Носорог для Папы Римского - Лоуренс Норфолк - E-Book

Носорог для Папы Римского E-Book

Лоуренс Норфолк

0,0
6,99 €

Beschreibung

Лоуренс Норфолк — автор таких интеллектуальных бестселлеров, как "Словарь Ламприера" (премия имени Сомерсета Моэма), "В обличье вепря" и "Пир Джона Сатурналла". Его книги переведены на 34 языка, а их суммарный тираж достиг полутора миллионов экземпляров. Все романы Норфолка содержат захватывающую детективную интригу, драматическую историю предательства, возмездия и любви, отголоски древних мифов и оригинальную интерпретацию событий мировой истории… Итак, вашему вниманию предлагается его второй роман-лабиринт. Норфолк снова изображает мир на грани эпохальной метаморфозы: погрязший в роскоши и развлечениях папский Рим как магнитом тянет искателей приключений и паломников, тайных и явных эмиссаров сопредельных и дальних держав, авантюристов всех мастей. И раздел сфер влияния в Новом Свете зависит от того, кто первым доставит Папе Льву X мифического зверя носорога, испанцы или португальцы; ведь еще Плиний писал, что природным врагом слона является именно носорог, а слон у Папы уже есть…

Das E-Book können Sie in Legimi-Apps oder einer beliebigen App lesen, die das folgende Format unterstützen:

EPUB
MOBI

Seitenzahl: 1385

Bewertungen
0,0
0
0
0
0
0



Оглавление

Носорог для Папы Римского
Выходные сведения
Благодарности
I. Винета
II. Ри-им
III. Плавание судна «Носса Сеньора да Ажуда»... из порта Гоа в залив Бенин зимой 1515-го и весной 1516 года
IV. И корабль плывет...
V. Нри
VI. Навмахия
VII. Gesta Monachоrum Usedomi
Приложение

Lawrence Norfolk

THE POPE’S RHINOCEROS

Copyright © 1996 by Lawrence Norfolk

All rights reserved

Перевод с английского Наталии Рудницкой, Георгия Яропольского

Оформление обложки и иллюстрация на обложкеВладимира Гусакова

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

Норфолк Л.

Носорог для Папы Римского: роман / Лоуренс Норфолк; пер. с англ. Н. Рудницкой, Г. Яропольского.— М. : Иностранка, Азбука-Аттикус, 2018. (Большой роман).

ISBN 978-5-389-15393-6

16+

Лоуренс Норфолк — автор таких интеллектуальных бестселлеров, как «Словарь Ламприера» (премия имени Сомерсета Моэма), «В обличье вепря» и «Пир Джона Сатурналла». Его книги переведены на 34 языка, а их суммарный тираж достиг полутора миллионов экземпляров. Все романы Норфолка содержат захватывающую детективную интригу, драматическую историю предательства, возмездия и любви, отголоски древних мифов и оригинальную интерпретацию событий мировой истории…

Итак, вашему вниманию предлагается его второй роман-лабиринт. Норфолк снова изображает мир на грани эпохальной метаморфозы: погрязший в роскоши и развлечениях папский Рим как магнитом тянет искателей приключений и паломников, тайных и явных эмиссаров сопредельных и дальних держав, авантюристов всех мастей. И раздел сфер влияния в Новом Свете зависит от того, кто первым доставит Папе Льву X мифического зверя носорога, испанцы или португальцы; ведь еще Плиний писал, что природным врагом слона является именно носорог, а слон у Папы уже есть…

© Н. Рудницкая, перевод, статья, 2018

© Г. Яропольский (наследник), перевод, 2018

© А. Блейз, примечания, 2018

© Издание на русском языке, оформление.ООО «Издательская Группа„Азбука-Аттикус“», 2018Издательство ИНОСТРАНКА®

Лоуренс Норфолк — гений.

Луи де Берньер

Мистер Норфолк знает что делает.

Мартин Эмис

Норфолк на голову выше любого британского писателя в своем поколении.

The Observer

Норфолк — один из лучших наших сочинителей. Смело пускаясь в эксперименты с языком и формой повествования, он никогда не жертвует сюжетной занимательностью.

А. С. Байетт

Крупнейшее — во всех смыслах — произведение британской послевоенной литературы. Настолько блестящее, что я был буквальным образом заворожен.

Тибор Фишер

Каждая страница этой книги мистера Норфолка бурлит пьянящей оригинальностью, интеллектуальной энергией.

The New York Times Book Review

Раблезианский барокко-панк, оснащенный крупнокалиберной эрудицией.

Independent on Sunday

Историческая авантюра завораживающего масштаба и невероятной изобретательности, то убийственно смешная, то леденяще жуткая, то жизнеутверждающе скабрезная, то проникновенно элегическая.

Барри Ансуорт(Daily Telegraph)

Революционная новизна ракурса, неистощимая оригинальность выражения.

The Times Literary Supplement

Один из самых новаторских и амбициозных исторических романов со времен Роберта Грейвза. Выдающееся достижение, практически шедевр.

The Independent Weekend

Подобно Умберто Эко, Норфолк берет детектив и облекает его плотью тайны и интеллектуальной интриги, так что сама эрудиция становится одним из двигателей сюжета.

Los Angeles Times Book Review

С Пинчоном Норфолка роднит и особая гипнотическая, элегическая интонация. Однако он вполне самостоятелен и способен воздействовать словом на читателя без посторонней помощи. Так или иначе, он не просто сравнялся со своим учителем, но и превзошел его, — и я не могу придумать лучшей похвалы, чем эта.

Time Out

Барочная проза, лихие повороты сюжета, яркие картины экзотического прошлого.

Harper’s & Queen

Посвящается Вините

Благодарности

Автор признателен Томасу Хардеру за его перевод свидетельского отчета Якопо Модести о разграблении Прато (с итальянского), профессору Герману Вальтеру из Мангеймского университета за экземпляр «Historia Senensium» Сигизмондо Тицио, обнаруженный в библиотеке Ватикана его коллегой, Ингрид Д. Роуленд из Чикагского университета, и, наконец, музыкантам «Кронос-квартета» за их аранжировку «Purple Haze» Джими Хендрикса для струнного квартета.

Все рыбы едят. Все рыбы мечут икру.

Немногие рыбы мечут икру там, где едят.

Арне Линдрот

I. Винета

Когда-то это море было промерзшим насквозь. Высокие горы взирали на ледяную равнину, стегаемую поземкой, что билась об изломы гранитных берегов. Пройдут столетия, прежде чем галька и валунная глина поведают о том, как мучительно медленно полз лед по скалам и песчанику; морены и кряжи доложат о наступлениях и отходах, сформировавших впадины и подводные гребни. Так было подготовлено к принятию моря дно — задолго до того, как море его покрыло. Но во времена междуцарствия здесь правили льды.

Линии сброса и разломы затягивались, зарастали, становились неразличимыми на дне гигантской чаши, еще не ставшей ни Ботническим, ни Финским, ни Рижским, ни Гданьским заливами. С севера мчались вьюги, слой за слоем на земную твердь ложились снега, и твердь прогибалась под их тяжестью. Будто перлини разбитого флота, переплетались в кромешной тьме жилы мерзлой нефти. Ледяные глыбы были усеяны оспинами вмерзшего в них песка: казалось, песок вырвало из земной поверхности каким-то чудовищным взрывом, и он, вместе с галькой, навечно застыл в бескрайнем холоде, не согретом ничьим дыханьем, потому что здесь царствовала смерть.

Но вот поверхностный сбой: бледный диск света, прорастающий в покрытом снежными крапинками небе, намекает на радикальное смещение оси, бури теряют мощь, превращаются в порывы ветра и в злобные вихри, ледяные гиганты вопиют в ночи. Дюйм осадков — тысяча лет, геологическая эра — всего лишь угловой градус: таяние уже началось, но еще много веков будут дыбиться и огрызаться льды, пока первые их кристаллы не растают, не растекутся к северу по иззябшей поверхности, превращая ее в зеркало, в котором солнце наконец сможет узреть свой лик. Лучи света шпарят по льдам прямой наводкой, пробивают бреши в их обороне, и вот уже на полярный холод наступает массированный фронт разогретого воздуха. Талые воды струятся меж сверкающих надолбов и скал, замерзают, оттаивают вновь. Легкие живого существа, по недомыслию сунувшегося в эту студеную пустыню, не способны были бы перенести обжигающую сухость ночного воздуха, да и ветер мгновенно превратил бы это существо в камень. Днем ледовое небо бесстрастно глядит на результаты того, что натворила ночь, на валуны, на каменные осыпи, на щелочные элементы, пока еще томящиеся внутри инея. Там, куда не пробираются солнечные лучи, лежат спрессованные временем соли.

Но дни становятся длиннее, и все шире разливаются талые воды, средние температуры поднимаются, надо льдами встает влажный туман. Лукавые струйки проникают все глубже, пробивают себе путь сквозь скалы, устраивают тайные сходки на каменистом дне. Огромное ледяное поле на самом деле уже плавает, хотя слой воды под ним не толще дюйма, однако вода уже диктует льдам свою волю. Поверхность льдов все больше изборождена расселинами и каньонами, огромные кристаллы дробятся и рассыпаются, по дну образовавшихся ущелий бегут ручьи, они разъедают спрессованный лед и, напитавшись им, взбухают, превращаясь в реки. Воздух сотрясается от небывалого грохота — то рушатся ледяные колонны и арки. Прозрачные водоразделы опадают, расползаются, все обширнее и глубже становится то, что не назовешь пока ни твердью, ни водой — разве что уподобить это архипелагу айсбергов, дрейфующих по океану собственной истаявшей плоти? И клубится туман, такой влажный, что и не поймешь — воздух это или вода. Сбитые с толку, ставшие вдруг беспомощными ледяные горы, над которыми все растет и растет зеленоватая вода, крошатся, отсылая на поверхность осколки — там их добивает солнце. В водной колыбели качаются маленькие плавучие льдины, солнечные лучи поднимают их в небо и превращают в облака, облака рассеиваются, становятся ничем. Где прежде был лед — теперь колышутся воды.

Но, как и прежде, они пустынны. Растет температура, воды растекаются на север и на восток, бурлящая плоть их движется сначала на юг, потом на запад — как когда-то льды. Все эти перемены — местного порядка и ограничены западным направлением, вернее, здесь они заметнее. Но разве северные горы стали много ниже, а Аландские острова уменьшились числом? И насколько глубже стала Ландсортская впадина? Пусть воды, благодаря таянью льда, и стало больше, но подъем ее, за счет огромного пространства, не так уж и заметен, и его недостаточно, чтобы затопить острова и вползти на утесы. Движенье идет и вглубь, и вширь. Слежавшуюся массу начинает распирать, попранное дно восстает и наносит ответный удар, гонит воду к югу и западу, по обрамляющим Зеландию проливам Большой Бельт и Эресунн. Невысокие скалистые пороги, кажется, еще сильнее пригибаются перед медлительной неотвратимостью талых вод, и, когда таяние достигает самых северных, самых укромных уголков, вода переливается через скалы и устремляется на запад, к бурлящему от нетерпения океану, который ждал этой последней дани несколько миллионов лет. Пороги не способны на сопротивление — они ведь изначально были задуманы как морское дно. Все резвее и резвее, легкомысленно прыгая с обрывов, подталкиваемая накренившимся дном, вода мчится по пути наименьшего сопротивления на встречу с могучим океаном. Последние береговые редуты обойдены с флангов, вода устремляется вниз по песчаным дюнам, туда, где океан уже распростер свои объятия, и водные языки уже пробуют на вкус незнакомую океанскую соль. Прошел лишь час после прорыва — и вот оно, трепещущее, самое юное море на земле.

А на севере путь к океану преграждает тысячемильная скалистая гряда, всю долгую зиму собиравшая снег. Весной снег начал таять, и по горным склонам побежали ручьи, закипели в оврагах. Скопившаяся на дальних плато и пустошах вода напитала широкие реки, они потекли на север и на восток. Дожди здесь частые, но недолгие, короткое жаркое лето сменяется осенней моросью. Первые люди увидели спокойное, сдержанное море с берегами, густо поросшими тростником. У южного берега — откуда воды и пришли — образовались извилистые протоки, вода выгрызла из земли материал для строительства отмелей, оголив красноватый песчаник, который потом безжалостно исхлещут зимние бури. Залежи целительной глины укутали истерзанный льдами гранит морского дна, лиловый вереск изукрасил пригорки на болотистом побережье. Воды здесь спокойные, густые дубравы и буковые леса дают древесину для постройки судов. Но что-то велит первым людям двигаться на восток, вдоль берега, — вместо того чтобы отправиться морем на север. Есть путешествия, которым противиться невозможно, другие сводятся лишь к топоту. Люди обращают свои обожженные солнцем лица к загадкам суши, оставляя позади неуловимые течения, кругооборот потоков, возмущение воды. Дороги диктуют им, куда направляться.

Странное, кроткое, обрамленное тростником море мирно колышется в своей гранитной колыбели, еще не до конца стряхнувшей ледяную дрему, оно усеяно островами и ограничено на севере каменистыми берегами, оно вскормлено снегами и дождями и почти заперто выступом полуострова. Это море больше похоже на озеро, потому что стоит его водам добраться до океана, как они тут же замерзают и лед преграждает им дальнейший путь. Из-за пролива его воды манит к себе соленая океанская глубь, но море все никак не привыкнет к новым владениям и цепляется за свое прежнее существование, когда оно было продрогшим и безропотным. Слабые потоки, проникающие сквозь Скагеррак и Каттегат, намекают на далекие океанские штормы, но они медлительны и уступают стремительному напору дождевых и талых вод. В Арконской или Ландсортской впадинах эти покрытые пеной желтые воды — почти совсем пресные, неподвижные, чуть ли не гниющие. Раз в два года северные проливы замерзают: море еще не утратило черт, свойственных льдам.

Первые люди не вернулись сюда. Торфяники, береговая поросль, вересковые пустоши — все это веками стояло нетронутым, но через Большой Бельт начала пробираться рыба, она метала в слегка солоноватой воде икру, жирела на морских улитках, креветках, водяных червях и рачках. Атлантический лосось и морская форель устремлялись на восток и нерестились в широких реках, чьи горловины задыхались летом от выбившихся из сил миног, пока их не растаскивали орущие чайки и крохали. У дна, где вода солонее, паслись морская камбала, лиманды, песчанки и пинагоры, а в устьях рек, где вода была почти совсем пресной, роились пескари, щуки и плотвички. В Арконской впадине метала икру треска, рыбины вырастали до гигантских размеров и пожирали друг друга. Весенняя и осенняя сельдь сбивалась в косяки на отмелях близ островов Рюген и Узедом. Миллионы существ плавали, плескались, метали икру и умирали в полном единении с природой, пока эти волны не разрезал первый киль и первые сети не поволокли к берегу богатый урожай. Набеги, сражения, резня; в неподвижном воздухе слышны звон доспехов, глухие удары, выпученные рыбьи глаза с любопытством наблюдают, как погружаются в их море бледные тела. Далеко от истерзанных берегов относили морские течения куски обшивки и рангоуты, застревали среди рифов смутные остовы кораблей.

Жизненные циклы сельди — время нагуливать жирок, время метать икру — были гибкими. Все прежние штормы их мало интересовали — от них оставались лишь сломанные весла да разбитые бочонки. Когда ветер начинал баламутить поверхность, сельдь уходила на глубину и искала убежища среди прибрежных скал, а когда волнение стихало, снова поднималась к поверхности в поисках пищи. Но этот шторм отличался от предыдущих: странный шторм — начинался-то он обычно, но потом стало происходить нечто непонятное. Рыбы, как всегда, ушли выжидать на глубину, но шторм все бушевал, все сильнее закручивал воду. Сельдь, забившаяся во впадины возле острова Узедом, трепетала от ужаса, потому что шторм с корнем выдирал водоросли, зачерпывал ил, ярость его проникала все глубже и глубже. Что происходило на поверхности, сельдь не знала, а там отмели отважно сопротивлялись наступлению на береговую линию, однако шторм откусывал куски берега и сплевывал их в подарок затаившимся рыбам. Истерзанные обитатели суши сдавались на милость обитателям глубин, разнообразным, многочисленным, терпеливым.

Для сельди прибрежные города были удивительными, таинственными местами, где под безлунным небом заканчиваются все пути. Здесь встречались, переплетались кильватерные волны, суда следовали одно за другим, оттуда, сверху, доносились глухие крики, и над косяками сельди, словно бесцельно бредущие стада, неуклюже проплывали неясные очертания днищ. Рыбы шли за ними до самого порта и погибали в сетях, которые обитатели суши вытягивали на борт, — в середке запутывались самые крупные рыбины, они пытались прорваться на свободу, но нити все туже впивались в жабры, и рыбины задыхались. Сквозь скопившуюся на поверхности грязную пену, особенно плотную у причалов и на отмелях возле мыса, невозможно разглядеть, что там, в городах, происходит. Но рыбы догадывались, что их, этих одиноких существ суши, очень много и что они ужасно непоседливы. Алчность — вот что движет обитателями городов. У них отсутствует плавательный пузырь, они перемещаются, повинуясь каким-то непонятным течениям, и где у них, в конце концов, расположены зубы, глотки, желудки?

Но что это? Новый призвук в ярости шторма или эхо особенно мощного удара? Огромные пласты глины сорвались с истерзанного утеса, глыбы песчаника с грохотом покатились и рухнули в пучину, волны наконец-то победили отмель, устремились вперед, отхлынули, и вслед за ними, не выдержав собственной тяжести, ушло то, что казалось намертво вросшим в сушу. Содрогнулось дно, взмыли тучи ила, забившие рыбам глаза и жабры, но постепенно ил осел, и стали видны масштабы разрушения. То, что опустилось на дно, было больше самого большого из кораблей, это было той самой тайной, которой так долго жаждали рыбы, и оно все еще было окутано собственным последом. Там, за мелководьем, лежало оно, раскинувшись необозримо, со всеми своими людишками, домами, повозками, скотом и ароматами, которые рыбы ощущали раньше только издали. Маняще-зловонное изобилие... Рыбы выжидали, они чувствовали, что буря стихает. Они таращились друг на друга, их толстые серебряные тела вились вокруг этих щедрых даров. И вот уже самые первые вильнули плавниками и устремились к цели. Побежденные существа, те, что жили наверху, принесли рыбам свою дань — город.

Старые сельди плавали вместе с его жителями, кружили вокруг храмов, надзирали над рынками. Они заплывали в окна и двери, выискивая неуклюжих гигантов в развевающихся одеждах, которые когда-то разгуливали по улицам. Колеблемые течениями, гиганты походили скорее на растения, чем на людей. Сельди всплывали, погружались, всплывали вновь. К ним прибивались косяки других рыб. Поверхностные слои бурлили от мириад мальков — им никогда не забыть выкованного штормом договора о дружбе. Со временем город станет для них таким же привычным, как морское дно, а потом и вовсе от дна неотличимым.

Дары и годы: водоросли подбираются все ближе к берегам, суглинистые почвы размываются и уносятся волнами. Отсутствие приливов означает, что выживают даже низкие берега и островки. Самые древние останки в море — акульи зубы да китовые челюсти. Дрейфуют по морю тростниковые плоты, порывы северного ветра загоняют их в лагуны и в устья рек. Парус погружается в колеблющуюся тьму, в ней посверкивают кубки и браслеты, чтобы исчезнуть в обволакивающем иле. Копья, ножны, лини, мешки с зерном — у всех свои траектории погружения. Пробитые корпуса кораблей сначала кренятся, а вот верхушки мачт ныряют сразу, но участь у всех одна: они попадают на дно. Существа, живущие на суше, тонут. Если лед не поддавался никому, то занявшая его место вода принимает всех, вода — умелый растлитель, в конце концов ей все отдаются. Сельдь это понимает. Со времен города — а ведь это было сотни поколений назад — их косяки никогда еще не были такими плотными и такими любопытными. Дань, ниспосылаемая сверху, всегда загадочна и неповоротлива, неуклюжа и бесформенна, исключений не бывает. Но это — оно не плавает и не тонет, а словно бы парит в воде так, как парят они. Они подбираются ближе, и это начинает дрожать, они чувствуют, как волнуется вокруг этого вода. В их отолитах отдаются какие-то глухие удары, плавники начинают трепетать. Здесь, на глубине, видно плохо, но что-то там, под этим, еще и болтается! Что это? Может, наконец-то ключ к последней тайне города? Что-то вьется там, наверху, они кружат все ближе и ближе, что-то напрягается, ослабевает и исчезает. Самая крупная из рыб тычется носом в пришельца: это наши, сельдяные воды, самые холодные слои! Но может, они ошиблись? Потому что это все-таки, кувыркаясь, тонет, скрывается из виду. Некоторые из рыбин теряют к нему интерес и уплывают прочь, а глубоководные течения подхватывают пришельца — фантастическую дань, дрейфующую в почти пресной, лишенной приливов воде, вскормленной весенними ручьями, обремененной памятью о льдах, усмиренной неровными берегами, становящейся все глубже и мрачнее по мере приближения к городу. Ну что, забыли об этом? Нет, не совсем. Тупые рыбьи носы тычутся в его бока. Любопытные сельди не позволяют этому погружаться слишком быстро, собственная странная форма выталкивает предмет на поверхность. Что же это такое? Вот что: в море погружается бочка, а в бочке сидит человек.

Тренировались они в Эвальдовом пруду, заросшем скользкими водорослями и усеянном рыбьими костями. По берегам его, вперемешку с дохлыми рыбами, гнили налетевшие из буковой рощи листья, в стоячей темной воде плавали хлопья пены. Пруд располагался позади сарая, в котором вялили сельдь, ярдах в пятидесяти от берега. Позапрошлым летом Эвальд пытался его осушить. Слева земля шла под уклон — он решил, что, если прорыть во влажной торфянистой почве канаву, вода из пруда вытечет. Но уже на следующий день края канавы обвалились, и пруд снова наполнился. Эвальд как раз вернулся с ярмарки в Воллине и печально взирал на возрождение собственного пруда. Он нацедил себе пива и уселся за рыбным сараем. Допившись до мрачной ярости, он взвел лисьи капканы и пошвырял их — один за другим — в стоячую воду: в назидание себе самому, чтоб больше не пускаться в столь глупые предприятия. Капканы так и остались лежать на дне, о чем он предупредил обоих, надеясь отвратить от нелепой затеи, но они не послушались.

— Выше, Бернардо! Выше!

Они соорудили ворот, однако тот работал не очень хорошо, и его место заняли три шеста: два были связаны крест-накрест, а самый длинный, вставленный в уключину, служил рычагом. На одном конце шеста, над прудом, болталась большая бочка, на другом конце — Бернардо. Повинуясь идущим из бочки глухим командам, он то взбирался по шесту вверх, то сползал вниз. Они законопатили щели между планками бочки, прорезали сбоку окошко, в которое вставили кусок украденного в Нюрнберге стекла, а саму бочку обшили кожей, кроме окошка и верхнего днища, вокруг которых шла шнуровка.

— А теперь ниже, Бернардо! Ниже!

Он услышал громкое «плюх», почувствовал, как бочка погружается и затем перестает, оставшись на плаву — верх ее торчал над прудом дюймов на шесть, окошко оказалось наполовину над водой. Бочку позаимствовали из рыбного сарая Эвальда, и она, разумеется, воняла рыбой, да и парочку заноз тоже подарила. Он увидел, как шест, с помощью которого его опустили в пруд, взмыл вверх — прилепившийся к нему Бернардо походил на ленивца-переростка. Он помахал рукой, и бочка опасно качнулась. Ничего, все поправимо, нужен камень-балласт. Бернардо вроде бы тоже махнул рукой, широко и щедро, а на самом деле это у него разжались руки, в результате чего он свалился с шеста. Один конец, естественно, взлетел, а противоположный, к которому прикрепили бочку, рухнул в воду. В ожидании неизбежного он обхватил себя руками, хрясь! — конец шеста ударил по бочке сбоку, бочка медленно накренилась, перевернулась, а он — вверх ногами — оказался в кромешной тьме и запаниковал.

Потом, высвобождая ногу Бернардо из лисьего капкана, — мокрые и продрогшие, оба грелись у костра, поглядывая на свое нуждавшееся в починке судно, истекавшее водой на берегу пруда, — он вынужден был признать: из-за того, что он вышиб стеклянное окошко, нынешняя их неудача вполне могла бы обернуться катастрофой.

— Об этом сразу надо было подумать! — ворчал Бернардо. Когда капкан наконец подался, он так и возопил от боли.

Погружение было таким быстрым, таким стремительным: нахлынула тьма, сдавила горло, вода и его собственный страх растворились друг в друге, перемешались, и мир перевернулся вверх дном. Он не мог этого вынести, нет, не мог. Он выбил стекло, и вода хлынула внутрь, прижала его к стенке бочки. Он закричал, забился, но только ободрал костяшки пальцев, а вода была тягучей, густой, как черная патока. Он-то запаниковал, стекло вышиб, а вот Бернардо бросился в пруд и спас его.

— Заткнись, Бернардо, — вот что сказал он ему сейчас.

Повезло — значит повезло. Не такое уж чудесное спасение — Бернардо не знает страха, и лисьи капканы ему нипочем, однако следует помнить, что если дело труба, то на Бернардо можно положиться. Дело не в способе спасения — все было просто, бочку и ее содержимое взяли да и перенесли на берег. Дело в самом Бернардо, в том, чем его наделила природа. Сам он едва мог сдвинуть с места это их изобретение, даже пустое и даже на берегу. А вот Бернардо — двухметрового роста и здоровенный, как дуб, — запросто воздел бочонок над головой, это ж надо — с ним самим и с водой внутри дотопал до берега, да еще и с лисьим капканом на лапе! Умом, конечно, не блещет, зато силища какая!

Голодные и продрогшие, в мокрых одежках, они лежали возле костра, пытаясь заснуть. Сон не шел, но они молчали и упрямо вертелись с боку на бок. Завтра они вставят стекло обратно и поэкспериментируют с камнем-балластом. Работать будут изо всех сил, с небывалым рвением, чтобы должным образом подготовить себя и возродить боевой дух, а он должен будет еще и обуздать порожденный неудачей страх. А пруд — это вам не море, плещущееся в узком заливе, море, которое и манит, и отталкивает. На послезавтра Эвальд пообещал дать им свою лодку. Он снова повернулся на сырой земле, попробовал улечься поудобнее, Бернардо сделал то же самое. В конце концов Бернардо встал — коли не спится, нечего и притворяться. Было ясно, что за этим последует.

— Расскажи-ка еще раз, — взмолился Бернардо. — Расскажи о городе.

Да, они тренировались в Эвальдовом пруду, и все пошло не так, как надо, там было глубоко, темно, как ночью, и он чуть не утонул... Он глубоко вздохнул и уставился на пламя костра. Город... Они уже близко и не должны утратить веру. Послезавтра бочка вместе с ним опустится в глубину, к Винете, и уж тогда, если что, вытащить его оттуда, спасти неповоротливое судно не сможет никто. Вот оно стоит, прислоненное к стене, алчное чудище с разверстой пастью, так и готовое его проглотить. На земляном полу лежит стекло. Дубовые поленья потрескивают в костре, к балкам, под которыми вялится Эвальдова селедка, поднимается густой белый дым. Все выглядит и пахнет как раньше. Сальвестро вспомнил мать, вспомнил, как ее нож вспарывал белые рыбьи брюха, и оттуда, словно пригоршни червей, выплескивались внутренности.

— Ну? — Бернардо терял терпение.

Он вздохнул.

— Был когда-то город, — начал он, — и для людей, живших в нем, был он величайшим городом на свете. И была война, что длилась сотню лет, и был шторм, что длился одну ночь...

— Подожди! — прервал его Бернардо. — Ты пропускаешь. Каким был город?

— Сколько раз я рассказывал тебе эту историю, а, Бернардо? Если ты так хорошо знаешь ее, почему сам не рассказываешь?

— Просто рассказывай как положено. Не перескакивай. Что там насчет его жителей?

— Они были водяным народом, — ответил Сальвестро. — Люди, которые тогда в нем жили, были рыбаками, лодочниками, пиратами, а дома их стояли на болотах. В устьях рек они ставили большие города, самые большие были обнесены бревенчатыми стенами с четырьмя воротами. Один только невольничий рынок занимал не меньше акра, и туда съезжались торговцы — с севера, от ледяных утесов, они приплывали на кораблях, а с засушливых долин юга и с плодородных равнин востока прибывали верхом или даже пешком. Город стал самым богатым на свете...

Ну вот, он вошел в наезженную колею, и рассказ потек сам собою.

— Люди украшали свои храмы серебром, и на каждой из мощенных камнем улиц, в каждом доме столы прогибались под тяжестью яств. Купцы со всех портовых городов менялись там товарами, и со временем само название города стало означать изобилие. Звали город Винетой, и царили в нем мир и благоденствие.

— Вот так-то лучше, — одобрительно проворчал Бернардо. — Это мое самое любимое место, где про еду да про храмы с серебром.

— Да, — кивнул Сальвестро.

Он помнил, как много лет назад сам вот так же сидел у очага, подавшись вперед и напряженно вслушиваясь в слова матери, а она рассказывала о городе, в котором жили их предки, и о его богатствах. В струйках дыма вставали перед его мысленным взором чудесные картины, расцвечивали убогие стены хижины, служившей им жилищем. Так и Бернардо ловил каждое его слово.

— А потом пришли чужеземцы, — сказал он.

— Генрих Лев, — добавил Бернардо, — и его воины.

— Нет, Бернардо, ты забегаешь вперед, Генрих Лев был позже. Либо слушай, либо сам рассказывай. Сначала были...

Он помедлил, забыв, рассказывала про них мать или нет, и наконец уверенно произнес:

— Колонисты! Они назвали здешние земли Новой Колонией. Поначалу их было не так уж много. Они построили церкви и осушили болота, — он снова поймал нить повествования, — рубили лес и косили траву для своих коров. Их становилось все больше и больше, и они ненавидели тех, кто жил здесь до них. Они проклинали их храмы и их бога Святовита, пока Святовит не наслал на них ответное проклятие. И тогда началась война.

— Война длиной в сотню лет, — вставил Бернардо.

— Да, — подтвердил Сальвестро, — в сотню лет, с тысячей сражений, и закончилась она здесь, на острове, когда Генрих Лев дошел до Винеты.

Порою мать делала в этом месте паузу, а порою без остановки шла дальше.

— Они стали лагерем на материке — возле того места, где мы с тобой, Бернардо, переправлялись.

Бернардо энергично закивал — ему не терпелось услышать продолжение, но сам он не очень-то охотно переходил к этой части истории: уж очень она была странной, ни на что не похожей.

— Они видели, как поднимается в небо дым из очагов Винеты. Было холодно, и пролив покрылся льдом. Они могли перейти его в ту же ночь, но остановились — не знаю почему. Они разбили на материке лагерь, и ночью случилась буря.

Он думал о женщинах, детях, священниках, солдатах разбитой армии: все они укрывались за стенами города среди драгоценных каменьев и серебра, сундуков с сокровищами, принесенными в жертву богам, которые не смогли их спасти.

— И случилась буря, — повторил он.

— Буря длиной в одну ночь, — с готовностью подсказал Бернардо.

Сальвестро собрался с мыслями:

— Она пришла с севера, ужасная буря, такой они еще никогда не видели. Волны пробились сквозь льды, корабли летали по воздуху, лед раскололся на громадные глыбы... Это был самый ужасный шторм изо всех, когда-либо пережитых людьми, так что Генрих и все его войско ничего не могли поделать, только молиться...

— И Господь внял их молитвам, — снова перебил его Бернардо.

Сальвестро взглянул на него:

— Да, Бернардо, внял. Шторм прекратился так же внезапно, как начался. Уже на рассвете небо расчистилось. Они перебрались через ледяные торосы и вступили на остров. Винета стояла на косе, уходившей глубоко в море. Они вскарабкались на возвышенность, от которой начиналась коса...

— И что они увидели?! — воскликнул Бернардо.

Сальвестро разглядывал великана, примостившегося с другой стороны костра. Тот дрожал от нетерпения, возбужденно сжимая кулаки, хотя прекрасно знал ответ — не хуже самого Сальвестро.

— Ничего. Винета исчезла. На ее месте теперь была вода. Шторм оторвал ее от тверди и бросил на дно моря.

На этом месте мать обычно умолкала. И он вместе с завоевателями замирал на вершине холма, вместе с ними вглядываясь в воду и испытывая то же недоумение. Он снова посмотрел на Бернардо — тот раскачивался, сидя на корточках.

— И Винета все еще там, — тихо проговорил он, — со всеми своими храмами и сокровищами...

И со всем своим народом, обычно добавляла мать. Нашим народом. В тихую погоду, говорила мать, сквозь толщу воды можно увидеть, как проходят они по своим водяным улицам. И Святовит тоже там, с ними. Хоть и не сумел он их спасти, покинуть их он тоже не мог... Мысли Сальвестро блуждали.

— Ну а что же там за развалины? — снова вмешался Бернардо, и на этот раз Сальвестро был ему благодарен: великан отвлек его от раздумий. Ему не хотелось думать про Святовита. И не хотелось думать про мать.

— Развалины?

— Ну на том обрыве, с которого они смотрели на воду. Там же развалины!

Поначалу он не понял, о чем говорит Бернардо. Накануне они стояли на берегу, и Сальвестро указал на то место, где берег приподнимался и немного выдавался в море — там был обрыв, крутой, словно мечом обрубленный. «Там, — произнес он тогда и указал на воду под обрывом. — Винета лежит вон там». Бернардо посмотрел в ту сторону, кивнул, а затем снова уставился на холм.

Наконец Сальвестро понял, о чем идет речь.

— Это не развалины, — пояснил он. — Это церковь. Они построили ее уже после того, как утонула Винета. Чтобы она стояла на страже, говорят островитяне. А сейчас там живут монахи.

На лице Бернардо появилось подозрительное выражение, слишком хорошо знакомое Сальвестро.

— Но если это церковь, как же половина ее ушла под воду?

Церковь действительно выглядела как-то по-другому.С тех пор как он в последний раз видел ее, прошло много лет, и еще больше — с тех пор, как он впервые обратил на нее внимание. Возле нее построили монастырь, но туда никто и никогда не ходил. И никто, насколько он помнил, никогда не видел монахов вблизи — где-то там, вдали, маячили облаченные в серое фигуры, дозором обходившие свои владения.

— Ну, может, она разрушилась, — пожал он плечами. — Да это и не важно. Монахи нам не помешают. Давай спать. Завтра надо починить бочку и снова спуститься в пруд, а потом я поговорю с Эвальдом насчет лодки.

Воцарилось молчание, лишь потрескивали поленья в костре.

— И насчет постелей, — сказал Бернардо.

— Что?

— Потолкуй с Эвальдом насчет постелей.

— Бернардо, я не...

— Ты же обещал кровати, говорил: «Бернардо, у нас будет и еды вдоволь, и крыша над головой, и хорошие постели». Постели! Твой старый друг Эвальд должен был дать нам и постели, и крышу — вот она, крыша, вся протекает, а что до еды — так одна только рыба, рыба и рыба! Сальвестро, осточертела мне эта рыба, и спать на земле надоело, и эта вонючая конура надоела! Да здесь и пес не стал бы жить!

— Это не конура, это сарай, и вовсе не такой уж плохой...

— Не такой уж плохой! — взорвался Бернардо. — Да лучше б я остался в Прато, в болоте увяз. Или застрял бы в снегу на вершине горы. Ты обещал постели, а что мы имеем? В канаве и то лучше, чем здесь. И ты говоришь, все не так уж плохо?!

— Да заткнись ты, Бернардо.

Он устал и уже не мог выносить эти вопли.

— Нет, правда, я хочу знать. — Теперь Бернардо сидел, вытянув перед собой ноги, и сердито размахивал руками. — Как ты можешь думать, что все это «не так уж плохо»? А, Сальвестро?

И великан для убедительности стукнул кулаком по земле и сплюнул в костер.

Сальвестро немного помолчал, потом ответил:

— Наверное, я думаю, что этот сарай не так уж и плох, потому что я к нему привык. Я здесь родился.

На этот раз пауза была куда длиннее.

— Здесь? — переспросил Бернардо.

Он явно старался скрыть удивление, но у него это плохо получалось. Вся его ярость куда-то испарилась: Сальвестро уже знал, что такие приступы у него быстро проходят.

— Когда-то мы жили здесь. Моя мать потрошила рыбу для отца Эвальда.

Бернардо что-то промычал, переваривая новые сведения.

— Так вот почему вы с Эвальдом друзья...

— Да, — просто ответил Сальвестро.

Он взглянул наверх, на вялившуюся под крышей рыбу — ряд за рядом, ряд за рядом. А сам он — сколько низок этой самой рыбы подвесил здесь? Сотни? Тысячи? Целые косяки...

— Но раз вы такие друзья, почему же он не обрадовался, когда тебя увидел? — отважился спросить Бернардо. — По мне, так он вовсе был не рад. Скорее, ошарашен.

Сальвестро пожал плечами, вспоминая, как две недели назад постучался в дверь Эвальдова жилища. Чего он ожидал? Эвальд возник на пороге и сначала его не признал; потом лицо у него вытянулось, а челюсть отвисла. Наверное, Сальвестро все-таки ожидал увидеть на его лице радость, но Эвальд лишь молча смотрел на него да на великана, переминавшегося с ноги на ногу у него за спиной. И выглядел Эвальд даже не ошарашенным. Испуганным — пожалуй, так.

Придя в себя, Эвальд все же оказал им гостеприимство — несколько запоздалое и довольно сдержанное. Они с Бернардо, сказал он, могут ночевать в рыбном сарае, когда-то служившем Сальвестро домом. Эвальд снабдил их одеялами, одолжил бочку, разрешил воспользоваться своей лодкой — после того, как сезон ловли окончится. То есть послезавтра... Об этом Сальвестро тоже не желал думать.

— Он полагал, что меня уже нет в живых, — сказал Сальвестро. — Но когда-то мы с ним дружили. Очень давно.

Это было больше чем дружба — Эвальд был единственным его другом на этом острове. А остров был для него целым миром. Сальвестро взглянул поверх костра на Бернардо — тот широко зевнул. Великан явно терял интерес к рассказу, и то, что вызвало у него приступ ярости, рассеялось, исчезло. Да, в сарае действительно было и холодно, и сыро. И все здесь провоняло рыбой. Он вспомнил, как на том самом месте, где он сейчас сидит, сидела мать, держа в одной руке серебристую рыбину, а в другой — нож.

Она потрошила рыбу для отца Эвальда и еще для одного рыбака. Когда те возвращались с уловом, им с Эвальдом полагалось пережидать снаружи, и тогда они играли в лесу, иногда дрались, и Эвальд никогда не ходил в победителях. Он показал приятелю три тропинки через торфяное болото, а еще — как пробираться на сеновал к Хаасам: там они воровали капусту. Пытался научить его плавать. И они делились всеми своими тайнами.

Когда отец Эвальда и другой рыбак возвращались на берег, он тоже бежал к лодке, но Эвальд тогда с ним не разговаривал, а другой рыбак обыкновенно крестился и вообще смотрел в сторону. В другие дни он обследовал остров, искал всякие занятные вещи, чтобы потом рассказать о них другу. На восточной стороне, в саду, заполоненном крапивой, росли дикие сливы, стояли высокие ясени. В торфяном болоте плавала колюшка, по ночам на берег возле Козерова выбрасывались угри — они ползли через узкую полоску земли, поросшую тонкой травой. Он умел плавать под водой с открытыми глазами и задерживать дыхание едва ли не до потерисознания. Обо всем этом он рассказывал Эвальду, но главные его тайны принадлежали не ему — о них он слышал от матери.

Мать рассказывала о волках, что живут стаями. У них желтые глаза, и они видят в темноте. Волки похожи на собак, только они больше и ноги у них длиннее. А еще они боятся огня. А медведи ничего не боятся. Встав на задние лапы, они становятся в два раза выше человека, бегают, как ветер, взбираются на деревья и любят лакомиться детьми. Но они не умеют плавать, поэтому на острове нет ни медведей, ни волков. Мать говорила, что, если нападет медведь, надо бежать к морю. Но все эти животные водятся на материке, там, где он никогда не бывал. Порою на южной стороне он видел всадников, скачущих по прибрежной дороге, наблюдал за рыбацкими лодками, которые утром плыли на восток, а вечером — на запад. Там они становились на якорь, объясняла мать, в большом порту, расположенном дальше по берегу.

Все это она рассказывала ему, пока разделывала рыбу. Работала она при свете костра, почти на ощупь. Он смотрел, как скользит по рыбьему брюху нож, находит анальное отверстие, раз-два, нож резко поворачивается, и вот уже из рыбы выпростаны кишки. Потом он продевал сквозь жабры выпотрошенной рыбы шнур и подвешивал длинные низки под самой крышей. Он сидел перед матерью, глядя, как она работает, и, если он слишком много болтал, мать делала быстрый взмах рукой, и тогда рыбьи кишки летели ему прямо в физиономию. Мать никогда не промахивалась, а однажды кишки угодили ему прямо в рот. Он видел, как двигаются в полумраке ее руки, мелькают белые рыбьи брюха, сверкает нож, поблескивает серебряный браслет у нее на руке. Как-то раз он спросил, почему она не снимает браслет, а она ответила: мол, кое-кто уже снял браслет — и расстался с ним навеки. Мать нашла тот на берегу, после шторма. Он не помнил, сколько ему тогда было лет. А хочет он знать, откуда браслет взялся?

Он кивнул.

Вот так это все и началось, думал он сейчас. Вот почему он сюда вернулся — или, скорее, вот почему в свое время отсюда убрался. Он снова обвел глазами сарай, в котором мать когда-то рассказывала ему все эти истории. Большинство островитян держались от нее подальше. Они были другими, она и ее сын. Из-за Винеты. Из-за Винеты и ее богов.

Она рассказывала ему о стоглазом Святовите, который жил на небе и почивал на облаке, сотканном из дыма очагов, а когда очаги погасли, упал в море и утонул. И теперь видны только его когти. Здешние думают, что это острова, а это вовсе не острова, а его когти. Святовит пытался вылезти из моря, но вода давила, не отпускала, пока он не утонул, но есть еще места на острове, где чувствуется его сила. Мальчик мотал головой, делал вид, что не понимает, но прекрасно знал, что мать говорит о роще каменных дубов. Однажды вечером он за ней проследил: прокрался через подлесок, залег под кустом ежевики и смотрел, как она собирает на прогалине хворост. В центре рос огромный дуб, высокий-высокий, выше окружавших его буков, и его толстые тяжелые ветви свисали почти до земли. Он видел, как мать, наклоняясь и выпрямляясь, приближалась к дубу. Волосы у нее были темные, темней, чем у всех, кто жил на острове. Она выкрикивала какие-то непонятные слова. Он пополз назад, не спуская с нее глаз, а потом уже видел только темную крону дуба да что-то светлое, обвившееся вокруг его ствола. Тогда он повернулся и убежал.

Как-то раз мать сказала, что раньше Святовит правил всем островом, да и материком тоже. Люди, ему поклонявшиеся, построили здесь огромный город, но была сначала война, а потом та самая буря. Город звался Винетой.

После этого она рассказала обо всем, и он много раз просил ее рассказывать снова. Мать никогда не отказывалась, так что он выучил эту историю наизусть. Он принялся прочесывать северную оконечность острова, рыскать по песчаному пляжу под недремлющим оком монастыря, воздвигнутого на высоком берегу, — тот мрачно взирал на морские дали. Рыбаки редко забрасывали сети в тамошних водах. Когда отец Эвальда сказал, что они возвращаются оттуда без улова, а часто и с порванными снастями, он подумал, что это Святовит разрывает сети и пожирает улов. На берегу он находил один только выброшенный прибоем лес да крабов. Он пытался представить себе, на что похож Святовит, ведь если один коготь бога размером с весь остров, тогда Святовит больше всего на свете — кроме неба и моря! Он бросал камнями в коз, пока пастух не прогонял его прочь, глядел, как идут по Ахтервассеру гребные лодки, мочился в прудик за домом пастора Ризенкампфа, и в конце концов пруд завонял. Святовит и Винета — это были его главные тайны.

Как обычно, он ждал под буками. Несколько человек закатывали в сарай бочки с рыбой, Эвальд тоже там слонялся. Когда мужчины скрылись в сарае, он помахал Эвальду, и тот помчался к нему. Эвальд запыхался, однако даже не остановился перевести дух, а молча схватил его за руку и потащил в лес. У Эвальда имелась тайна куда занятнее, чем угри да колюшка.

Они бежали и бежали, мимо сельдяного навеса, мимо Ронсдорфовой пасеки, потом Эвальд остановился и сказал, что сейчас покажет лучшую свою тайну, но только чтоб никому больше — пусть он поклянется. Он энергично закивал: конечно никому, — да и рассказывать-то было некому.

Они снова помчались — мимо монастыря, потом по тропинке, огибавшей странный курган возле Крумминера. Дальше была ферма Стенчке; они прокрались вдоль курятника и рванули через двор. Стенчков пес знал Эвальда, потому и не поднял лая, но все равно было боязно. Однажды Стенчке спустил на него своего пса — он тогда шел по краю поля, и Стенчковы дочки его увидели и заорали, что вот, мол, Дикарь идет, сейчас заберет. Все дети звали его Дикарем. Кроме Эвальда. Пес бросился за ним, но ему удалось убежать через торфяное болото. Эвальд присел на корточки и прильнул к стене. Из-за стены доносилось невнятное бульканье голосов. Эвальд встал и уступил ему свое место. В стене была щель. Он нагнулся и заглянул. Там были дочки Стенчке, которые среди облаков пара лили друг на друга воду, скребли, ополаскивали и развертывали белые простыни, — совсем голые. Он смотрел на них и чувствовал, что Эвальд за ним наблюдает. Он думал о своих сокровищах — сливах, торфянике, угрях, о том, как здорово умеет он плавать. Но у Эвальда была совсем другая тайна.

Обратно они шли через лес. Ветки ясеней больно хлестали по плечам, Эвальд хотел было обойти это место, сделав крюк, но он упрямо продолжал шагать по тропинке. Эвальд сказал, что точно женится на Еве, его отец хорошо знает Стенчке и иногда одалживает ему свою лодку. Эрика тоже ничего. А почему он молчит?

Он думал о трех девочках, льющих друг на друга воду из кувшина, об их пухлых ручках, раскрасневшихся от пара, о собаке, которая загнала его в болота. Эвальд шел рядом и болтал без умолку, но он не слушал. Темнело, черные верхушки деревьев мели небо. Они уже почти дошли до прогалины. Он остановился, и Эвальд остановился. У него тоже была своя важная тайна. Он взял с Эвальда ту же клятву, что перед тем взял с него Эвальд, и дальше они шли в молчании, пока не остановились у большого дуба. Там он разделся, сказал своему товарищу тоже снять одежду, они взялись за руки и обхватили дуб, и он стал рассказывать Эвальду про Святовита. После истории про острова и Святовитовы когти Эвальд разревелся и попытался вырваться. Ствол остывал. Стало совсем темно, луна скрылась за облаками. Эвальд все вырывался, а он изо всех сил удерживал его руки и чувствовал, как грубая кора царапает ему кожу. Он принялся произносить слова, которые шли из самых глубин, отрывистые и хриплые, одни и те же, одни и те же, как заклинание. Он слушал, как слова улетают, как их место занимают приглушенные лесные звуки, скрип ветвей, тайное шуршание корней. Он отпустил своего пленника, и Эвальд, скуля, удрал в лес. Он медленно оделся и побрел к своему жилищу, размышляя о том, что наделал.

Теперь, вспоминая, он понимал, почему сделал это. Бернардо лежал без движения — наверное, заснул. Я знал это даже тогда, признался он сам себе. Он открыл Эвальду свою самую главную тайну, потому что Эвальдова тайна была богаче тех, которыми он раньше с Эвальдом делился.

На следующей неделе никакого улова им не привезли. Такого никогда не случалось. Он до темноты ждал друга под ясенями, но друг не появлялся. По вечерам матери приходилось зазывать его в дом. Она ждала еще неделю, но отец Эвальда так и не появился, и тогда она велела соорудить подставку для сушки. Вонь в сарае стала невыносимой: селедка начала гнить. Подставку он принялся делать на самом краю леса, неподалеку от сарая, и охапками таскал из лесу длинные палки. Бросив на землю последнюю охапку, он вдруг заметил на земле следы, целую путаницу следов, а чуть подальше, под ольхой, следы были глубокие, словно кто-то простоял там, наблюдая, несколько часов кряду.

Нет, не следовало открывать Эвальду материн секрет. Он рыскал вокруг дома, под ногами шуршали палые листья, колючки ежевики цеплялись за рубаху. Он сходил с тропы, ползал под кустами, разыскивая взглядом чужие следы. Каждую ночь он прочесывал лес и однажды, в пробивающемся сквозь листву лунном свете, увидел фигуру человека — или это ему помстилось? Он всматривался и всматривался, а потом человек повернулся и исчез в ночи. Может, это был тот же, кто оставил следы, а может, другой. Он знал, когда и почему появились здесь эти люди: Святовит прогневался и послал своих демонов, чтобы напугать его. Он представлял себе, как из моря вырастают головы, как маршируют по берегу тела, как его хватают и утаскивают вглубь, в Винету. Что же он натворил! Демоны выжидали, и он не мог понять, чего они хотят. Если они пришли не за ним, то уж точно за матерью. Он хотел ей во всем признаться, но не смог. И так ничего и не сказал.

На третью неделю мать вдруг поднялась среди ночи и вышла из хижины. Тогда он уже был готов все ей сказать, но вместо этого дождался, пока растает эхо ее шагов, и отправился следом.

Лето было на исходе, и, опускаясь сквозь прогалины в лесном пологе, в землю упирались белые колонны лунного света. Он крался по лесу, и ему казалось, что вот-вот откуда ни возьмись выскочит мать, схватит его за шиворот и оттащит назад, в дом. Он увидел их возле самой дубравы — двоих мужчин, молча и неподвижно стоявших среди деревьев. Издали их было трудно разглядеть, но он все-таки увидел, что стояли они лицом к прогалине. Он замер, потом нырнул за куст. Мужчины повернулись друг к другу, и он увидел, что один из них — отец Эвальда. Они двинулись вперед, и он подумал, что сможет их обежать и добраться до прогалины раньше их — за густой листвой подлеска они его не заметят. Он приподнялся и изготовился было бежать, как вдруг чья-то грубая рука схватила его сзади, вторая рука накрыла ему рот, и он почувствовал, как ноги его отрываются от земли. Это был человек с лодки, тот самый, что никогда с ним не разговаривал, а с ним был еще один. Он извивался, словно угорь, но вырваться не мог. Эти двое помахали тем двоим, что были впереди, потом человек из лодки подхватил его под мышку и куда-то поволок. Он пытался кричать, но рука крепко стискивала ему рот. Его понесли обратно к сараю, и он заметил, что первые двое направились дальше, в сторону прогалины.

Он отбивался изо всех сил, но мужчина легко укрощал его сопротивление, даже шага не замедлил, двигаясь молча, угрюмо и целенаправленно. Наконец похититель поставил его на землю и трижды наотмашь ударил по уху. Удары оглушили его, он почувствовал дурноту. Луна металась по небу, ее белый свет, глубоко проникающий во тьму, то появлялся, то исчезал. Из черноты леса вознесся пронзительный вопль: он рос и рос, устремляясь в самую пустоту неба. Чей это был крик? Его собственный? Мужчины принялись запихивать его в бочку с водой: подняли за щиколотки, прижали руки к бокам, чтобы не цеплялись за края, и сунули вниз головой в воду. Он погружался, погружался, отчаянно колотя руками и головой по днищу и стенкам бочки, но без толку. Он начал захлебываться.

Спас его не кто иной, как отец Эвальда, — вытащил из бочки и швырнул на землю. Задыхаясь, он стал отрыгивать воду, а когда поднял голову, все четверо мужчин молча смотрели на него сверху вниз. На дальней стороне прогалины другие мужчины скручивали смутно белевшее в темноте тело. Мать дергала руками и ногами, — видно, ее чем-то связывали. Некая рука словно бы сдавила ей горло, так же как и ему. И она все смотрела и смотрела ему вслед, пока его не подтащили к берегу, где поджидала лодчонка. Он был слишком испуган, чтобы вырываться.

Лодка отчалила. Один из мужчин греб, второй сидел лицом к нему, на корме, и по-прежнему молчал. Слышались только скрип уключин да тяжелое дыхание гребца. Он видел, как тает за кормой остров, превращаясь в темную полоску. А потом тот, другой, разразился бранью: он-де самый удачливый ублюдок на свете, а вообще, надо было бы по-свойски разделаться с ним, утопить в бочке. Адское отродье, порождение Сатаны — для таких, как он, нет ничего слаще, чем растлевать своими лживыми бреднями души невинных христианских детей.

Они обогнули стрелку острова и вышли в открытое море. Тот, что сидел лицом к нему, приказал ему отвести взгляд, потому как он знает все их сатанинские штучки.

Он даже и не понял сказанного — слова были просто шумом, вроде плеска весел и скрипа уключин за спиной. Гребец молчал. Он видел, как сидящий на корме достает из кармана два обрезка веревки, и застыл от страха, будто его уже связали по рукам и ногам. Гребец опустил весла, лодка стала поворачиваться. Второй потянулся к нему, и тогда, внезапно обретя силы, он вскочил и прыгнул в воду.

И снова, во второй раз за вечер, его обволокла холодная влага. Он нырнул и поплыл под водой, пока кровь не застучала в ушах: ему показалось, что легкие у него вот-вот разорвутся. Он вынырнул на поверхность футах в тридцати от лодки. Мужчины стояли и смотрели каждый в свою сторону, ожидая, что он вынырнет где-то у борта. До материка было около полумили, а значит, они его ни за что не поймали бы. Он развернулся и поплыл в ту сторону. Темные воды моря несли его, ему помогало слабое течение, и он чувствовал себя непобедимым. Сначала он плыл как рыба, потом — как тюлень. Он мог бы плыть так вечно. Перевернувшись на спину, он устремил взгляд в небо; воды несли и несли его. Море обнимало его нежно-нежно, рокотало, бормотало что-то, пока ему не стало казаться, что из глубины доносятся приглушенные голоса. Он мог нырнуть и плавать среди улиц затонувшего города, а мог вот так парить между морем и небом, там, где море переходило в небо, и наоборот. Они были водяными людьми, и вода всегда будет им помогать. Странное море, почти пресное, почти лишенное приливов, осторожно и нежно несло его к берегу.

— И они все еще там, Бернардо. Они и все, чем они владели, — дома, улицы, храмы, полные серебра. Вся Винета. Ты слушаешь меня, а, Бернардо?

Но великан спал, завернувшись в одеяло, запрокинув голову и разинув рот. Сальвестро слушал храп, его приливы и отливы, пока не начал различать за ним другие ночные звуки: эхо затихающих штормов, глухой ропот воды, превращающейся в лед. Он представил себе первых людей, взирающих на бескрайние воды, а потом — армию чужаков, стоящую на крутом обрыве над исчезнувшим городом, и как вздыбилась вытесненная городом гигантская обратная волна, карабкаясь на утес, чтобы всех их настигнуть. Он ворочался, мысли его путались, и он позволил измученному разуму сдаться, подчиниться вкрадчивому нашептыванию моря, раствориться в нем, как растворяются одни жидкости в других или как одни потребности уступают место другим, более насущным. Винета отозвалась, выкарабкалась из тихих вод, ответила мольбам солдат: город, который им не удалось захватить, ждал, чтобы поглотить их и потопить в себе. И он был там, с ними, в этом лютом затишье, в беззвучном вихре страшного разочарования.

Генрих Лев с капитанами, сержантами и взводами пехотинцев протопал по разбитому и снова смерзшемуся льду Ахтервассера. Они уже видели, как обагряются кровью вендов их клинки, как взметается к небу багрово-черное пламя, предвкушали катарсис, последние очистительные судороги. Они преодолели болота, реки, леса, они претерпели голод, холод, болезни. Лед — а что лед? Чем он-то от всего остального отличается? Но они с размаху налетели на скользкие ледяные валы, немногие оставшиеся у них лошади спотыкались и калечились о зазубренные осколки и падали в невесть откуда взявшиеся провалы, напоминания о ночной буре. А на Эльбе, позади солдат, чье наступление приостановилось, оставались их семьи; в спину их подталкивали орды колонистов — из Голштинии, Фризии, даже из Зеландии — и красноречие епископов, призывавших громить мерзкого врага, «доколе, с Божьей помощью, их вера или вся их порода не будут уничтожены»; позади остались воспоминания о сгоревшем под Любеком флоте, об ордах Никлота на берегах Траве и мириадах костров, о вечной усталости и въевшейся в кости зимней сырости, о запекшейся крови на лицах монахов и о вырезанных у них на лбу крестах, о том, как монахов волокли по деревенским улицам; о том, как они то брали, то оставляли Эльбу с именем Круто на устах — с этим боевым кличем спасались бегством деды их дедов, со времен резни при Мстивое он все звенел в воздухе, с тех самых времен, когда голова епископа Иоанна — обескровленная, с вывалившимся синим языком — была водружена на алтарь велетов, дабы ее пожрали годы-черви; этот боевой клич сопровождал их в отступлении, перекрывал жалобные причитания, с ним, спотыкаясь, падали они на растерзанную землю, с ним обреченные графы и безымянные маркграфы собрались в тиши монастырской церкви вокруг бездыханного тела Оттона, дабы во всех подробностях припомнить деяния Саксонца на его скорбных comitatus...1

Для этих изнуренных до крайности воинов и тяжесть мечей, и марш-бросок были почти незаметны на фоне той всепоглощающей алчности, что гнала их вперед и вперед, пока не уперлись они в эту береговую линию, в пролив перед островом. Там, где лед переходит в землю, они встали, чтобы подождать отставших, развести костры, разбить последний из тысяч лагерей.

Буря пронеслась. Небеса расчистились. Маршевым порядком они двинулись на север, к острову, уберегая ноги от холода при помощи обмоток. Подмерзший торф крошился под их поступью. С буковых ветвей осыпалась изморозь, выбеливая им головы и плечи. Где-то там, за деревьями, лежал город. Восточный и западныйберега делались все ближе друг к другу, в конце концов образуя мыс. Когда они выбрались из леса и остановились, то в памяти их, дочиста отдраенной бурей, хранились лишь имена мертвецов. Перед ними были крутой обрыв, спокойные воды да смиренная тишина, нарушаемая лишь всплесками срывающихся глиняных чешуек. Там, где длинный перешеек когда-то расширялся и превращался в плоскую возвышенность, на которой стоял город, они нашли зияющую рану — знак неистового и всеуничтожающего порыва. Они отпрянули от края. За ними был остров, весь Нордмарк с его торфяниками, болотами, лесами, помеченными крестами их могил, молчаливыми рощами, усыпанными красными и желтыми листьями, а под листьями, под покровом всепожирающей земли лежали, слой за слоем, тела их предков, спрессованные временем. Лев и его люди пристально смотрели вперед и вниз, но видели только воду. Город исчез.

Предвидения вернулись, вырванные из забвения, и трепетали на презрительно взметнувшихся наконечниках копий. В своей безмолвной ярости воины вспомнили полустершийся из памяти эпизод всего лишь двадцатилетней давности — осаду Щецина, который они переименовали в Штеттин. Именно тогда они впервые ощутили вкус этого почти пресного моря, вкус обычной воды, тогда как язык ожидал раствора соли. Среди молчаливых, затаивших злобу солдат были еще ветераны той кампании, и они вспомнили, как тонули в черной грязи Одера осадные машины, как церковники вколачивали кресты в болотистую почву, как верещал епископ Здик, подбадривая латников и галопирующих за ними всадников. Палисады там были невысокими, без кольев, и лица, которые оттуда на них взирали, были скорее удивленными, чем угрюмыми. Предстояла легкая добыча, что в сражениях с язычниками за Господа и Саксонию случалось нечасто. Натиска их было уже ничем не остановить. Воины, готовые обагрить свои руки кровью нечестивцев, замерли в предвкушении стремительной победы. Вольноотпущенники воздели копья, всадники натянули поводья, кони встали на дыбы, и тут по рядам пронесся шепоток. Ряды в замешательстве вздрогнули. Все выглядело как-то не так, странно выглядело, их собственные, казалось, ожидания обернулись против них же самих...

Они увидели, как над палисадом воздвиглись кресты, ворота отворились и по рытвинам и ухабам к ним зашагала фигура в полном церковном облачении — Адальберт, епископ Померании; с каждым его шагом боевой дух войска угасал, отползал в тихую гавань смятения и путаницы — этих неприятелей им было не понять никогда, — и вот все распуталось: оказалось, что жители Штеттина обратились к Христу еще несколько столетий назад. Они сошлись в точке, где противоположности встречаются и отменяют друг друга. Вкус той давней растерянности ощутили они сейчас на обрыве — да, был у них уже такой опыт, только пользы от него никакой, снова их целеустремленный напор был остановлен, но на этот раз силами более темными и непонятными. Островом-то они завладели, но цель их так же далека, как и прежде. И куда же двинуться теперь?

Изувеченный обрубок мыса, ошметки кроваво-красной глины, а под ними — бесконечный, непроницаемый и спокойный водный простор. Там укрылся от них город, который они явились захватить, храмы, которые они должны были сровнять с землей, мужчины и женщины, которым следовало перерезать глотки, детские головки, которые надо было размозжить о стены, все это исчезло, скрылось — не ухватишь. Дело останется несделанным. Эта кровь так и не будет пролита. Их оставили с носом, и каждый из них, порывшись у себя в душе, понял: от того, что добыча ускользнула так нагло, аппетит стал еще острее. Их раздразнили победой, но потом ее отняли, и она лежит сейчас где-то там, среди медлительных течений, в ленивом токе вод. Город должен был стать последним редутом, город и все, кто в нем жил, а не эта желто-серая гладь, это бескрайнее ничто. Нарушенное обещание. Подкравшееся тихой сапой море.

Они построят здесь храм. Издалека, из каменоломен Бранденбурга, доставят они материал, дабы воздвигнуть памятник своему смятению. Они с презрением отвергли местный песчаник, послав на юг и на восток за гранитом. Пять летних сезонов подряд спускались по Эльбе и Зале тяжелогруженые баржи, пока вся береговая полоса не была вымощена серо-черным камнем. Гранитные глыбы в человеческий рост вытесывали за сотни миль отсюда, и повозки с ними тяжело и упорно ползли через Ахтервассер, через весь остров к обрубленному мысу. Фундамент, как его ни укладывали, погружался в мягкую почву, но наконец под него забили сваи, что и приостановило неуклонное сползание. Деревянные постройки, наскоро сколоченные навесы и хижины в беспорядке оккупировали остров — люди забирались все дальше и дальше от строительной площадки. Времянки каменотесов и каменщиковперегородили дорогу к месту работ; тогда их снесли и поставили заново, поближе к березовой рощице. Соорудили также конюшни, бараки для подсобных рабочих. В небо поднималась терпкая вонь от горящих дубовых опилок — это в кузне ковали гвозди, крючья, затяжки, подковы, ободья для повозок, разные инструменты и сваливали грудой на заднем дворе. На складах высились аккуратные штабеля стропил, клепочного кряжа, досок для обшивки, стоек лесов, черепицы. Построили мастерские, установили колесные лебедки. Намерили веревок, сконструировали подъемные механизмы. В мягкой почве без труда вырыли котлован, и весной приехали плотники.

Но первоначальный набросок сооружения, этакий скелет будущей церкви, делается не из камня, а из дерева. И вот сквозь паутину лесов и обшивки, этих подпорок для карабкающегося ввысь храма, проглядывают очертания крестовых сводов, арок, башен, стен. На площадке кишат рабочие — сначала сотня, потом две сотни, потом, по мере роста здания, еще больше. Изготовители раствора толкут в огромных ступах известь, руки у них в побелевших шрамах от известковых ожогов, в известь добавляют песок, гравий, воду, и все это превращается в смесь, подвластную мастеркам каменщиков; у тех, кто перетаскивает камни, шрамы другие — они работают в рукавицах, но все равно пальцы у них раздроблены, срослись вкривь и вкось, ногти содраны, мозоли своей твердостью не уступают кости. Чернорабочие знай поворачиваются, и камни поднимаются и поднимаются по цепочке. Облицовочные блоки режут, полируют песком, промеряют отвесом. И вскоре скелет начинает обрастать мясом, стены ползут к небесам.

Когда минуло две зимы, на море уже смотрели две башни. По стропилам поползли кровельщики, вколачивающие крепеж для черепицы. Клепочный кряж, поддерживающий неф, заменяют нервюрами. В последний год все уже делается в страшной спешке. Подсобные рабочие разбредаются, каменщики пускают в дело первые попавшиеся под руку камни: их ждет следующая работа в пятистах милях от этого мрачного, неуютного места, в Страсбурге, — путь неблизкий. Штукатуры работают от рассвета до заката. Стекла вмазаны кое-как. Статуи стоят где попало. Из Любека кораблем доставляют священника, призванного освятить храм, и он талдычит перед алтарем о победах над язычниками, об изобильных морях и плодородных землях. С моря дует ветер, находит оставшиеся незаделанными щели, свистит под крышей, взметает с пола облака сухой штукатурки. Двадцать рабочих молча слушают, как прелат состязается с ветром. Он покидает храм первым, потом расходятся и рабочие. На пустынном острове остается молчаливая и пустая церковь.

Епископы, принявшие решение о ее строительстве, епископы, живущие в местах, от сих отдаленных, не могли предвидеть, что фламандские и саксонские поселенцы совершенно не рвутся ловить сельдь. Рукам, привычным к топорам да плугам, равно чужды и весла, и сети. Надо считаться и с тем, что здесь проходит граница — побережье становится ареной борьбы. С востока двинул свои эскадроны Болеслав, он перешел Одер и принялся грозить крестоносцам Льва, а Болеслав, между прочим, тоже христианин. Епископы Богемский и Саксонский будут встречаться в Старгарде и Гамбурге, но изрезанный берег устья Одера сопротивляется компромиссам, выработанным в ходе их сварливых бесед. Что касается устья Траве, так там острова вообще вели себя безобразно — отрывались от береговой линии и брели в море, и поведение этих на первый взгляд надежных земляных массивов, песчаных отмелей, крохотных полуостровов, которые то отделялись от материка, то снова с ним срастались, постоянно требовало нового толкования. Эта путаница опрокидывала все попытки разделения и распределения, так что епископы решили изложить всю эту муть в послании понтифику — пусть в Риме разбираются. Пришел ответ: Папа благословляет их и принимает дар. Они снова принялись спорить и браниться: такого ответа никто и предположить не мог, более того, он никого не устраивает. Но вот наконец решение найдено: Святейший престол создаст в Каммине миссионерскую епархию, которая станет заниматься делами язычников и собирать десятину. Говорили, что в этой епархии имеется и епископ, однако ни в Каммине, ни в Волине, ни в Штеттине, ни на востоке, за Одером, вплоть до самого Старгарда, его никто и в глаза не видывал — даже на острове Узедом, торчавшем в речной горловине, словно кривая пробка. Но без епископа-то никак нельзя: мало ли на что потребуется его разрешение! Монахи, которые должны были здесь поселиться, где-то там его разыскивали и вроде бы отыскали. В конце концов, пусть формально, эта церковь относится к его ведению!

Монахи пересекли Ахтервассер в нанятых на реке Пеене лодках. Прибыли они из Премонтре, расположенного в лесу Куси, и не говорили ни на фламандском диалекте, ни на гортанном саксонском и, само собой, ни на одном из варварских славянских наречий. Они прошли по следам армии Льва, по дорогам, где когда-то сновали рабочие, пересекли остров и наконец достигли новой обители, церкви, которую саксонцы воздвигли в честь своей победы. Монахи доставили с собою потиры, молитвенники, требники, псалтыри, облачения, распятия и кадильницы. Аббат вез целый короб книг, писчих приспособлений и чистого пергамента, ибо лелеял надежду создать здесь библиотеку и даже пополнить ее. Церковники мечтали торжественно отметить основание нового, северного Рима. Оно пришлось на день святого Мартина, и сквозь голые кроны буков на них лился ледяной солнечный свет. Монахи распевали псалмы, эхо разносило их голоса по промерзшему лесу, сердца преисполнялись счастьем. Дорога пошла вверх, с обеих сторон к ним подступило море, и на самой оконечности мыса они увидели свой храм — лишенную всяких украшений, похожую на гигантскую усыпальницу громадину из камня, торчащую из размытой почвы, словно одинокий гнилой зуб, кособокую, опасно накренившуюся к морю.

Каменщики явно не заботились о том, чтобы на зиму укрывать строительный материал соломой, и камни растрескались от мороза. Некоторые укладывали прямо на песок; те, что лежали внизу, раскрошились под тяжестью остальных. Стены выпятились, крыша покосилась. Черепицу срывало ветром, внутри скапливалась дождевая вода, давно уже завонявшая. Из-за постоянной сырости штукатурка отваливалась пластами, каменный пол был усыпан известкой. Башня со стороны моря нависла над водой, черепица съехала на угол, а фундамент утонул в глинистой почве. Тридцать монахов и настоятель откинули с головы белые капюшоны, чтобы обозреть церковь, свой дом. Вскарабкавшись на башню, что была поцелее, они посмотрели на юг, на восток и увидели пустынный остров, болота, буковую рощу, смешанный лес, землю, изрезанную речушками, маленькие островки в проливе. А на севере — бескрайнее море. Их присутствие здесь было результатом далеких затяжных дебатов, в которых они участия не принимали. Им не сказали, что на острове никто не живет и что церковь их — новопостроенная развалина. Настоятель почувствовал, как к его сердцу холодными пальцами прикасается отчаяние.

Что делать? Они принялись отстраивать все заново: готовили раствор и штукатурку, заделывали швы в кладке, восстановили кузню, чтобы изготовить молотки-гвоздодеры и крепеж для черепицы, укладывали эту самую черепицу на место, рубили подпорки для покосившейся башни и для западной стены, которая тоже накренилась, — впрочем, как и южная и восточная, правда, у тех крен был не таким заметным. Заодно подперли и северную — она стояла прямо, но кто знает? Камень они закупили в каменоломнях Укеры, построили дортуар и соорудили в нем ложа, выстроили трапезную, кухню, лазарет и здание капитула: за церковью возник четырехугольный монастырь с внутренним двором. Вычерпали воду из нефа — она тут же набралась снова, ее опять вычерпали, и опять, и опять; в конце концов, подняв плиты, монахи обнаружили, что те уложены прямо на землю, скорее, даже на какую-то жижу. Прорыли дренажную канаву, потом еще и еще одну, потом дренажную штольню, а под перегородкой за алтарем пришлось вырыть целый канал. И все равно пол ходил ходуном, будто доски держались на плаву, а пролеты арок прогнулись под весом недобросовестной кладки.

Настоятель вел летопись их трудов на острове — «Gesta Monachоrum Usedomi»2, — торопливый, со многими помарками, отчет, который он выводил при свечах в часы между похвалами и службой третьего часа.

Посланные настоятелем Гуго де Фоссе в год от Рождества Христова тысяча двести семьдесят третий, дабы основать монастырь на острове Узедом, мы прибыли на эти берега в день святого Мартина в том же году. Премногие тяготы ожидали нас здесь...

Монахи устроили огороды, посеяли ячмень, разбили сливовый сад. На остров прибыли первые переселенцы, монахи взимали арендную плату, но башня продолжала крениться, все вокруг по-прежнему хлюпало, и аббат с тоской взирал, как его доходы, словно в прорву, уходили в отсыревший фундамент, в прорехи на крыше, во всяческие попытки исправить то, что исправлению не поддавалось. «Деяния монахов Узедома» превратились в бесконечный перечень строительных работ, и когда он заметил, что за три месяца троекратно повторяется запись «Эту неделю братия провела за перекладкой стен часовни» и пятикратно — «Попытки выпрямить одну из стен здания капитула привели к тому, что перекосились все остальные», он бросил это занятие и отправил летопись в сундук, к тем книгам, которые привез с собой, — для будущей библиотеки. За все это время ему так и не удалось разобрать сундук, и аббат снова почувствовал, как сдавливают его сердце пальцы отчаянья. Он начал думать, что даже простая с виду задача — поддерживать свою церковь в порядке — и та превышает их возможности. Средства, пожертвованные Генрихом Львом, давно закончились, монахи выбились из сил — неужто Норберту хотелось бы, чтобы его орден захирел под тяжестью непосильных трудов? Он послал в Магдебург просьбу о помощи, но от архиепископа пришел неутешительный ответ: он-де считает, что Узедом и монастырь не относятся к его юрисдикции. Обитель входит в Камминскую епархию и, соответственно, состоит в ведении тамошнего епископа, а ежели такового не имеется — в ведении римской курии, то есть самого Папы. Это означало, что помощи не будет. Кстати, добавлял архиепископ, отсутствие аббата на ежегодном совещании епископов в Премонтре не осталось незамеченным, однако никто его за это не упрекает...

И настоятель завернулся в пелену одиночества, словно в рясу. На рассвете он выходил из здания капитула, взбирался на восточную башню и смотрел, как накатываются на остров клубы морского тумана, целиком его поглощая, чтобы потом рассеяться под полуденным солнцем. Недоумевающий столпник, он искал в водной пустыне Господа, но видел только ганзейские суденышки, плывущие к Гданьску, к устью Вислы. Море, презренное море, оставалось неизменным: приливы были слабыми, и у берегов вода имела отвратительный желтый цвет. Иногда с близлежащего Рюгена с великими трудами добирались рыбачьи лодки и бросали якорь в бухточке на дальнем краю острова. Надо придумать какой-то налог! Поселенцы развели свиней и коз, сеяли ячмень, понаставили пасек и курятников. После Сыропустного воскресенья монахи устраивали у себя праздничную трапезу с солониной, но никто к ним не приходил. Поселенцы говорили на языке, которого монахи почти не понимали, а поселенцы не понимали их. На острове появились поля и фермы, однако большая часть территории оставалась невозделанной — все те же болота, лес, чахлый кустарник. Поговаривали, что где-то в лесах по-прежнему скрываются местные, те, кому удалось пережить кровавое усердие Генриха Льва, и шторм, и исчезновение города — события, из-за которых была построена церковь или из-за которых она была построена так плохо. Вчера провалилась крыша здания капитула, завтра рухнет кухонная труба. Церковь разваливалась на куски.

Он сломался, сдался на милость этим бесконечным прорухам и бесконечным же трудам, как потом ломались и сдавались перед ними его последователи. Посвятившие себя монашеству дети Божьи входили во врата, оттуда переходили на хоры, затем вступали в орден, далее следовали лазарет и путь на кладбище к востоку от входа в монастырь. Ряды могил множились, и вот уже здесь покоились двадцать три настоятеля, изнуренные душевными муками и сражениями с собственной церковью, упорно сползающей в море. Теперь даже чаша со святой водой не могла устоять на полу нефа без подпорки — она скользила, скатывалась до самого алтаря. Зимние штормы выгрызали глину из обрыва, а вместе с нею вываливались и уплывали в море подпорки. Монахи несли свою вахту, после каждого шторма спускались и заново их воздвигали, и вот так они однажды обнаружили, на чем действительно стоит их церковь — на кольцах, кубках, серебряных цепях и браслетах, на сверкающих обломках подводного города, принесенных с морского дна. Обрыв, как водится, укрепили, а благословенные дары отнесли настоятелю — набрался почти целый ларец. Но церковь продолжала крениться — на дюйм, на два в год, пока колокола, имевшие собственные представления о перпендикуляре, не уперлись в стены и не умолкли навек.

Остров не стал ни Римом, ни Иерусалимом, ни Сантьяго-де-Компостела. Не потянулись сюда пилигримы, те самые, которые могли бы смести с монастыря мрачный налет заброшенности. И ни