешь моей шутихой и будешь ходить в моей ливрее, — распорядился юный король. — Роберт, я благодарен, что ты мне нашел ее. Этого я не забуду.

Роберт Дадли расценил слова короля как разрешение уйти. Он щелкнул пальцами, подзывая меня, после чего повернулся и вышел. Я не знала, как быть. Я хотела объяснить королю свое положение. К тому же я не знала, как ко всему этому отнесется мой отец. Он ведь оставался без помощницы. Но по лицу Эдуарда я поняла: разговора у нас не получится. Я быстро поклонилась и побежала следом за Робертом Дадли. Он шел через громадную королевскую приемную, не обращая внимания на придворных. Двоих, вежливо осведомившихся о здоровье короля, он почти оттолкнул, бросив на ходу:

— Не сейчас.

Мы вышли на другую длинную галерею, где возле массивных дверей стояло с полдюжины гвардейцев, вооруженных пиками. При нашем приближении они распахнули двери. Дадли равнодушно прошел мимо. Я бежала за ним, будто гончая, стремясь держаться у ноги хозяина. Наконец мы достигли дверей, где стояли люди в ливреях с гербом Дадли. Они поклонились и распахнули двери. Мы вошли.

Это был большой внутренний зал с таким же большим камином. Возле огня спиной к нам сидел человек.

— Отец, — произнес Роберт, опускаясь на одно колено.

Его отец обернулся и двумя пальцами равнодушно благословил сына. Я тоже опустилась на одно колено. Потом Роберт Дадли поднялся, а я так и осталась в этой позе.

— И как сегодня король?

— Хуже, — признался Роберт Дадли. — Был сильный приступ кашля. Из горла шла черная желчь. Он едва дышал. Отец, он долго не протянет.

— А что это за девочка?

— Дочь книготорговца. Говорит, что ей двенадцать, но, по-моему, ей больше. Одевается по-мальчишески, но, если присмотреться, понятно, что это девчонка. Джон Ди назвал ее ясновидящей. Как ты и велел, я показал ее королю, сказал, что она блаженная, и попросил для нее место королевской шутихи. Она сказала Эдуарду, что видит небесные врата, раскрытые перед ним. Ему это понравилось. Он готов сделать ее своей шутихой.

— Хорошо, — сказал герцог. — Ты рассказал ей о ее обязанностях?

— Не успел. Я сразу повел ее сюда.

— Встань... блаженная.

Я встала и впервые увидела отца Роберта Дадли — герцога Нортумберлендского, считавшегося самым могущественным человеком в королевстве. Вытянутое, скуластое, «лошадиное» лицо, темные глаза, лысеющая голова, наполовину прикрытая беретом из дорогого бархата. К берету была приколота серебряная брошь с гербом Дадли — медведем, держащим в передних лапах суковатую палку. Герцог носил бородку-эспаньолку и усы, закрученные над полным ртом. Я заглянула ему в глаза и... ничего не увидела. Он умел скрывать свои мысли, и мысли сами помогали ему в этом.

— И что же ты видишь во мне своими большущими черными глазами, девочка-мальчик? Рассказывай, блаженная! — велел он.

— Ангелов у вас за спиной я не вижу, — выпалила я, за что была награждена улыбкой изумленного герцога и смешком его сына.

— Превосходно, — сказал Джон Дадли. — Искусно сыграно. Скажи-ка, блаженная, а как тебя звать?

— Ханна Грин, милорд.

— Теперь послушай меня, шутиха Ханна. За тебя просили перед королем, и он согласился взять тебя в свои шутихи сообразно нашим законам и традициям. Ты понимаешь, что это такое? — (Я покачала головой.) — Ты становишься его собственностью. Кем-то вроде живой игрушки, но с редким правом бытьсамой собой. Это даже не право, а твоя обязанность. Говори все,что взбредет тебе в голову. Делай, что пожелаешь. Это будет развлекать короля, а заодно и нас. А кроме того, это облегчит нашу задача, порученную нам Богом: делать то, что угодно королю. Ты по пути сюда видела придворных? — (Я кивнула.) — Как они тебе?

— Такие... красиво одетые. Особенно женщины, — промямлила я.

— Да, они мастерски умеют пускать пыль в глаза. На самом деле короля окружает двор, состоящий из лжецов. А его величество, в силу своего юного возраста, не всегда умеет отличить правду от красиво поданной лжи. Вот ты и будешь той единственной, кто говорит королю правду. Невинной душой в этом грешном мире. Понимаешь?

— Как я все это буду делать? — спросила я, окончательно сбитая с толку. — Что вы от меня хотите?

— Тебе надлежит быть самой собой. Говорить не то, что желал бы услышать король, а то, что внушает тебе твой дар. Те слова, которые твои губы произносят вне зависимости от твоего желания. Король любит блаженных. У них невинные души. Получается, у тебя две задачи: развлекать короля и говоритьему правду. Он повелел зачислить тебя в штат придворных. Теперь ты королевская шутиха. Такая же придворная, как те, кого ты видела. За свое шутовство ты будешь получать жалованье. — (Я молчала.) — Ханна, ты поняла, что я сейчас сказал?

— Да. Но я так не согласна.

— А вот это никого не волнует. Тебя выпросили у твоегоотца. У тебя нет никаких прав, в том числе и права голоса. Твойотец вручил тебя заботам моего сына, а он передал тебя королю. Теперь ты королевская собственность.

— А если я откажусь? — спросила я, дрожа всем телом.

— Ты не можешь отказаться.

— А если убегу?

— Тебя поймают и накажут так, как повелит король. Скореевсего, выпорют, словно провинившегося щенка. Пойми: до сих пор ты была отцовской собственностью. Теперь ты наша собственность. От отца ты перешла к нам, чтобы служить королевской шутихой. Он будет распоряжаться тобой. Это ты понимаешь?

— Отец ни за что бы меня не продал, — упрямо возразила я. — И не отдал бы чужим людям.

— Он не посмеет встать у нас на пути, — тихо произнес замоей спиной Роберт Дадли. — Я обещал ему, что в королевскомдворце ты будешь в большей безопасности, чем на лондонских улицах. Я дал ему свое слово, и он согласился. Все это было решено, пока мы выбирали книги. Вот так-то, Ханна.

— Но это еще не все, — снова заговорил герцог. — Ты будешь не только живой игрушкой короля, его шутихой. У тебя будет еще одно занятие. — (Я не спрашивала, зная, что он сам скажет.) — Ты станешь нашим вассалом.

Это английское слово было мне не знакомо. Я оглянулась на Роберта Дадли.

— Вассал означает пожизненного слугу, выполняющего все приказы своих господ, — пояснил сын герцога.

— Ты станешь нашим вассалом, — повторил его отец. — Будешь рассказывать нам обо всем, что видишь и слышишь. О том, какие молитвы возносит король, что заставляет его плакать и смеяться. Обо всем этом ты будешь докладывать мне или Роберту. Ты наши глаза и уши при короле. Понимаешь?

— Мой господин, я понимаю, что это большая честь! — в отчаянии ответила я. — Но я должна вернуться домой, к отцу. Я не могу быть ни шутихой короля, ни вашим вассалом. Я должна помогать отцу с его работой. У него очень много работы.

Герцог вопросительно изогнул одну бровь. Роберт наклонился ко мне и почти шепотом сказал:

— Мисс Мальчик, твой отец не в состоянии надлежащим образом заботиться о тебе и следить за тобой. Он признался в этом, и ты слышала его слова своими ушами. Помнишь?

— Помню, милорд. Но отец хотел лишь сказать, что ему со мной хлопотно...

— Мисс Мальчик, а я хочу тебе сказать, что вовсе не считаю твоего отца добрым христианином, происходящим из доброй христианской семьи. Я думаю, вы с ним покинули Испанию не просто так, а скрываясь от испанских властей. Как известно, они преследуют евреев. Если ваши соседи и прочие добропорядочные жители Лондона узнают о вашем еврейском происхождении, сомневаюсь, что вы долго проживете в вашем домишке.

— Мы марраны, — прошептала я. — Мы очень, очень давно приняли христианство. Я крещеная. Я помолвлена с молодым человеком, которого мне выбрал отец. С английским христианином.

— Я бы не хотел углубляться в эти дебри, — откровенно предостерег меня Роберт Дадли. — Если найти твоего избранника, окажется, что мы попали в еврейское гнездо, тайно существующее в самом сердце Англии. А невидимые ниточки оттуда тянутся... ну-ка, подскажи, куда? В Амстердам? И затем в Париж? — (Я хотела возразить, но страх лишил меня речи.) — В глубине души еврей всегда остается евреем, даже если ему удается разыгрывать из себя благочестивого христианина. А по пятницам эти «благочестивые христиане» зажигают свечи. Они найдут тысячи причин, чтобы отказаться есть свинину. Они искусно маскируются, но все равно живут с ощущением петли на шее.

— Сэр!

— Соплеменники помогли вам с отцом добраться до Лондона. Не пытайся это отрицать. Все они евреи, втайне продолжающие выполнять свои еврейские обряды. В вашей среде принято помогать своим. Богобоязненные христиане утверждают, что все европейские страны опутаны вашей невидимой еврейской паутиной.

— Милорд!

— Уж не желаешь ли ты стать тем клубочком, который приведет самого христианнейшего из королей в это тайное еврейское гнездо? А ты знаешь, что реформированная Церковь умеет разжигать не менее жаркие костры, чем католики? Хочешь сгореть вместе со своим отцом и вашими друзьями? Тебе доводилось вдыхать запах поджаривающегося человеческого тела?

Я тряслась от ужаса. В горле пересохло. Язык не шевелился. Должно быть, отец и сын Дадли видели, как мои испуганные глаза стали еще чернее, а лоб покрылся испариной.

— Я это знаю, — продолжал Роберт Дадли. — Ты знаешь. И твоей отец знает. Он знает, что ему не уберечь тебя. А я это могу. И довольно об этом. Больше я не скажу ни слова.

Роберт Дадли умолк. Я пыталась заговорить, но произносила лишь какие-то невнятные звуки. Да, мне было очень страшно. За себя. За отца. За всех, кто, рискуя жизнью, помогал нам добраться до Англии и устроиться в Лондоне.

— Да не дрожи ты так, — усмехнулся Роберт Дадли. — К счастью для тебя, твой дар нашел тебе самое высокое и безопасное пристанище, о каком ты и мечтать не могла. Будешь верно служить королю и нам — с головы твоего отца не упадет ни волоска. Обманешь нас хотя бы раз — и твой отец на собственной шкуре прочувствует гнев добропорядочных христиан. Не завидую ему, когда его будут таскать по улицам. А тебя выдадут замуж за какого-нибудь набожного красномордого свинопаса. Выбор за тобой.

Не прошло и пары минут, как герцог Нортумберлендский махнул рукой, давая понять, чтобы я исчезла с его глаз. Он не стал дожидаться моего выбора. Ему не требовался дар ясновидения, чтобы точно знать, какой выбор сделаю я.

— Значит, теперь ты будешь жить при дворе, — сказал отец.

Мы ужинали с ним пирогом, купленным в близлежащей пекарне. Начинка пирога, как и многое в английской еде, была для меня непривычна и застревала в горле. Отец сдабривал ее подливой.

— Теперь мне придется спать в одной комнате со служанками, — без всякой радости сообщила я. — Я буду ходить в ливрее королевского пажа и везде сопровождать короля.

— О такой судьбе для тебя я боялся и мечтать, — сказал отец,пытаясь говорить бодрым тоном. — Если только лорд Роберт не закажет у меня еще несколько книг, в ближайшие месяцы нам будет нечем платить за жилье.

— Я могу отсылать тебе свои деньги, — предложила я. — Мне будут платить жалованье.

Отец потрепал меня по руке:

— Ты славная девочка. Не забывай об этом. Помни о своей матери. Помни, что ты одна из детей Израилевых.

Я молча кивала, глядя, как он черпает ложкой прокисшую подливу и отправляет себе в рот.

— Уже завтра я должна явиться во дворец, — прошептала я. — Отец, мне сказали, что моя служба начнется немедленно...

— Я буду навещать тебя каждый вечер. Мы будем видеться у ворот дворца, — пообещал он. — И если та жизнь тебе совсем уж не понравится или с тобой будут плохо обращаться, мы снова убежим. Вернемся в Амстердам, а оттуда — в Турцию.Мы найдем себе уголок, querida. Мужайся, доченька. Ты ведь одна из Избранных.

— А как я во дворце буду соблюдать постные дни? — чуть не плача, спросила я. — Меня заставят работать по субботам. Как мне молиться? А если мне дадут на обед свинину?

Отец выдержал мой взгляд, потом опустил голову:

— Я буду соблюдать обряды за нас обоих. Бог милостив. Онпоймет. Помнишь, что сказал тот немецкий ученый? Бог скорее позволит нам нарушить закон, чем допустит, чтобы мы лишились жизни. Я буду молиться за тебя, Ханна. И ты молись. Даже в христианском храме, когда ты молишься, стоя на коленях, Бог слышит твои молитвы.

— Отец, лорд Роберт знает, кто мы на самом деле. Он знает, почему мы покинули Испанию. Понимаешь, он это знает!

— Мне он ничего такого не говорил.

— А мне он угрожал. Он знает, что мы евреи, но пообещал держать это в тайне, пока я буду повиноваться ему и его отцу. Он угрожал мне страшными вещами.

— Доченька, опасность грозит нам повсюду. Теперь ты хотя бы будешь под высоким покровительством. Лорд Роберт клялся мне, что в его владениях ты окажешься в безопасности. Никто не посмеет интересоваться прошлым его слуг. И уж тем более никто не усомнится в благонадежности королевской шутихи.

— Отец, ну как ты мог решиться на это? — недоумевала я. —Почему согласился отдать меня им?

— Ханна, а мог ли я им помешать?

Меня привели в комнату с белеными стенами. Она находилась под самой крышей дворца. На столе лежала целая груда моей новой одежды, точнее, она показалась мне новой. В руках у меня был перечень, составленный кем-то из писарей главного дворцового камердинера. Там значилось:

Предмет: одна пажеская ливрея желтого цвета

Предмет: одна пара панталон темно-красного цвета

Предмет: одна пара панталон темно-зеленого цвета

Предмет: один плащ, длинный

Предмет: две льняные нижние рубашки

Предмет: две пары рукавов, одна красная и одна зеленая

Предмет: одна шляпа черного цвета

Предмет: один черный плащ для верховой езды

Предмет: пара туфель для танцев

Предмет: пара сапог для верховой езды

Предмет: пара башмаков для ходьбы

Все означенные предметы не новые, но чистые и, где надо, заштопанные, вручены королевской шутихе Ханне Грин.

— В таких нарядах поневоле станешь шутихой, — вздохнув,прошептала я.

Вечером моего первого дня во дворце отец пришел к воротам. Мы встали неподалеку, разделенные чугунной решеткой.

— У короля уже есть двое шутов: карлица Томасина и Уилл Сомерс. Он был добр ко мне. Показал, где я должна сидеть за обедом. Рядом с ним. Он человек умный. Знает, как рассмешить придворных.

— А что ты сегодня делала?

— Пока ничего. Не могла ничего такого придумать, чтобы сказать вслух.

Мой отец оглянулся. В темноте дворцового сада заухала сова. Ее крик был словно сигнал.

— Разве ты не можешь придумать что-нибудь смешное? — спросил отец. — Тебя же не за тем брали, чтобы ты сидела молча?

— Герцог велел говорить то, что приходит мне в голову. Но мой дар... Я не могу им повелевать. Слова либо появляются, либо нет.

— А лорда Роберта видела?

— Он подмигнул мне, — сказала я, прислоняясь к каменному столбу и кутаясь в теплый плащ.

— Короля тоже видела?

— Его не было даже на обеде. Король плохо себя чувствует, и еду отнесли прямо в его покои. Сначала подали роскошный обед, словно король находится за столом, а потом что-то положили на тарелочку и понесли ему. Место короля занял отец лорда Роберта. Он выглядит как настоящий король, разве что на троне не сидит.

— Герцог тебя заметил?

— Мне показалось, он меня вообще не видел.

— Может, он уже забыл про тебя?

— Герцогу не надо смотреть, чтобы знать, кто где сидит и что делает. Он меня не забыл и никогда не забудет. Герцог из тех людей, которые ничего не забывают.

На Сретение герцог решил устроить маскарад, а потому все королевские шуты обязаны были нарядиться в особые костюмы и выучить свои роли. Открытие маскарада возлагалось на Уилла Сомерса. Он попал в шуты двадцать лет назад, когда ему было столько же, сколько мне сейчас. По замыслу герцога, Сомерс должен будет прочитать вступительное стихотворение, после чего выступят королевские певчие, а потом уже я. Мне тоже надлежало прочитать стихи, специально написанные к маскараду. К маскараду мне сшили новый костюм из желтой — цвета шутов — ткани. Мой прежний наряд был слишком тесен для меня. Я ощущала себя странным двуполым существом. Бывало, я смотрелась в зеркало и видела в нем красивую незнакомую девушку. А на следующий день из зеркала на меня глядел плоский неуклюжий мальчишка.

Распорядитель празднеств дал мне короткий меч и велел нам с Уиллом упражняться, поскольку где-то в середине маскарада был задуман наш шутовской поединок.

Мы нашли себе помещение для упражнений. У меня не было ни сноровки, ни желания. Мне вовсе не хотелось учиться тому, чем занимались мужчины. Одно дело — быть шутихой и совсем другое, когда из тебя делают посмешище на потеху придворным. Пожалуй, только Уилл и смог уговорить меня, сломив мое упрямство. Он вел себя так, будто учил меня не фехтованию, а, скажем, греческому языку. Уилл не рассуждал, надо мне это илинет. Существовал навык, которым я должна была овладеть, и он хотел наилучшим образом научить меня этому навыку.

Уилл начал с моей стойки. Положив руки мне на плечи, он слегка распрямил их, после чего приподнял мой подбородок.

— Голову держи высоко, как принцесса, — посоветовал мне шут. — Ты когда-нибудь видела, чтобы принцесса Мария сутулилась, а принцесса Елизавета — опускала голову? Понаблюдай за ними. Они принцессы до мозга костей. Грациозные, как козы.

— Козы? — переспросила я, безуспешно пытаясь поднять голову, не опуская при этом плеч.

Уилл Сомерс улыбался, глядя на мои отчаянные усилия:

— Да, как козы. Я бы сказал, как горные козы. То вверх, то вниз. То полноправные наследницы, то незаконнорожденные. Жизнь принцесс похожа на жизнь горных коз. А ты должна держаться, как принцесса, и прыгать, как коза.

— Я видела принцессу Елизавету, — сама не зная зачем, вдруг сказала я.

— Где ж это тебе посчастливилось?

— Несколько лет назад. Мне тогда и девяти не было. Отец привез меня в Лондон и поручил отнести книги лорду Сеймуру.

Уилл снова опустил свою мягкую руку мне на плечо.

— Чем меньше слов, тем легче жить, — посоветовал он, потом вдруг хлопнул себя по лбу и озорно улыбнулся. — Надо же! Советую женщине попридержать язычок! Ну и дурак же я!

Наш урок продолжался. Уилл показал мне правильную стойку, объяснив, насколько важно во время поединка сохранять равновесие, для чего левую руку нужно держать на поясе. Затем я узнала, что должна определить, какая из моих ног у меня является опорной. Опорную ногу нельзя было отрывать от пола, иначе я споткнусь и упаду. Уилл учил меня делать выпады и отступать. От настоящих выпадов мы перешли к ложным, существовавшим для обмана противника.

Через некоторое время Уилл потребовал, чтобы я нанесла ему удар. Я переминалась с ноги на ногу.

— А если я задену тебя мечом? — наконец спросила я.

— Тогда я вместо смертельной раны получу занозу, — усмехнулся шут. — Смелее, Ханна. Это же деревянный меч.

— Ну что ж, защищайся, — нетвердо произнесла я и сделала выпад.

Уилл как-то ловко увернулся и вдруг оказался сбоку. Деревянное лезвие его меча упиралось мне в горло.

— В настоящем поединке это означало бы твою смерть, — сказал он. — Думаю, теперь ты станешь серьезнее относиться к нашей учебе.

— Я же не мальчишка, — захихикала я, — чтобы увлекаться сражением. Давай попробуем еще раз.

На этот раз я была проворнее и сумела полоснуть мечом по краю его дублета.

— Великолепно! — прошептал Уилл. — Давай еще раз.

Мы упражнялись, пока мои удары не стали выглядеть правдоподобно. Потом Уилл учил меня отступать, уклоняясь в разные стороны. В углу лежал толстый коврик. Уилл расстелил его и показал, как надо кувыркаться, уходя от противника.

— Видишь, как все это смешно? — спросил он, усаживаясь, скрестив ноги.

Сейчас он был похож на мальчишку, усевшегося почитать книгу.

— Не очень-то и смешно, — призналась я.

— Я же все время забываю: ты ведь не столько шутиха, сколько блаженная, — вздохнул он. — Ты не воспринимаешь смешную сторону жизни.

— Воспринимаю, — обиделась я. — Просто у тебя это выходит не смешно.

— Неправда! — возразил Уилл. — Я почти двадцать лет смешу королей, вельмож и придворных. Я появился при дворе, когда король Генрих был влюблен в Анну Болейн. Помнится, я пошутил на ее счет, и он больно надрал мне уши. Но моя шутка пристала к ней. Над моими шутками взахлеб смеялись, когда тебя еще на свете не было.

— Сколько же тебе лет? — спросила я, вглядываясь в его лицо.

Морщины вокруг рта. Морщины вокруг глаз. Но во всем остальном легкий, долговязый Уилл напоминал мальчишку-подростка.

— Сколько мне лет? Мы ровесники с моим языком, а вот зубы чуть-чуть меня моложе.

— Я серьезно спрашиваю.

— Могла бы и сама сосчитать. Мне тридцать три. А почему ты спрашиваешь? Хочешь выйти за меня замуж?

— Нет уж, благодарю покорно, — замотала головой я.

— Ты бы стала женой умнейшего в мире шута.

— Ни за что не выйду за шута.

— Успокойся, тебе это не грозит. Умный мужчина остается холостяком.

— И все равно ты меня не рассмешишь, — поддела я его.

— Ничего удивительного. Ты хотя и маленькая, но женщина. А у женщин нет чувства юмора.

— У меня есть, — возразила я.

— Откуда у тебя это чувство? Женщина не создана по образу и подобию Божьему. Поэтому она не видит смешную сторону жизни.

— А я вижу! Вижу!

— Говорить можно что угодно, но чувства юмора у тебя все равно нет, — торжествующе ухмылялся Сомерс. — Если бы женщины были наделены чувством юмора, стали бы они выходить замуж? Ты когда-нибудь видела мужчину, желающего женщину?

Я покачала головой. Уилл просунул свой меч между ног и лихорадочно забегал взад-вперед.

— Мужчина, охваченный желанием, не может ни говорить, ни думать. Точнее, все его мысли подчинены плотскому желанию. То, что болтается у мужчины между ног, управляет им, как след управляет гончей. Единственное, на что способен в такие минуты мужчина, — это скулить по-собачьи: «Хочу-у-у-у-у!»

Я захохотала во все горло. Уилл и впрямь был превосходным шутом. Казалось, деревянный меч, изображавший мужской орган, управляет всеми его движениями. Меч заставлял шута делать нелепые броски, подпрыгивать, пятиться задом. Устав скакать, он подошел ко мне и довольно улыбнулся:

— Вот тебе и доказательство, что у женщин нет мозгов, — сказал он. — Ну какая женщина, имеющая мозги, согласилась бы жить рядом с мужчиной?

— Во всяком случае, не я.

— Тогда моли Бога, чтобы прожить девственницей, девочка-мальчик. Но если ты не допустишь до себя мужчину, как же ты выйдешь замуж?

— А я и не хочу замуж.

— В таком случае ты действительно дурочка. Если у тебя не будет мужа, кто тебя прокормит?

— Буду сама зарабатывать себе на жизнь.

— Тогда ты дважды дурочка, поскольку заработать ты сможешь лишь своим шутовством. А это делает тебя уже трижды дурочкой. Первый раз, потому что не хочешь выходить замуж, второй — потому что собираешься сама зарабатывать на жизнь, а третий — из-за твоего ремесла. Получается, я единожды дурак, но ты трижды дурочка.

— Ничего подобного! — возразила я, и откуда-то у меня нашлись слова для своих доводов. — Ты служишь шутом почти двадцать лет. При тебе сменилось два поколения королей. А я во дворце всего несколько недель.

Уилл тоже засмеялся и хлопнул меня по плечу:

— Будь осторожна, девочка-мальчик, иначе ты из блаженной превратишься в настоящую шутиху с остреньким язычком.