Бес искусства. Невероятная история одного арт-проекта - Андрей Степанов - E-Book

Бес искусства. Невероятная история одного арт-проекта E-Book

Андрей Степанов

0,0

Beschreibung

Кто продал искромсанный холст за три миллиона фунтов? Кто использовал мертвых зайцев и живых койотов в качестве материала для своих перформансов? Кто нарушил покой жителей уральского города, устроив у них под окнами новую культурную столицу России? Не знаете? Послушайте, да вы вообще ничего не знаете о современном искусстве! Эта книга даст вам возможность ликвидировать столь досадный пробел. Титанические аферы, шизофренические проекты, картины ада, а также блестящая лекция о том, куда же за сто лет приплыл пароход современности, — в сатирической дьяволиаде, написанной очень серьезным профессором-филологом. А началось все с того, что ясным мартовским утром 2009 года в тихий город Прыжовск прибыл голубоглазый галерист Кондрат Евсеевич Синькин, а за ним потянулись и лучшие силы актуального искусства.

Sie lesen das E-Book in den Legimi-Apps auf:

Android
iOS
von Legimi
zertifizierten E-Readern
Kindle™-E-Readern
(für ausgewählte Pakete)

Seitenzahl: 388

Das E-Book (TTS) können Sie hören im Abo „Legimi Premium” in Legimi-Apps auf:

Android
iOS
Bewertungen
0,0
0
0
0
0
0



Содержание

Бес искусства : Невероятная история одного арт-проекта
Выходные сведения
Глава 1. Шедевр модернизма
Глава 2. Красное и черное
Глава 3. Проблемы грантососания
Глава 4. У нас, конечно, воруют
Глава 5. Музеон
Глава 6. Высокоурожайное культурное пастбище
Глава 7. Галя
Глава 8. Хушосовет
Глава 9. Призраки Маркса
Глава 10. Памяти Тома Сойера
Глава 11. Силыч и Господин
Глава 12. Утрите слезы
Глава 13. Транспортный разговор
Глава 14. Господин министр
Глава 15. Контемпорари-ад
Глава 16. Операция "Репка"
Глава 17. Джудекка
Глава 18. Обострение борьбы
Глава 19. Постбесовская эйфория
Глава 20. Дай черту по рогам
Глава 21. Вступительные испытания
Глава 22. Беспокойные гости
Глава 23. Британский ученый Борис Прайс
Глава 24. Три танкиста
Глава 25. Шебуршин
Глава 26. Утренний обход
Глава 27. Русское медвежье
Глава 28. Голубые глаза галериста
Эпилог
Фотоматериалы

Люди, бесы и события, изображенные в романе, являются плодами творческого воображения автора. Все совпадения с реальностью случайны.

Серийное оформление и оформление обложки Вадима Пожидаева

СтепановА.Д.

Бес искусства:Невероятная история одного арт-проекта : роман/А. Д. Степанов. — СПб. : Азбука, Азбука-Аттикус, 2017.

ISBN 978-5-389-12654-1

16+

Кто продал искромсанный холст за три миллиона фунтов? Кто использовал мертвых зайцев и живых койотов в качестве материала для своих перформансов? Кто нарушил покой жителей уральского города, устроив у них под окнами новую культурную столицу России? Не знаете? Послушайте, да вы вообще ничего не знаете о современном искусстве! Эта книга даст вам возможность ликвидировать столь досадный пробел. Титанические аферы, шизофренические проекты, картины ада, а также блестящая лекция о том, куда же за сто лет приплыл пароход современности, — в сатирической дьяволиаде, написанной очень серьезным профессором-филологом.

А началось все с того, что ясным мартовским утром 2009 года в тихий город Прыжовск прибыл голубоглазый галерист Кондрат Евсеевич Синькин, а за ним потянулись и лучшие силы актуального искусства.

©А. Д. Степанов, 2016

©Оформление.ООО «ИздательскаяГруппа„Азбука-Аттикус“», 2016 ИздательствоАЗБУКА®

Глава 1

Шедевр модернизма

Актуальный художник Беда Отмух (по паспорту Борис Мухин) стоял на выставке перед картиной Ван Гога «Арлезианка» и мучительно размышлял:

— Ну что бы с ней сделать такое, а? Может, помолиться? Встать на колени прямо тут — и помолиться. «Винсент, Господи, Винсент!» Нет, было уже. А что, если не помолиться, а помочиться? Ну, будто бы от восторга пузырь не выдержал. «Винсент, не могу, Винсент!» Тоже было. Думай, Бедюша, думай... А может, губы накрасить и всю картину зацеловать? Ладно, не всю, конечно. Сколько успею. Или вот что: нарисую-ка я ей на лбу подсолнух. Красным фломастером, ярко, сочно. Хорошая мысль!

Беда тяжело вздохнул и потрогал себя за поясницу.

— Мысль-то хорошая, да ведь это полгода в тюрьме, а у меня почки. И потом, тоже было. Все было! Все изгадили, хоть уходи из профессии! И ничего нового в башку не лезет. Видно, я и вправду устарел...

Последние три года творческой жизни художника были отмечены жесточайшим кризисом. Проекты лопались один за другим, и продвинутая критика уже занесла свой красный фломастер, чтобы поставить на Беде жирный крест. Мухин буквально на глазах терял самое драгоценное свое свойство: актуальность. Впрочем, свойство это было всегда особого рода. В узком кругу современных художников Беду называли «классиком»: все его акции были как-то связаны с некогда авангардным, а теперь давно уже ставшим азбучным искусством и выражали, как писал один продвинутый критик, «елеслышную в наше время хрустально-ностальгическую ноту тоски по недостижимой реальности».

Найти эту ноту было непросто.

В юности Боря неплохо рисовал и даже поступил в художественно-промышленное училище имени Серова учиться наоформителя. Однако творческую душу юного Мухина эта прагматичная профессия не грела. Ему хотелось писать пейзажи — с жаркими летними полднями, тучными коровами, прохладными речками и тенистыми березовыми рощами. Из него мог бы, пожалуй, получиться народный художник, певец колхозной деревни, но уже в конце второго курса на этом пути возникло серьезное препятствие: он познакомился с жизнью колхозной деревни.

Летом Мухин отправился на этюды в Псковскую область. Речки, рощи, бескрайние поля и чистые озера присутствовали здесь в изобилии, попадались даже коровы, но наряду с ними встречалось много такого, чего привычная Мухину живопись избегала. Все связанное не с природой, а с человеком было очень бедно и очень печально. Кого-нибудь другого эти наблюдения могли бы толкнуть на тернистый путь отраженияреальной действительности, но Боре судьба готовила иноебудущее.

Однажды, сидя в деревенском нужнике, в окружении гудящего облака мух, и глядя на сколоченную из неструганых досок, знакомую до мельчайших деталей дверь, он задумался, насколько то искусство, которым он занимается и которое громко величают реализмом, далеко от подлинной реальности. Вслед за этой критической мыслью явилась другая, уже философская: а является ли вообще реальность — ну хотя бы вот эти доски или эти мухи — предметом искусства? Затем пришла и третья, этическая: до чего же фатально, окончательно и непоправимо отличается и сама действительность, и мысль о ней от полотен, которые надо сначала намазать несъедобным маслом, а потом попытаться пристроить на выставку. Отчего все так устроено? И зачем? Не найдя никакого ответа, художник толкнул дверь — и вышел из сортира.

Той же ночью ему приснился вещий сон.

Господь Саваоф, похожий на декана факультета живописи Виктора Альбертовича, пожилой, бородатый и суровый, сидел за столом у себя в кабинете и смотрел на него исподлобья.

— Чем вы занимаетесь, Мухин? — спросил Саваоф.

— Картины пишу, — ответил студент и, подумав, добавил: — Прости, Господи.

— А ну-ка посмотрите на эту картину! — велел вдруг декан, ткнув пальцем в стену.

На картине две колхозницы в красных платках жали рожь.

— Что вы видите?

Борис присмотрелся — и вдруг почувствовал отвращение. То, что висело на стене, не было искусством.

— Я вижу тряпку, — ответил он, — грязную тряпку.

— Очень грязную?

— Очень. Она вся в засохшем масле.

Лицо декана посуровело еще больше. Он встал и вытянул руку:

— Изыди из кабинета моего!

Студент повернулся и, замирая от предчувствий, распахнул дверь. Гудящее изумрудное облако окутало его со всех сторон. На секунду Боре показалось, что он попал в основание радуги.

Он вытянул руку, и на ладонь ему села муха.

— Что ты видишь? — раздался голос позади него и в то же время как будто свыше.

— Мух твоих, Господи, — ответил художник, удивляясь тому, как гулко и спокойно звучат его слова.

— Что ты можешь сказать о них?

— У них изумрудные спины, прозрачные крылья и совершенная архитектура тела. Они прекрасны и странны, как все твои творения, Господи.

— А теперь слушай и запоминай! — загремел голос. — Никогда больше ты не должен касаться красок. Сегодня ты распахнул актуальную дверь. Иди и круши!

Несостоявшийся живописец сделал шаг вперед, не отрывая взгляда от собственной ладони. На ней по-прежнему неподвижно сидела зеленая муха. Боря поднес ее к лицу и растворился в ее фасеточных глазах.

Так умер пейзажист Борис Мухин и родился актуальный художник Беда Отмух.

Наутро он покинул деревню и сразу по приезде в город подал заявление об отчислении. Впереди ждала новая, неведомая жизнь.

Жизнь эта оказалась бурной. Начинал он действительно с мух, стараясь как можно лучше выполнить волю тех сил, которые направили его на путь истины. К тому же на самомизлете советского андеграунда пошла мода на Сальвадора Дали, Луиса Бунюэля и связанную с ними трупно-мушиную тематику. Чего только не делал Беда с мухами в те чудные предрассветные годы... Эх, да что теперь вспоминать!

А потом порвалась связь времен, лопнули путы соцреализма, сорвалась с цепи колесница современного искусства — и понеслась. Мух Беда вскоре забросил и лишь изредка вводил их в свои перформансы — ненавязчиво, мельком, где-нибудь на заднем плане, скорее в виде талисмана, чем по соображениям художественной необходимости. Так старые мастера, какие-нибудь там фламандцы, оставляли свой автопортрет в толпе пришедших послушать Христа.

Вершиной его карьеры стала выставка 2005 года, идея которой, как утверждали злобные зоилы, была украдена у великого Пьеро Мандзони. Называлась она так: «Полное собрание выделений художника за 2004 год». Базовые выделения были аккуратно разлиты и разложены в красивые разноцветные колбы и аптечные склянки, запаяны и расставлены в живописном беспорядке на полу галереи «Вражина». Стены украшали умеренно абстрактные полотна, названные по временам года. Три картины были сработаны из Бедюшиных ногтей («Весна»), волос («Лето») и подкрашенных желтой акварелью плевков («Осень»). Четвертую, самую выразительнуюкартину — «Зима» — Беда написал собственной кровью. Кровьон сначала сдал в донорский пункт, а потом явился туда в сопровождении корреспондентки журнала «Арт-Хау» и соскандалом добился возврата пробирки.

Сосудов с базовыми элементами набралось довольно много. Хранил их Мухин сначала дома, в коммунальной квартире, но когда сосед-сварщик привел милицейский наряд, да еще с нервной собакой, пришлось срочно эвакуироваться вместе со всем добром за город. Беда поселился в пустующем доме своего тогдашнего благодетеля и покровителя — хозяина «Вражины», легендарного куратора современного искусства Кондрата Синькина. Всю осень и начало зимы художник трудился не жалея сил, и результат оказался впечатляющим. Сразу после Нового года открылась выставка, обозначенная на афишах как «стопроцентно персональная».

Выстраивая экспозицию, Мухин остался верен своему имиджу классика. Он не стал отдавать все выставочное пространство образам современности, а решил сыграть на контрасте двух эпох в искусстве. Для этого Беда расставил по углам большого зала «Вражины» антикварные книжные шкафы, вкоторых переливалось синевой и золотом полное собрание сочинений Льва Толстого в девяноста томах. В центре он установил прилавок, на который водрузил подобранные на свалке рыночные весы с двумя чашами. Над прилавком высилась во всей своей рубенсовской красе Бедюшина муза и подруга Малаша Букина, завернутая в хламиду Фемиды, с деревянным мечом в руках и с повязкой на глазах. Посетители могли положить на правую чашу любое количество экспонатов по своему выбору и попробовать уравновесить их томом классика. Если кому-то это удавалось, то Фемида снимала повязку и, посмотрев на него с интересом, вручала ему муху в спичечном коробке.

В общем, все было сделано добротно: просто, выразительно, с серьезными затратами и глубоким месседжем. И поначалу дела шли хорошо: газеты сочились сарказмом, а народ валил валом. Но сразу после закрытия удача развернулась к художнику тылом. Беду не взяли на биеннале, и значит, целыйгод работы пропал зря. Причины были чисто конъюнктурные, не имевшие к искусству ни малейшего отношения. Куратор Синькин этого даже не скрывал. Он сказал, глядя куда-то в сторону от Беды и его выделений:

— Ты, старик, не обижайся, а лучше подумай головой. Из-за таких, как ты, наше искусство считают вторичным. То Мандзони, то Аккончи, то Нитш, то Бойс — одни кальки. Смотришь на твое дерьмо, и даже грустно становится. Думаешь: Господи, как все-таки отстала наша Россия! Лет на сорок, не меньше. Да ты сам-то хоть понимаешь, что ты отстой?

Мухин не отвечал. Потупив взор, он медленно считал про себя до тридцати трех — числа своих лет. Не дождавшись ответа, Кондрат подошел поближе, навел свои голубые глаза на художника и добавил тихо, но так, что было слышно по всей галерее:

— Вот что я тебе скажу, Беда. Становись современным! Слышишь ты меня или нет? Современным, твою мать, становись, пока не поздно. Нюху моему верь: пропадешь ты со своей классикой. Совсем пропадешь, ни гроша тебе никто больше не даст.

Становиться современным Беде совсем не хотелось. В тот момент его больше всего подмывало двинуть Синькину по морде деревянным мечом Фемиды. Но он сдержался. Подобные жесты устарели так давно, что арт-общественность просто ничего бы не поняла. Он промолчал и затаил обиду.

С этой минуты все покатилось под гору. Проекты лопались один за другим, а Мухин злился, худел и на глазах терял актуальность.

Последняя его попытка вернуть себе доброе имя называлась «Стояк». Посетителям «Вражины» было предложено открутить гаечным ключом заевший болт на приделанной к туалетному бачку трубе, чтобы оросить шампанским точную копию писсуара Марселя Дюшана. Сразу после извержения шампанское разрешалось вылакать, но только при помощи рта, не пользуясь никакой посудой. Месседж акции был одновременно и ностальгический, и ехидный: отдавая поклон великому провокатору, Беда тем же жестом наглядно демонстрировал свинскую, корытную и продажную сущность наследников маэстро. Чтобы эта мысль стала предельно ясна, он заготовил сюрприз: в момент распития из динамиков должно было грянуть оглушительное хоровое хрюканье. Фонограмму Мухин записал лично, посетив те самые места, где на него в юности снизошло озарение. Ему хотелось, чтобы свиней было не меньше пятидесяти, но удалось собрать всего десяток: деревня совсем сдала за эти годы.

И кто бы мог подумать — эта искрометная, с огоньком, придумка сорвалась из-за сущей ерунды. Дегенератам-посетителям оказалось просто не под силу отвернуть проклятый болт. Конечно, в неорошаемости Дюшана тоже читался некий художественный смысл, и даже высокий, но... В общем, пришлось вызывать сантехника и сливать акцию. Шампанское вычерпали принесенными с собой пластиковыми стаканчиками бутербродные журналисты, стояк с писсуаром прибрал для своих нужд водопроводчик, а Беда, погоревав с недельку, отправился куда глаза глядят на поиски вдохновения. Худой и бледный, как голодающий Дракула, он блуждал по московским и питерским выставкам, пытаясь нащупать тот самыйрадикальный, самый небывалый, самый самоотверженный жест, который разом вынесет имя Беды Отмуха на поверхность сознания воротил актуального искусства.

И вдруг — это произошло в Мраморном дворце, на выставке «Шедевры из частных коллекций» — в Бедюшином мозгу что-то щелкнуло и начало тихо потрескивать. Но что же там теплилось, что? Вот это он и пытался сейчас понять.

— Трахнуть? — продолжал мучиться художник, глядя в глаза арлезианке. — Эй, Беда, с ума-то не сходи. Но что же тогда? А вот что — дерьмом вымазать и мух напустить! Хм. А может, не дерьмом? Может, медом? Это, конечно, не так радикально, как дерьмом, но ведь тоже понятно — в принципе. Мол, налипли вы тут на буржуазное искусство, как мухи на мед. Эвфемизм называется. За эвфемизм три месяца дадут по хулиганке. А что, неплохо! Хотя это, конечно, совсем не то, что дерьмом. Критики рожи сморщат. Где, спросят, твоя патетика, где твоя энергетика, таков ли ты был в молодые годы? Да, правы вы, милые, правы, но и меня поймите: за дерьмо-то не меньше года! А за мед можно и на условный закосить.

Беда приободрился, подтянул свои красные штаны и принялся обдумывать детали.

— А что? Технически реально. Значит, так. Мед разбодяжить, залить в клизму. Мух у меня еще осталось немного. В правом рукаве прячу клизму, в левом — мухосброс из проекта «Дали за рубли». И все, выхожу на дело. В левом рукаве мухи, в правом клизма, главное не перепутать. И — быстро, энергично, без лишних слов: правой! левой! Разворот, фото на фоне акции, а потом падать на пол, биться и обозначать протест. И еще: когда потащат на выход, оставлять на паркете след пожирнее. В штаны пакет положить бумажный с тем же медом. А мухи подтянутся, они меня никогда не подводили. Вроде есть концепция, да? Простенько, правда...

Арлезианка смотрела на Беду брезгливо, словно желая сказать ему: «Рыло ты неумытое...»

— А ты — шедевр модернизма, — вслух ответил ей художник.

Повернулся к дуре спиной и перешел к «Испанке» Гончаровой.

Толстый небритый смотритель, скучавший на стуле у дальних дверей, проводил взглядом длинную фигуру в красных штанах и широко зевнул, даже не пытаясь прикрыть рот ладошкой.

«Ишь ты, пасть какая, — подумал Беда. — Ну ничего, этохорошо. Ты зевай, милый, зевай. Зевай пошире, а у нас все получится. Не может не получиться. Мы еще повоюем! Мы еще поглядим, кто там пропадет со своей классикой!»

Он погрозил воображаемому Синькину кулаком и решительно двинулся к выходу. Уже в дверях еще раз покосился на сонного цербера буржуазной культуры.

И вдруг встал как вкопанный.

Медленно повернулся и подошел поближе к дремлющему толстяку.

— Не может быть... — прошептал Беда, всматриваясь в обрюзгшее лицо.

Но зрение не обманывало. На смотрительском стуле мирно посапывал его старый боевой товарищ, живая легенда московского акционизма Валя Пикус. Как же он изменился!

— Валик, ау! — тихо позвал Мухин. — Не спи, милый, Ван Гога попрут.

Смотритель вздрогнул и выпучил на него красные глаза.

Беда широко распахнул объятья:

— Валька! Брат! Сколько лет! Ну, чего уставился? Не узнаешь, что ли? Я это, Бедюха. Ну!.. Обниматься давай!

Однако Валя, вместо того чтобы обнять товарища, вдруг засопел, как еж, и вскочил. Тяжело переваливаясь, он подбежал к «Арлезианке» и прикрыл ее своей широкой спиной.

— Не подходи! — взвизгнул он. — Не смей, слышишь! Не подходи к искусству, Беда! Винсентом тебя заклинаю!

— Кем-кем? — изумился Мухин. — Валька, да ты чего?

Глава 2

Красное и черное

Валя Пикус был актуальный художник поневоле. Не жажда славы, не авантюризм и не врожденный протестный потенциал заставляли его регулярно совершать поступки, которые милиция квалифицировала как мелкое хулиганство, а продвинутая арт-критика приветствовала как новое слово в искусстве перформанса. Причина была куда печальнее. Дело в том, что Валя с раннего детства страдал так называемым синдромом Стендаля — довольно редким заболеванием, которое встречается только у остро чувствующих красоту людей. Этот проклятый комплекс назвали в честь французского писателя, автора романа «Красное и черное», с которым якобы случился обморок при виде фресок Джотто. Валин случай был куда тяжелее: у него обмороками дело никогда не ограничивалось, а приступ мог начаться не только от итальянской Мадонны, но даже от отечественного протодьякона с красным носом, если его нарисовал Илья Ефимыч Репин.

Стендалевский комплекс обнаружился у Вали в три года, как гениальность у Моцарта. Однажды Валин папа, старший инженер с художественными запросами, принес домой купленную в комиссионке картину без подписи. На ней была изображена залитая солнцем поляна в березовой роще.

Картину рассматривали всей семьей.

— Сколько воздуха! — выдохнула мама.

— Пленэра, — солидно поправил папа.

— А березки-то как живые, — осторожно сказала мама.

— Школа Куинджи, — кратко пояснил папа.

— И куда мы ее повесим? — вздохнув, спросила мама.

Папа прошелся с картиной в руках по квартире, примериваясь к пустым местам на стенах, и остановился возле супружеского ложа.

— Сюда! — решил он. — Тащи гвозди!

Как только глава семьи водрузил картину над кроватью и выровнял ее по рисунку обоев, в родительскую спальню влетел маленький Валик. Радостно вереща, он бросился к отцу. Папа подхватил его, поцеловал, а затем поднес вплотную к картине.

— Смотри, Валечка, что это?

Валя не ответил. Не отрываясь, как завороженный, он вглядывался в солнечную лужайку.

— Березки, — принялся объяснять папа. — Как на даче у нас, помнишь? А за березками — зайчики спрятались. И мишки. Вот такие...

И папа зарычал — довольно убедительно для инженерно-технического работника. Валик задрожал. Лицо его исказилось страданием.

— Не пугай ребенка, — сердито сказала мама, отбирая Валю. — Нет там никаких мишек, Валечка, не бойся. Мишки у Шишкина, а это школа Куинджи.

Но ребенок не слушал. Он вывернулся из маминых рук, взобрался на кровать и уткнулся носом в полотно, будто пытаясь что-то разглядеть на лужайке. Потом повернулся к родителям. В глазах у него стояли слезы.

— Фыфкин, — сказал Валя и вдруг мелко пукнул.

С тех пор все и пошло.

Попав в помещение, где висело или стояло произведение искусства, Валя сразу начинал мелко дрожать, бормотать бессвязные слова, а потом стремительно совершал перформанс. Все картины из папиной коллекции пришлось убрать на антресоли. От уроков рисования — сначала в детском саду, а потом в школе — его освободили по состоянию здоровья. Доктора считали, что комплекс неизлечим, и предписывали строгую изоляцию от мирового культурного наследия. Никаких музеев, никаких театров, никаких передач «Выставка Буратино» по телевизору. Впрочем, один психотерапевт, который придерживался метода лечения подобного подобным, попробовал заставить Валю рисовать. Эффект оказался ошеломляющим. Мальчик не смог изобразить ни маму, ни папу, ни даже кошку задом, но зато из-под его танцующей кисточки стали одна за другой вылетать абстракции такой экспрессивной силы, что им позавидовал бы сам Джексон Поллок. Однако ни родители, ни доктор про Поллока никогда не слышали. Они страшно испугались разноцветной мазни и навсегда отобрали у Вали краски.

Врачи утверждали, что содержание картины при Валиной болезни совершенно не важно. Однако сначала сам подросший Валя, а позже и заинтересовавшиеся им лица подметили определенную корреляцию между жанром произведения искусства и реакцией на него Валиного подсознания. Морские виды вызывали у него непроизвольное мочеиспускание, жанровые сценки — тошноту и рвоту, от пейзажной живописи волосы его поднимались дыбом, — и все это на фоне слезоотделения, икоты и сильнейшей дрожи. От этих трех проявлений чувств Валя не мог удержаться при виде любого полотна, сделанного рукой мастера. А вот репродукции и копии, даже самые точные, таких сильных эмоций не вызывали — от них он лишь слегка подрагивал. Что же касается абстракций, то к ним Валя оставался равнодушен. Но самое странное в этой болезни было то, что все актуальные шедевры, изготовленные с начала шестидесятых годов и до сего дня, вызывали у Валиного организма прямо противоположную, антистендалевскую реакцию: от них ему становилось спокойно и тепло.

В школе Валя учился без всякого интереса: в учебниках было слишком много противных иллюстраций — и к моменту выпуска совершенно не представлял, что будет делать дальше. А между тем пришла пора задуматься об этом всерьез. Папа с мамой были немолоды и накануне больших перемен вышли на пенсию. Как только грянула эпоха первоначального накопления, родительские сбережения бесследно испарились. Жить стало не на что, семье грозил голод, пришлось продавать картины. Тяжко вздыхая, папа полез на антресоли, извлек оттуда покрытую пылью поляну в березовой роще и повлекся в антикварный магазин. Надо ли говорить, что купленная пятнадцать лет назад картина без подписи — та самая, пробудившая в Вале дремлющего Стендаля, — была опознана экспертами как этюд кисти Ивана Иваныча Шишкина. Вернувшись из магазина со сказочной суммой в пятьсот долларов, папа призвал к себе сына и, задумчиво глядя на него, спросил:

— Сынок, а ты не хочешь прогуляться тут... ну, в одно место? Картинки посмотреть.

— Да ты что?! — ужаснулась мама. — Ты смерти ему желаешь?

— Нет, — ответил папа, — хочу только одну вещь выяснить. Мы ненадолго.

Валя совсем не желал смотреть картинки. Но во взгляде отца была такая смесь страха перед судьбой и надежды на лучшую жизнь, что он молча кивнул.

Антикварным магазином «Бронзовый век» владел Иосиф Бурмистров, трижды судимый при советской власти за распыление национального художественного достояния. Впрочем, к описываемому моменту никто не признал бы в нем рецидивиста. Это был добродушный лысенький толстячок с поросячьими глазками. К старым мастерам Иосиф относился как к своим благодетелям и всегда называл их по имени-отчеству.

Рассказ о чудо-ребенке он выслушал недоверчиво, но тем не менее выставил на стол небольшую картинку для эксперимента.

— Вот, — сказал Иосиф, — знакомьтесь. Илья Ефимыч. Со справкой.

На картине две бабы в платках жали рожь. Валя спокойно изучал ее минуту-другую. На лице его ничего не менялось, только пальцы чуть подрагивали.

— Она не настоящая, — сказал он наконец. — Это не Репин.

— Да что ты такое говоришь, мальчик?! — подскочил на месте Иосиф. — Это самый настоящий Илья Ефимыч. Я же объясняю — у нас справка есть. Из-за этой картины уже трех старух убили, а ты говоришь — не Репин.

Валя не стал спорить. Он поднялся и молча прошелся по залу, осматривая висевшие на стенах полотна. Пару раз останавливался и вздрагивал, а в самом дальнем углу вдруг застыл и, уткнувшись носом в холст, принялся разглядывать совсем непритязательный этюд. На нем на фоне заката легкими ударами кисти был намечен могучий дуб.

Валины губы скривились.

— Фыфкин, — произнес он совсем по-детски и мелко пукнул.

Через неделю Бурмистров, собрав консилиум из трех докторов искусствоведения, получил заключение о фальшивом Репине и о настоящем «Фыфкине». А еще через день, к радости папы и страшному огорчению мамы, Валя был приглашен в «Бронзовый век» на высокооплачиваемую должность эксперта-оценщика.

Вскоре его имя уже гремело по всему арт-рынку. Антикварные барыги, не доверяя спецам из больших музеев, потащили к нему новые приобретения.

— Валька фальшак носом чует, — говорили они.

И Валя обреченно поворачивал свой чувствительный нос к очередной поляне в сосновом лесу или девушке, освещенной солнцем, уже чувствуя подступающие спазмы. К счастью, по мере роста ажиотажного спроса на подписанные славными именами березовые рощи ему приходилось все реже дрожать и плакать: океан подделок заливал арт-бизнес. Но с другой стороны, чем больше становилось фальшивок, тем выше поднимались акции Пикуса. «Валькина дрожь» на антикварном рынке считалась вершиной экспертизы и ценилась выше, чем печать Третьяковки или Грабаря.

Материальное положение семьи значительно улучшилось, однако долго такая жизнь продолжаться не могла. Экспертная работа губила Валин организм. Это был путь в никуда. Толстенький, флегматичный и добродушный от природы, Валя исхудал и утратил сон. По ночам его мучили кошмары. То ему чудилось бурное, подсвеченное закатным солнцем море кисти Ивана Константиныча, а среди моря — он сам, нахлебавшийся соленой воды, из последних сил цепляющийся за обломок баржи, с которой на него злобно скалились рожи бурлаков с картины вездесущего Ильи Ефимыча. А то три богатыря кисти Виктора Михалыча высматривали его, Валю, посреди совершенно голой степи. Но хуже всего было вступать каждую ночь в неравный брак с пожилым тайным советником, плодом вдохновений передвижника Пукирева. Как только вся эта нечисть устремлялась на мирно посапывающего Валю, он начинал судорожно перебирать конечностями и неистово лягаться, но никогда при этом не просыпался. Утром вставал с чугунной головой и уныло плелся в «Бронзовый век» навстречу новым мучительным открытиям.

Где-то через год Валя окончательно понял, что от русской классики он может протянуть ноги, причем очень скоро. Нужен был сильный антидот — но какой именно и где его взять, он понятия не имел. Оставалось уповать на судьбу. И судьба смилостивилась над Валентином Пикусом. Когда Вале сделалось совсем невмоготу, в его жизнь нежданно-негаданно, как летучая золотая рыбка из тихого омута, впорхнул легендарный куратор современного искусства Кондрат Синькин. Каким ветром этого буревестника будущего занесло в «Бронзовый век» — так и осталось тайной. Видимо, параллельные миры старого и нового искусства все-таки иногда пересекались.

Однажды, в обычный зимний день, ближе к закрытию, дверь антикварного полуподвала распахнулась, и вместе с облаком пара в магазин ввалился дородный добрый молодец в бекеше. Вале он показался похожим на похмельного золотоискателя из рассказов Джека Лондона, который зачем-то нацепил на нос круглые очки Джона Леннона.

Протерев окуляры, старатель с кислой миной оглядел товар в шкафах и на стенах, а потом уставил свои голубые глаза на оценщика. Магазин был маленький, и процедура экспертизы проходила прямо на людях. Как раз в этот момент Валю вовсю корчило от этюда в багровых тонах, на котором неизвестный мастер конца девятнадцатого века изобразил церковь, кабак и темную крестьянскую массу. Иосиф Бурмистров сидел рядом и внимательно следил за Валиными гримасами.

Синькин понаблюдал с полминуты за Валей, слегка пощупал глазом Бурмистрова, еще раз оглядел стены, а потом громко спросил:

— Слышь, хозяин, а почем у тебя вон та художественная ценность?

И кивнул на крошечную картинку в массивной золотой раме — ту самую, которую Валя забраковал в день своего появления в магазине.

— Илья Ефимыч? Три тыщи баксов, — с готовностью ответил Иосиф. — Со справкой этюдик-то. Сам Илья Ефимыч.

— А ножик вон тот почем?

— Дамасский кинжал? Триста.

— Держи три сто! — сказал Кондрат, извлекая из недр бекеши увесистый бумажник.

Хозяин открыл было рот, чтобы произнести: «Двести долларов», но, встретив взгляд незнакомца, почему-то осекся и молча пошел за стремянкой.

Золотоискатель отсчитал деньги, скинул бекешу прямо на пол, цапнул картину из рук продавца, грубо выдрал холст из рамы — и шлепнул его на стол перед Валей. Рядом тяжело лег дамасский кинжал.

Валя взглянул на знакомый этюд и закрыл глаза. Из-под его ресниц показались слезы. Он, конечно, знал, что это не Репин, — ему было просто стыдно за Бурмистрова.

— Ты, Валик, душу свою не прячь, — проникновенно сказал незнакомец. — А лучше делай, что я скажу. Бери кинжал и режь его, к хренам собачьим.

— Как? — изумился Валя.

— Да ты что?! Вандал! — заверещал Иосиф. — Это же Илья Ефимыч!

— А ты молчи, крыса, — не поворачивая головы, спокойно ответил куратор. — Вещь не твоя. Ты не бойся, Валька, режь его, гада!

Голубые глаза глядели прямо в Валину душу. Они обещали спасение. Дрожащей рукой эксперт ухватил кинжал — и спустя минуту на клочки холста хлынули совсем другие слезы — слезы облегчения.

С этого момента начался отсчет новой жизни. В тот же вечер, сидя в арт-кафе «Кетчуп и яйца», пьяный и счастливый, Валя согласился поступить на службу в синькинскую галерею.

Кондрат в то время осваивал новые формы презентации своих подопечных. Кустарные методы, когда отдельно взятый художник производил какой-нибудь художественный жест перед группой таких же, как он, художников, уходили в прошлое. К тому же выпросить у фондов денег на спектакль или гала-концерт становилось куда легче, чем на единичное деструктивное действие. Синькин, всегда державший нос чуть впереди прогресса, оказался первым, кто вывел искусство перформанса на промышленные рельсы. Его галерея превратилась в постоянно действующую антрепризу с режиссером, билетной кассой, буфетом и фотографиями звезд в фойе.

Во время достопамятной встречи в «Кетчупе» был подписан и скреплен печатью контракт, в соответствии с которым каждую последнюю субботу месяца Валя обязывался бить во «Вражине» старинные вазы.

Его номер всегда шел первым и задавал тон всему представлению. После увертюры, исполняемой в полной темноте, вспыхивал малиновый свет, и на фоне задника с черным квадратом на авансцену выходил зажмурившийся Валя с двумя вазами: одной — антикварной фарфоровой, а другой — ночной никелированной. Широко распахнув глаза, он любовался севром или мейсеном, проводил по нему рукой, вытирал слезы, сморкался, дрожал. Зал затаив дыхание следил за невиданной гаммой чувств, пробегавшей по лицу артиста. Потом, дойдя до кондиции, Валя лупил железным горшком по фарфоровому и с блаженной улыбкой усаживался на оставшийся целым предмет. В эту секунду его мокрое лицо излучало такое неизбывное счастье, такое безграничное приятие мира, что в животах весьма разношерстных зрителей неизменно поднималась теплая ответная волна. Иногда Синькин менял вазы на бюсты греческих богов и философов, а ночной горшок — на старинную кочергу или импортную бейсбольную биту, но суть оставалась прежней. После Валиного разогрева второй номер программы всегда шел на ура. Им, кстати, часто бывал Беда со своими дрессированными мухами.

Пристроившись к делу, бывший эксперт воспрял духом. Актуальное искусство оказалось настоящей панацеей от Стендаля. Расколотив очередное кашпо или врезав кочергой какому-нибудь Эмпедоклу, Валя мог пару недель спокойно смотреть не только на Шишкина, но даже на Айвазовского, от одной фамилии которого у него раньше начиналась морская болезнь.

Нашлось и красивое название для нового течения в современном искусстве: «репродуктивный вандализм». Синькин уже всерьез подумывал о том, чтобы раскрутить арт-группу с Валей во главе, назвав ее «Репродуктивные вандалы» (или ван-даммы — тут надо было покумекать над западной конъюнктурой и контекстом), но неожиданно обнаружилось, что тихий Валя был против.

— Синя, я никого в это дело впутывать не буду, — сказал он, стараясь не глядеть в голубые глаза благодетеля. — Мне Бог, может, и простит по моей болезни, а другим это грех.

Кондрат сперва изумился, но потом прикинул расклад, принял во внимание все Валины изъяны — а их по пиар-понятиям было немало: отсутствие лидерских качеств и внятной программы, полная неспособность к саморекламе, кроткий нрав, пухлое лицо, — и решил, что бог с ним, блаженным. А когдапрошло означенное в контракте время, Пикус и вовсе стал казаться куратору сыгранной картой. Однообразные перформансы приелись зрителям, и к тому же Валина борьба со Стендалем влетала галерее в копеечку. Приходилось ежемесячноприкупать антикварное барахло, а оно дорожало день ото дня. А когда в середине двухтысячных наметилась смена культурной парадигмы и дела у «Вражины» пошли гораздо тише, нерентабельный Валя был уволен.

Синькин объявил о разрыве контракта с присущей ему игривой замысловатостью:

— Старик, ты исчерпал свой ресурс, — сказал он. — Ты знаешь, что такое ресурс? Не знаешь. Это слово новое, его пока мало кто знает. Видишь, ты и здесь впереди: люди еще и слова «ресурс» не выучили, а ты его уже исчерпал.

К удивлению Кондрата, Валя не стал ни расспрашивать про ресурс, ни уверять, что еще пригодится, ни плакать, ни жаловаться, ни просить. Он только улыбнулся — широко и счастливо. Синькин даже головой покачал, дивясь людской неблагодарности, но отпустил художника с миром.

Среди причин той ясной, ничем не замутненной радости, с которой Пикус покидал синькинское предприятие, было одно немаловажное обстоятельство. С самого начала работы во «Вражине» у Вали обнаружилась склонность к ожирению. После каждой акции его организм откладывал граммов двадцать чистого жира и утрачивал такое же количество энергии.Бедняга раздувался физически и сдувался духовно. А поскольку акции шли одна за другой, то к концу замечательного десятилетия современного искусства Валя рисковал превратиться в грузного и грустного аутиста.

Поэтому, когда Синькин объявил ему про исчерпанный ресурс, Валя вздохнул свободно. Оставался лишь вопрос, что делать дальше. Родителей уже не было на свете — они не пережили новой карьеры сына. О том, чтобы вернуться в «Бронзовый век», Валя не мог даже подумать без содрогания. Ему хотелось только одного: раз и навсегда порвать со всяким искусством — и с классическим, и особенно с современным. Правда, кроме собственного отношения к искусству, он ничего производить не умел, но лучше было стать нищим, чем окончательно угробить свой организм. Так и вышло: он стал нищим.

Будущая жена подобрала Валю, когда он просил милостыню неподалеку от статуи Петра Первого работы Церетели — самого спокойного для него места в Москве. Звали эту удивительную девушку Галей, и она несомненно заслуживает отдельного рассказа. А пока вернемся на выставку шедевров из частных коллекций.

Глава 3

Проблемы грантососания

— Винсентом! — твердо ответил смотритель.

— Каким еще Винсентом? — вытаращился на него Беда. — Ван Гогом, что ли? Валька, да ты в себе?

Мухин был изумлен до глубины души. Мелькнула даже мысль, что этот толстячок — вовсе не его друг Валя, которого раньше выворачивало наизнанку от одного вида жизнелюбивых подсолнухов, а украденный в детстве Валин брат-близнец. Но нет: друг был самый настоящий, хотя и чуть обрюзгший.

— Ты что дурочку валяешь, а? — строго спросил Беда. — Ван Гог — это художник. Он картины писал. Картины! Понимаешь ты или нет: кар-ти-ны.

— Это не картины, это свет, — тихо, но твердо ответил Пикус.

Беда машинально взглянул на самое светлое пятно в зале — арлезианку, и ему показалось, что стерва подмигнула.

— Пукис! Ты что, просветлел?

— Послушай, Боря, — мирно сказал смотритель. — Во-первых, кончай обзываться. А во-вторых, отойди подальше от искусства — тогда и поговорим.

Мухин пожал плечами и отошел к дальним дверям. Там он крепко уселся на Валин стул и сказал:

— Ну.

Пикус осторожно приблизился и встал со стороны картины — так, чтобы в случае опасности успеть преградить путь вандалу.

— Да не бойся ты, дурачок, — успокоил его Беда. — Ничего твоему Винсенту не будет. Забыл, как публичная акция делается? Информационная поддержка нужна, журналисты, камеры. На Западе адвокат, у нас ментам отстегнуть заранее, чтобы копытами не били. Вспомнил?

Однако эти слова Валю, похоже, не убедили. Он перевалился чуть ближе и драматическим шепотом произнес:

— Борис, что ты задумал? Признавайся!

— Да ничего, — пожал плечами Беда. — Пошел пройтись по музею, кореша встретил, обрадовался. А тут на тебе: выясняется, что он от Ван Гога просветлел.

— Винсента ты не тронь! И знай: пока я здесь сижу, ничего у тебя не выйдет.

Беда махнул рукой и устало сказал:

— Ладно, не бойся. Раз такое дело, значит не быть перфу. Последнюю надежду ты мне обломал...

Валя поглядел на сгорбившегося Мухина и только сейчас заметил, что тот сильно постарел. При верхнем дневном свете были ясно видны и пегие виски, и морщины у глаз. Вале захотелось сказать другу что-нибудь теплое, но тут прозвенел звонок и женский голос объявил на трех языках, что музей закрывается.

— Ну вот, конец твоему смотрению, — поднял голову Беда. — Слушай, а пойдем выпьем! Самое время сейчас!

— Нет-нет, я не могу, — замотал головой Валя. — Меня жена ждет.

— Жена-а? — изумился Мухин. — У тебя что, жена есть?

— А вот представь себе. Жена, Галя. У меня. Есть.

— Да что ты говоришь? Ну тогда точно надо выпить. Слушай, старый, а ну кончай! Ты тут главный орган восприятия отсидел, протрясти его нужно. Делай, что тебе говорят!

Валя хотел обидеться, но взглянул на седые виски и измученное лицо Беды, вздохнул и послушно поплелся за ним следом.

Полуподвальное арт-кафе «Кетчуп и яйца» располагалось в переулке в двух шагах от музея. Интерьер был выдержан в стиле ностальгического минимализма и воспроизводил почти утраченную за годы буржуазного процветания субкультуру рюмочных. К вечеру сюда подтягивалось множество деятелей местного андеграунда. Всех их Беда отлично знал: с каждым что-то было вместе выпито, сожжено, перевернуто или разбито. Однако на этот раз он пересек небольшой зал молча, не обращая внимания на оклики. В последние годы Беда делил завсегдатаев «Яиц» на иуд и чертей, причем в его сознании эти категории легко пересекались. Валя следовал за долговязой фигурой на почтительном расстоянии, как оруженосец.

Приятели заняли столик в дальнем углу и заказали пол-литра, пиво и фисташки.

Через полчаса Мухин уже приканчивал третью кружку. Он подливал водку в пиво, отхлебывал, морщился и говорил с тоской:

— Никому-то теперь, Валька, наше искусство не нужно. Задолбали мы всех, кто мог денег дать. Восемьдесят процентов коллекционеров уехало.

— Куда уехало?

— А туда, где нас не коллекционируют.

— А гранты?

— Вспомнила бабка, как к Соросу ходила! На текущем этапе развития отечественного грантососания, Валик, мы имеем полный ахтунг на всех фронтах. Старые источники иссякли, мода прошла, скандалы игнорируют, в Европе воротят нос. Осталось два варианта: либо ты присасываешься где-нибудь к местному бюджету, либо тебя ждет финансовый паралич и смерть под забором.

Беда залпом осушил кружку и смолк.

— Эх, уехать бы отсюда к черту... — вздохнул он чуть погодя.

Глаза его увлажнились.

— Да куда ты уедешь-то? — по-бабьи подперев щеку рукой, посочувствовал Валя. — Сам же говоришь: Европу мы задолбали.

— Не знаю. Подальше куда-нибудь. На самый край земли. В Бразилию.

— Это еще зачем — в Бразилию?

— А говорят, там на Амазонке водится пятнадцатиметровая джоконда.

— Бедюха, да ты пьян!

— Нет еще.

— Ну и что ты с ней делать будешь?

— Не знаю. Усы пририсую.

— Нет, Борька, все-таки ты безнадежен, — грустно покачал головой Валя.

— А может, мне на природу переключиться? — встрепенулся Беда. — Вон «вопряки» сожгли березовую рощу и сразу в гору пошли. Это, правда, еще при старом режиме было. Эх, какое время ушло!

Услышав слова «березовая роща», Валя вздрогнул и чуть не протрезвел. Перед его внутренним взором заплясали солнечные пятна, и из них сам собой сложился этюд школы Куинджи. Он встряхнулся и спросил, отставляя кружку:

— Боря, давай поговорим серьезно: что ты собираешься делать?

— Не знаю. Думал вот мадам медом накормить, а теперьвыходит, что нельзя, раз ее мой кореш сторожит. Да ты не бойся, Валька, я про музей уже даже не думаю. Я не из тех, кто товарищу гадит!

Последние слова Беда произнес громко, чтобы услышалихудожники за соседним столиком. Те замолчали и обернулись.

— Бедюха, ты чего, гадить перестал? — весело прищурился один из них, большой и волосатый.

— А как же искусство? — подхватил другой, маленький и лысый.

Остальные заржали.

Беда ничего не ответил. Он повернулся к ним спиной и сказал Вале:

— Черти. Наплевать на них. Хотя знаешь что... Вот смотрю я на их рожи актуальные, и чем больше смотрю, тембольше думаю: а может, мне вообще того... картину написать? С коровами... С речкой...

— А сумеешь?

— Умел когда-то.

— То-то что когда-то. А теперь ты современный художник. Значит, только голову в коровью жопу засунуть можешь, больше ничего.

— Это верно.

Помолчали.

— Ну а ты-то сам как? — спросил наконец Беда. — Научился чему-нибудь? Профессию приобрел?

— Нет, ничего не приобрел. Зато я Стендаля почти победил. Мне теперь свет во тьме светит.

— Это как?

— А так. Я теперь горний свет вижу. Иногда.

— Я бывал в горах, — кивнул Беда и добавил, чуть поморщившись: — Красиво там...

— Не горный свет, Боря, а горний. Гор-ний, понимаешь? — поднял палец Валя. — Он во тьме светит, и нарисовать его никак нельзя.

— Ну и слава богу, не рисуй, тебе вредно. А вообще-то, это ты правильно со светом... Эх, уехать бы отсюда к черту...

Снова помолчали.

— А как там наши? — сменил тему Валя. — Кондрат Евсеича давно видел?

— Кондрашку я видал в гробу, — мрачно ответил Мухин.

— Не понял. Он что, сам теперь выступает?

— Нет, это я в переносном смысле. Обиды у меня на него накопились. Да и вообще не по пути мне с Кондрат Евсеичем. Я тебе вот что скажу... Только ты никому, слышишь? — Беда придвинулся поближе и горячо зашептал Вале на ухо: — Снится он мне почти каждый день. И чем чаще снится, тем больше мне кажется, что это от него все зло. И в искусстве, и в жизни, понимаешь?

— Понимаю, — серьезно ответил Валя.

Мухин отодвинулся от него, хлебнул ерша и сказал уже обычным голосом:

— Зовет к себе, между прочим. Приглашение прислал.

Он покопался в кармане красных штанов и вытащил помятый конверт.

— На, погляди!

Валя разгладил конверт и удивленно покачал головой: правый верхний угол украшал важный герб в виде какого-то геральдического зверя. Внутри оказалось еще интересней. На официальном бланке губернатора Прыжовского края за подписью и печатью было написано приглашение: уважаемого Бориса Васильевича звали принять участие в «КУЛЬТУРИАДЕ» — летнем фестивале искусств.

— Да, неслабо, — сказал Валя, возвращая письмо. — Губернаторы ему пишут... А наш-то тут при чем?

— А при том, что кормится он там. Синькин у этого губернатора теперь вроде серого кардинала.

Валя поглядел на конверт и спросил:

— Прыжовск... Это на Урале, кажется?

— А хрен его знает. Где-то там. Короче, слушай, какая тут история...

И Беда рассказал Вале про то, как Кондрат Синькин стал серым кардиналом.

Все началось с того, что в Прыжовский край был назначен губернатором Андрей Борисович Детка. Происходил новый руководитель из так называемых американистов, то есть из тех выпускников Краснознаменного института имени Андропова, которые несли службу на самом дальнем и самом ответственном из всех невидимых фронтов — за океаном. Детка выполнял задания родины почти четверть века и за это время сменил немало личин и прикрытий. Последние десять лет он проживал в Нью-Йорке под именем А. Б. Сигала, художника-эмигранта из России (еще с эпохи Рудольфа Абеля у нелегалов сохранялось поверье, что легенда «художника» приносит разведчику удачу). Перемены на родине мало меняли порядок прохождения службы Андрея Борисыча. Год за годом он вербовал агентов, добывал информацию, потихоньку рос в звании и при этом все крепче укоренялся в заграничной жизни, так что начал уже ощущать моральную готовность умереть на чужбине — желательно где-нибудь в районе Центрального парка. Однако судьба распорядилась иначе: в середине двухтысячных его внезапно отозвали. Отчего это произошло, так никто доподлинно и не узнал. История провала Детки не сделалась достоянием прессы, а причины прекращения миссии, разумеется, никому объяснять не стали. Впрочем, среди коллег бродили кое-какие версии, и одна из них даже получила потом широкое распространение. Говорили, что на самом деле никакого провала не было, просто карьеру подполковника подкосил нелепый случай. У него на носу вдруг выросла большая красная блямба. С медицинской точки зрения родинка серьезной опасности не представляла, но в профессиональном отношении это был полный крах. Шпионить с такой приметой на лице было все равно что летать без рук, ног и вестибулярного аппарата. Некоторое время Андрей Борисыч героически продолжал нести службу (говорили, что, встречаясь с агентурой, он надевал накладной нос), но в конце концов скрепя сердце попросил об отставке.

Вскоре после возвращения в Россию Детка был введен в совет директоров Калиево-Марганцевого банка. В коридорах власти шептались, что причиной столь стремительного взлета стала все та же блямба на носу: якобы из-за нее верховный ангел-хранитель отставных подполковников заметил Андрея Борисыча, запомнил его и буркнул: «А этого, с бородавкой, поставьте на марганец».

Старт был многообещающим, но дальше все пошло вкривь и вкось. Вместо того чтобы спокойно сидеть в совете и, как положено опытному агенту, держать рот закрытым, а глаза прищуренными, оторвавшийся от реальности американист стал регулярно озвучивать планы, как нам догнать Америку. Директора на заседаниях совета слушали его молча, с непроницаемыми лицами, но, выйдя из зала, мотали головами, крутили пальцами у виска и разводили руками. Однако выхода не было. Пришло время, когда выгнать заслуженного чекиста только за то, что он ничего не знает и не умеет, стало никак невозможно. Зато жаловаться пока дозволялось, и жалобы на Детку поднимались в высокие сферы равномерно и непрерывно, как дым от костра в хорошую погоду. В конце концов у ангелов-хранителей лопнуло терпение, и они решили убрать инициативного подполковника подальше от кремлевских звезд. Говорят, что с вопросом «куда?» рискнули обратиться к верховному ангелу, и тот снова буркнул, на этот раз раздраженно: «Я же сказал — на марганец». Помощники почесали затылки и выделили Детке для экспериментов некогда богатый полезными ископаемыми, а ныне полностью выработанный и депрессивный Прыжовский край. Этот отдаленный субъект федерации много лет держал первое место в стране по объему продаж крепкого алкоголя, второе — по уровню бытовой преступности, третье — по безработице, и ангелы рассудили, что хуже там ни от каких реформ уже не будет.

Прибыв к месту службы, новый губернатор первым делом ознакомился с краевым бюджетом. Планы преобразований у него были наполеоновские, однако цифры доходов и показатели жизнеспособности населения заставили крепко задуматься, причем уже не о том, как догнать Америку, а о будущемсобственных детей. Жалких грошей, которые можно было выдоить из этого бюджета, не хватило бы даже на оплату обучения двух студентов в престижном американском колледже.Марганец давно закончился, предприятия превратились в живописные руины, и о том, как выбраться из перманентного кризиса, никто не имел ни малейшего понятия. Все были солидарны только в одном: надо из последних сил сосать из федерального бюджета. Но как ребенок может убедить многодетную мать, что ему молоко нужнее, чем другим?

— Как-как... Как положено, — ответил сам себе губернатор. — Непрерывным громким криком, резкими жестами и гримасами, вот как.

Привыкший на прежней службе к четким формулировкам, разведчик взял стальное перо, положил перед собой лист мелованной бумаги и строгим почерком без завитушек оформил сам себе задание:

Затратив минимальные средства, создать максимальное количество информационных поводов, которые в кратчайшее время приведут к притоку инвестиций.

— Вот тут-то и вышел из-за кустов наш Кондрат, — заключил свой рассказ Беда. — Его и не звал никто, он словно позывные в ультразвуковом диапазоне уловил. Или сверху кто-то подсказал, из либеральной башни, у него же там большие связи, если не врет, конечно.

— Разумеется, врет.

— Ну, не важно. Значит, просто сложил два и два: губер раньше изображал художника, пусть даже это был и не основной его бизнес. А сейчас он в затруднении, потому что не знает, как себя ангелам показать. Стало быть, самое время предложить план. А планов у Кондрашки всегда громадье.

— Да уж... — откликнулся Валя.

— Ну вот, и пишет наш Евсеич Детке письмо, и рекомендуется культуртехнологом, и предлагает программу развития культуры края на пять лет. А Детка сильно удивляется, пробивает Синькина по всем базам, удивляется еще сильнее — и приглашает в Прыжовск. И вот...

Глава 4

У нас, конечно, воруют

И вот наконец дверь со скромной табличкой «А. Б. Детка», а вот и сам носитель этой редкой фамилии.

Для оценки личности хозяина Прыжовского края Кондрату хватило одного взгляда. Сухое, невыразительное лицо, упрямо сжатые губы, прищуренные глаза, крупная родинка на носу — характер и даже биография ветерана невидимого фронта отпечатались на физиономии Андрея Борисовича предельно отчетливо. Взгляд Синькина скользнул по стенам кабинета и, миновав портреты, дипломы и грамоты, задержался на двух художественных полотнах. Картины были изготовлены, скорее всего, в девяностые годы двадцатого века и представляли собой сильно припозднившийся закос под абстрактный экспрессионизм. Однако сам факт того, что тут, в кабинете начальника отдаленной российской провинции, висели не мишки в сосновом лесу, а эти яркие следы борьбы человека с собственным разумом, чрезвычайно обнадеживал.

Губернатор же чуть не крякнул, увидев, как одет его загорелый гость. А одет Синькин был в коротенькую курточку с какими-то золотыми шнурами на брюхе, белые кожаные штаны и ковбойские сапожки. У Андрея Борисыча мелькнуло смутное воспоминание о прочитанных в детстве рассказах Брет Гарта про золотую лихорадку в Калифорнии, и на периферии сознания засветился желтый баннер с красивым словом «Эльдорадо». Однако опытный разведчик тотчас отогнал ненужные ассоциации и быстро размотал ситуацию. Бывший галерист, по-видимому, заглянул к нему в кабинет по дороге с ка