Долина кукол - Жаклин Сьюзанн - E-Book

Долина кукол E-Book

Жаклин Сьюзанн

0,0
6,49 €

Beschreibung

Что для женщины счастье? Прежде всего — любовь. Но если нет любви, чем можно ее заменить? Деньгами, властью, славой? Три героини романа — три разные судьбы. Эти женщины добились в жизни многого: популярности, богатства, внимания знаменитых и успешных мужчин. Но что-то заставляет их искать забвения. А под рукой всегда есть таблетки — "куколки",— которые уносят далеко-далеко, в мир сладких грез... Роман "Долина кукол" известной американской писательницы и актрисы Жаклин Сьюзан, вышедший в свет 1966 году, произвел настоящую сенсацию своими откровениями о жизни шоу-бизнеса и стал не только мировым бестселлером, но и поистине культовой книгой, продавшейся более чем 40 000 000 тиражом.

Das E-Book können Sie in Legimi-Apps oder einer beliebigen App lesen, die das folgende Format unterstützen:

EPUB
MOBI

Seitenzahl: 859

Bewertungen
0,0
0
0
0
0
0



Оглавление

Выходные сведения
ДОЛИНА КУКОЛ
Энн
Дженнифер
Нили
Дженнифер
Энн
Дженнифер
Энн
Нили
Энн
Дженнифер
Энн
Дженнифер
Нили
Энн

Jacqueline Susann

VALLEY OF THE DOLLS

Copyright © Jacqueline Susann, 1966

This edition published by arrangement with Grove /Atlantic, Inc. and Synopsis Literary Agency

All rights reserved

Перевод с английскогоДмитрия Прияткина

Оформление обложки Вадима Пожидаева

Сьюзанн Ж.

Долина кукол : роман/ Жаклин Сьюзанн ; пер. с англ. Д. Прияткина.— СПб. : Азбука, Азбука-Аттикус, 2018. (The Big Book).

ISBN 978-5-389-15585-5

18+

Что для женщины счастье? Прежде всего — любовь. Но если нет любви, чем можно ее заменить? Деньгами, властью, славой? Три героини романа — три разные судьбы. Эти женщины добились в жизни многого: популярности, богатства, внимания знаменитых и успешных мужчин. Но что-то заставляет их искать забвения. А под рукой всегда есть таблетки — «куколки»,— которые уносят далеко-далеко, в мир сладких грез...

Роман «Долина кукол» известной американской писательницы и актрисы Жаклин Сьюзанн, вышедший в свет 1966 году, произвел настоящую сенсацию своими откровениями о жизни шоу-бизнеса и стал не только мировым бестселлером, но и поистине культовой книгой, продавшейся более чем 40 000 000 тиражом.

© Д. Прияткин, перевод, 2018

© Издание на русском языке,оформление.ООО «Издательская Группа„Азбука-Аттикус“», 2018Издательство АЗБУКА®

Жозефине,которая сидела у моих ноги вдохновляла меняписать продолжение романа1

1 Но в первую очередь Ирвингу.

Наследие Жаклин Сьюзанн

Лайза Бишоп и Уитни Робинсон

Жаклин Сьюзанн прославилась жизнеописаниями голливудских старлеток, но, к удивлению многих, она была не менее талантливым хроникером собственной жизни. От периода стремительного взлета Сьюзанн к славе остались десятки тетрадей в кожаных переплетах c вырезками едва ли не всех журнальных и газетных статей — как хвалебных, так и ругательных, — в которых упоминалась она или ее «Долина кукол». И где, как не в юбилейном издании, приуроченном к пятидесятилетию выхода революционного романа Сьюзанн «Долина кукол», приоткрыть для читателя часть ее архива, включая личные фотографии и никогда прежде не публиковавшуюся статью, написанную ею в 1966-м и озаглавленную «Моя книга — НЕ грязная!»?

Один магазин в Чикаго даже продавал книгу из-под прилавка, как если бы это была порнография. Миллионам людей, купивших «Долину», — большинство из них читали ее, прикрыв чем-нибудь обложку, — казалось, будто их посвящают в некую тайну. И в некотором смысле оно так и было. Сьюзанн сорвала покровы c Голливуда, впервые предложив публике честный взгляд на современную «фабрику звезд», и одновременно осветила некоторые глубины «сексуального ДНК» как читателей, так и эпохи в целом. А самое замечательное состоит в том, что она создает у вас впечатление, будто вы общаетесь c лучшей подругой — умной, искренней, c чувством юмора, — и она говорит вам то, что никто другой обсуждать не осмелился бы. По ее собственному признанию, многое из рассказанного ею было для широкой публики откровением — скандальным, но ни в коем случае не грязным.

Для друзей и поклонников Сьюзанн всегда была просто Джеки, и она была предана им всей душой. Вместе c мужем, прославленным пресс-агентом и продюсером Ирвингом Мэнсфилдом, она стала основоположницей современного «книжного тура», путешествуя по книжным магазинам страны, чтобы напрямую пообщаться c теми, кто помог ей добиться успеха. Она вела специальную картотеку c днями рождения владельцев магазинов и именами их детей, никогда не упуская случая поздравить их c каким-либо знаменательным событием. А если добавить к этому врожденное умение супругов грамотно подавать себя и глубокое понимание этого процесса, становится понятно, как Джеки стала первым в истории писателем, у которого три книги подряд заняли первое место в списке бестселлеров «Нью-Йорк таймс».

При всей любви Джеки к публичности, она была более закрытым человеком, чем привыкли думать ее читатели. Еще до выхода в свет ее первой книги «Каждую ночь, Жозефина»2 в 1963-м и вплоть до смерти в 1974 году на протяжении одиннадцати лет Джеки доблестно сражалась c раком вдали от взоров публики. И за все это время она не пропустила ни одного интервью или пресс-конференции. Но болезнь придавала ее жизни и творчеству мощный импульс: успеть как можно больше. Часто цитируемые слова персонажа «Долины кукол» Лайона Берка дают отличное представление о главном принципе ее собственной жизни:

«Все-таки кое-чего я хочу. Я хочу каждой клеточкой ощущать, как проходит минута, даже секунда, но чтобы проходили они не впустую... Только тогда понимаешь, что самое ценное в жизни — это время, потому что время — это и есть сама жизнь. Единственное, чего ты не сможешь вернуть ни за что на свете».

Самой Джеки была уготована недолгая жизнь. Но не ее книге. Спустя пятьдесят лет она по-прежнему дерзка и остроумна — и остается наследием выдающейся женщины.

Лайза Бишоп и Уитни Робинсон,2016

2У нас известную под названием «Жозефина».

Моя книга НЕ грязная!

Жаклин Сьюзанн

Похоже, многие не способны проводить различие между шокирующим и грязным. Правда зачастую шокирует. Но она не грязная. Иногда жизнь ввергает в шок... но она не грязная.

Люди часто путают слова «жестокость» и «грязь», «насилие» и «грязь». Лично для меня грязным в опубликованном тексте является только то, что вставлено туда во имя похоти... если оно не является необходимым для развития персонажа или сюжета.

В «Долине кукол» нет ничего грязного. Там есть много жестоких глав. Есть насилие и иногда — шок. Но мир шоу-бизнеса — арена жесточайших битв. Каждая звезда — гладиатор наших дней. Осознаете ли вы, что на каждый фильм, каждую бродвейскую постановку, каждого актера или актрису, участвующих в них, приходятся десять тысяч исполнителей, которые пробовались на ту же роль и не прошли? Теперь посмотрим на тех немногих, кому повезло. Нет «Оскара» — и это на всю жизнь. И вечный вопрос: «А что вы сделали за последнее время?» Между двумя актерами нормальные отношения «мужчина—женщина» исключены: оба сражаются за то, чтобы быть первым; вторым нет места в шоу-бизнесе. Допустим, человек, упорно трудясь, дорос до поста президента банка. Он своего добился. Адвокат поднялся к вершинам профессии и возглавил крупную юридическую фирму. Он своего добился. Звезда имеет большой успех в фильме. Она/он своего добилась... в этом фильме. В этом сезоне. Две неудачные картины — и пожалуйте на выход. На арене новый гладиатор. Король умер. Да здравствует король.

В этом бизнесе каждая свечка на именинном пироге — гвоздь в крышку гроба женщины-звезды. Мы живем в век молодости. Мы живем в мире кино, где женщина за тридцать уже старушка.

Это жестоко. Это шокирует. И это правда. О чем я и пишу в «Долине кукол». Да, жестоко, возмутительно, нечестно — но не грязно!

Вы спросите: если все так, почему столько девушек слетается в Калифорнию, питая большие надежды? Они приезжают каждый год, молодые красавицы c красивой речью, поставленной преподавателями актерского мастерства. Половина из них в итоге делает карьеру официантки c голой грудью. Половина оказывается в «Долине кукол».

Таковы профессиональные издержки шоу-бизнеса. Аквалангист знает, что может нарваться на акулу и потерять ногу. Но аквалангистов становится все больше и больше. Парашютист знает, что однажды его парашют может не раскрыться, однако парашютисты у нас есть. Профессиональный футболист знает, что может сломать позвоночник или ногу, потерять зубы и даже травмировать мозг. И все же каждый год красивые молодые люди бьются за почетное право войти в число профессионалов.

Возможно, во всем, что дает шанс добраться до вершины, таится и своя опасность. Возможно, стоит рискнуть и подняться на вершину Эвереста. Девяносто девять процентов взвешивает шансы и решает остаться внизу. И слава богу. Нам нужны матери, учителя и замечательные полезные граждане. Они и образуют нашу истинную цивилизацию. А что же c оставшимся одним процентом? С улыбчивым мальчиком, ставшим президентом и погибшим в Техасе от снайперской пули, пущенной c невероятного расстояния? С действующим президентом, вынужденным мириться c комментариями по поводу каждого шага членов его семьи и обязанного показать миру операцию на своем желчном пузыре во избежание хаоса на бирже? Страх сердечного приступа вызвал бы всеобщую панику. Желчный пузырь... Ладно, едем дальше. Кинозвезда, сегодня вознесенная до небес, завтра вынуждена терпеть оскорбления от фанатов, считающих ее своей собственностью.

Если ты пишешь о войне, нельзя просто писать о красивых мундирах, барабанной дроби, победах. Там есть и грязь, и дерьмо, и ампутации, и гангрена. Уродливо, омерзительно — но правда.

И я написала «Долину кукол» — о том, что такое для женщины достичь вершины Эвереста в шоу-бизнесе. Не все женщины обнаруживают там Долину кукол. Не всех президентов убивают. Но нескольких мы потеряли.

Да, конечно, «Долина кукол» — роман. Стало быть, вымысел. Но хороший вымысел содержит правду. А правду не всегда подают в красивых упаковках. Мои гладиаторы в «Долине кукол» — люди, а не супермены или супервумены. У них есть недостатки, слабости. Некоторые погибают в бою или получают увечья, и я показываю миру кровь этих битв. Вот так обстоят дела. Вот так я это вижу. Грубо — да. Жестоко — и не сомневайтесь. Но не грязно...

Жаклин Сьюзанн,1966

Чтобы достичь Долины кукол

надо взобраться на вершину Эвереста.

Тяжел подъем на этот пик,

который видели немногие.

Ты не знал, что там, на вершине,

и меньше всего ожидал увидеть там

Долину кукол. Стоя там, ты ждешь

прилив восторга, но он

все не приходит.

Ты далеко — и не слышишь аплодисментов,

и не выходишь на поклоны.

И выше карабкаться некуда.

Ты один. И чувство одиночества

непреодолимо. Воздух

так разрежен, что ты едва дышишь.

Ты достиг цели — и весь мир зовет тебя героем.

Но как же весело было у подножья,

когда ты только пускался в путь,

имея лишь надежду и мечту о свершениях.

Ты видел лишь вершину этой горы —

и некому было рассказать тебе

про Долину кукол.

Но все не так,

когда ты достиг вершины.

Ты измочален силами природы,

оглушен, ослеплен — и слишком устал,

чтобы наслаждаться победой.

Энн Уэллс и не думала начинать восхождение.

Но, сама того не осознавая, сделала первый шаг

в тот день, когда, посмотрев вокруг,

сказала себе:

«Этого мало —

Я хочу чего-то большего».

А когда она встретила Лайона Берка,

возвращаться было поздно.

ДОЛИНА кУКОЛ

Энн

Сентябрь, 1945 год

Когда она приехала в Нью-Йорк, температура там подскочила до тридцати трех градусов. Город буквально дымился, он напоминал рассерженного железобетонного зверя, застигнутого врасплох страшной, не по сезону, жарой. Но на нее не подействовали ни жара, ни замусоренный перекресток под названием Таймс-сквер. Энн всегда считала Нью-Йорк самым замечательным городом мира, и увиденное не испугало ее.

Девушка в бюро по найму улыбнулась и сказала:

— Ну, твое-то дело верное, даже если у тебя вообще нет опыта секретарской работы. Все хорошие секретарши сейчас поразбрелись в конторы, связанные c обороной, там их работа прекрасно оплачивается. Но честно говоря, лапочка, c такой мордашкой, как у тебя, я бы направилась прямиком к Джону Пауэрсу или Коноверу!

— А кто они такие? — спросила Энн.

— Им принадлежат самые престижные бюро манекенщиц в этом городе. Это то, чем бы я хотела заниматься, да рост у меня слишком маленький, и вдобавок я недостаточно тощая. Но ты именно то, что им требуется.

— Мне кажется, лучше пойти на какую-нибудь секретарскую работу.

— Ладненько, но я считаю, что ты ненормальная. — Она сунула Энн несколько листков бумаги. — Вот это все места перспективные, но сначала сходи к Генри Беллами, есть тут один крупный юрист-администратор в области театра и шоу-бизнеса, а его секретарша только что выскочила замуж за Джона Уолша. — И, видя, что на Энн это не произвело должного впечатления, прибавила: — Только не говори, пожалуйста, что ты впервые слышишь его имя! Он получил трех «Оскаров», и сейчас я только что прочитала в газете: он собирается уговорить Грету Гарбо отказаться от многолетнего затворничества и будет снимать ее в своем новом фильме.

Улыбка Энн убедила ее, что та теперь всегда будет помнить имя Джона Уолша, и она продолжала болтать:

— Теперь, надеюсь, ты представляешь себе, c какими людьми тебе придется встречаться и в каких кругах вращаться. Фирма «Беллами и Беллоуз» — классная контора, а их клиенты — всякие знаменитости. Между прочим, Мирна, ну та девица, что вышла замуж за Уолша, во всем, чтокасается внешности, тебе и в подметки не годится. Так что ты, я уверена, моментально выудишь золотую рыбку!

— Золотую что?

— Ну, дружка, аможет, даже и муженька.

Она взглянула на заполненное Энн заявление о найме на работу.

— Послушай, откуда это ты свалилась? Надеюсь, твой городишко находится здесь, в Америке?

— Он называется Лоренсвиль, — улыбнулась Энн, — и расположен у самого Мыса3, от Бостона час езды на электричке. И если бы я искала мужа, я могла бы никуда не уезжать. В Лоренсвиле все выходят замуж, едва закончив школу, а я хочу сначала немного поработать.

— И ты оттуда уехала? Да здесь все ищут себе мужей, и я совсем не исключение. Может, отправишь меня c рекомендательным письмом в этот твой Лоренсвиль? Я не против.

— Вы что, хотите сказать, что вышли бызамуж за первого встречного? — удивилась Энн.

— Ну не совсем за первого. Только за того, кто подарил бы мне хорошенькую бобровую шубку, нанял бы приходящую горничную и позволил бы каждый день дрыхнуть до полудня. Парни же, c которыми я здесь общаюсь, хотят, чтобы я не бросала работу, все время готовила им разные вкусности и выглядела бы при этом как Кэрол Лэндис в неглиже.

Когда Энн расхохоталась, она сказала:

— Ну ладно, увидишь сама, как только свяжешься c одним из здешних Ромео. Могу поспорить, что первым же скорым поездом помчишься обратно в свой Лоренсвиль, но не забудь, пожалуйста, по пути на вокзал заскочить ко мне и забрать меня c собой.

Нет, никогда она не вернется обратно в Лоренсвиль! Она не просто из него уехала, она из него сбежала. Сбежала, спасаясь от брака c каким-нибудь добропорядочным лоренсвильским парнем, спасаясь от той размеренной и монотонной жизни, которой жил этот городок. Жизни, которую прожила ее мать, а до нее — ее бабушка. В таком же отлаженном, как механизм, доме, где в Новой Англии протекала из поколения в поколение жизнь каждой почтенной семьи. Обитатели таких домов задыхались от кипевших в них, но невостребованных чувств, выхода которым не давала скрипучая стальная броня «светского воспитания».

Ей припомнились слова матери: «Настоящая леди, Энн, никогда так громко не смеется. Настоящая леди, Энн, никогда не плачет в присутствии посторонних». — «Но, мама, я же плачу у нас на кухне, где никого, кроме тебя, больше нет». — «Но настоящая леди плачет, только когда остается одна, а ведь ты уже не ребенок, Энн, тебе уже исполнилось двенадцать лет, и ты забыла, что c нами на кухне находится твоя тетя Эми. Отправляйся плакать к себе в комнату».

Именно Лоренсвиль заставил ее поступить в колледж Рэдклифф. О да, там многие девушки и смеялись, и плакали, и сплетничали, и вообще переживали все радости и горести настоящей жизни, но они не допускали ее в свой мир. Как будто у нее на лбу было выжжено: «Руками не трогать. Образец новоанглийской надменности и чопорности». Она все больше и больше погружалась в чтение, но и в книгах было одно и то же: получалось так, что все писатели, чьи книги ей попадались, уезжали навсегда из тех городов, где они родились. Так, Хемингуэй жил то в Европе, то на Кубе, то в Бимини. Бедный, вечно озабоченный, талантливый Фитцджеральд также почти всю жизнь провел за границей. Даже рыжеволосый и неуклюжий Синклер Льюис только в Европе нашел романтику и приключения.

Энн чувствовала, что должна обязательно уехать из Лоренсвиля. Другого пути у нее не было. Она приняла решение, еще когда училась на последнем курсе, и во время пасхальных каникул сообщила об этом матери.

— Мама... и вы, тетушка Эми, я после окончания колледжа еду в Нью-Йорк.

— Но в этом ужасном городе как следует не отдохнешь.

— Я собираюсь там поселиться.

— Ты обсудила этот вопрос c Уилли Гендерсоном?

— Нет, а c какой стати?

— Но ведь вы встречаетесь c тех пор, как вам обоим исполнилось по шестнадцать, и все, естественно, предполагали...

— Дело именно в этом. У нас в Лоренсвиле все само собой «естественно предполагается»...

— Ты повышаешь голос, Энн, — невозмутимо заметила ее мать. — Уилли Гендерсон — прекрасный молодой человек. С его родителями я училась в одной школе.

— Но, мама, я его не люблю.

— Мужчину любить невозможно, — вставила тетушка Эми.

— А разве ты, мама, не любила папочку? — Энн уже не спрашивала, она почти обвиняла мать.

— Конечно же, я его любила. — В голосе матери звучало негодование. — Но тетя Эми хочет сказать, что мужчины — они... в общем, они не такие, как женщины, они — другие. Они думают и поступают иначе. Возьмем, к примеру, твоего отца. Понять его было весьма сложно. Человек он был непредсказуемый да к тому же любил выпить. Если бы он женился на ком-нибудь другом, боюсь, он бы плохо кончил.

— Но я никогда не видела, чтобы папа пил, — попыталась защитить отца Энн.

— Разумеется. В то время был сухой закон, и в доме я не держала ни капли спиртного. Я отучила его от этой привычки раньше, чем она им окончательно завладела. Но поначалу c ним трудно было справиться — он был такой необузданный, хотя это легко понять, его бабка была француженкой.

— Эти латиняне всегда немного шальные, — подтвердила тетушка Эми.

— Ничего подобного в отце не было, — возмутилась Энн, вдруг пожалев, что мало знала о нем. Все, казалось, случилось так давно. Тогда ей было всего двенадцать лет. Он сидел именно здесь, в этой кухне, когда его неожиданно качнуло вперед, потом тело его бесшумно сползло на пол и он тихо умер, раньше чем успел приехать врач.

— Ты права, Энн. В твоем отце не было ничего плохого, он просто был мужчиной, правда человек он был хороший. И помни, Энн, что его мать была из рода Банистеров. Элли Банистер училась в одной школе еще c твоей бабушкой.

— Но, мама, неужели ты по-настоящему никогда не любила папу? Я хочу сказать, что, если мужчина, которого ты любишь, берет тебя в свои объятия и целует, это должно быть восхитительно, ведь так? Разве у тебя c папой такого не было?

— Энн, как ты смеешь задавать матери подобные вопросы! — поразилась тетушка Эми.

— К сожалению, поцелуи — это не единственное, что мужчина рассчитывает получить, вступая в брак, — сухо заметила ее мать и осторожно спросила: — Ты когда-нибудь целовалась c Уилли Гендерсоном?

— Да, несколько раз, — поморщилась Энн.

— И тебе это понравилось? — продолжала расспрашивать мать.

— Мне было противно.

Губы Уилли показались Энн какими-то рыхлыми и скользкими, а изо рта у него пахло кислятиной.

— А c другими мальчиками ты целовалась?

Энн пожала плечами:

— Ну да, несколько лет назад, когда мы c Уилли начали встречаться. На вечеринках мы играли в «бутылочку», и, по-моему, я перецеловалась почти со всеми городскими парнями, но, насколько мне помнится, каждый последующий поцелуй был таким же омерзительным, как и первый. — Энн улыбнулась. — Знаешь, мама, мне кажется, что у нас в Лоренсвиле нет ни одного парня, который бы умел по-настоящему целоваться.

К ее матери вернулось хорошее настроение.

— Теперь я вижу, что ты — настоящая леди, Энн. Именно поэтому тебе не нравится целоваться. Настоящей леди такое не может понравиться.

— Ах, мама! Я сама не знаю, что мне нравится и что я сама такое есть. Вот почему я и хочу пожить в Нью-Йорке.

— У тебя, Энн, имеется пять тысяч долларов, — пожала плечами мать. — Твой отец оставил их специально для тебя, чтобы ты распорядилась ими по своему усмотрению. После моей смерти денег у тебя будет гораздо больше. Хотя мы и не так богаты, как Гендерсоны, наша семья хорошо обеспечена и кое-что значит в Лоренсвиле. Я хочу быть уверенной в том, что ты вернешься сюда и поселишься навсегда в этом доме, ведь здесь родилась и моя мать. Конечно, Уилли Гендерсон, может быть, захочет пристроить к нему еще одно крыло, места вполне хватает, но все-таки этот дом так и останется нашим.

— Но, повторяю, мама, я не люблю Уилли Гендерсона!

— В том смысле, в каком ты ее понимаешь, любви просто не существует. Такая любовь встречается только в пошлых фильмах и романах. Любовь, как я ее понимаю, — это желание быть вместе, общие интересы и общие друзья. Секс для тебя неотделим от понятия «любовь», но позвольте мне сказать вам, юная мисс, что если она и существует, то после замужества очень быстро умирает, то есть когда девушка по-настоящему узнает эту самую «любовь». Но я тебе мешать не буду, поезжай в свой Нью-Йорк. И запомни, пожалуйста, Энн, мои слова: через несколько недель ты примчишься обратно домой, ты будешь просто счастлива выбраться из этого грязного Нью-Йорка.

В день ее приезда Нью-Йорк действительно был грязен, раскален от жары и чересчур многолюден. По Бродвею, слегка покачиваясь, бродили солдаты и моряки. В восторженных взглядах, которые они бросали на нее, горел огонек праздничного азарта и лихорадочного волнения, зажженный победой в недавно закончившейся войне. Но в этом смешении грязи, сырости и чужеродности Энн ощущала волнение и кипение жизни. По сравнению c покрытыми мусором и выбоинами мостовыми Нью-Йорка деревья и даже сам воздух Новой Англии казались холодными и неживыми. И улыбка небритого человека, убравшего из окна объявление «Сдается комната», когда она заплатила ему за неделю вперед, удивительно походившего на мистера Кингстона из ее родного городка, была намного теплее.

— Комнатка, сказать по правде, маловата, — признался он, — но потолок высокий, а от этого дышится полегче. Да и я всегда нахожусь поблизости, если вам понадобится что-то починить.

Энн поняла, что понравилась ему, как и он ей. В Нью-Йорке вас принимали такими, какими вы казались, как будто все вокруг только в это мгновение появились на свет, а прошлого, которым бы стоило гордиться или которое следовало бы скрывать, для них уже не существовало.

И теперь, стоя перед солидного вида стеклянными дверями c выгравированной на них надписью «Беллами и Беллоуз», Энн надеялась, что она встретит столь же теплый прием у мистера Генри Беллами.

Генри Беллами не верил своим глазам: неужели эта девушка живая? В своем роде она, пожалуй, была одной из самых красивых девушек, которых он когда-либо встречал, но его этим не удивишь — он их достаточно повидал. Вместо новомодной высоченной взбитой прически и туфель на платформе эта девушка свободно и естественно распустила волосы, и их светло-русый оттенок не оставлял никаких сомнений, что волосы у нее некрашеные. Но особенно его поразили ее глаза, необычайно синие, как небо, но какие-то холодные.

— Почему вы, мисс Уэллс, хотите работать именно у нас?

Он вдруг почувствовал, что без всяких на то оснований начал волноваться, ну да, черт побери, его просто распирает от любопытства. Девушка была одета в строгий однотонный летний костюм, других украшений, кроме маленьких аккуратных часиков на запястье, на ней не было, но что-то подсказывало ему, что особой нужды в работе она не испытывает.

— Я хочу жить в Нью-Йорке, мистер Беллами.

Никаких тебе предисловий, совершенно прямой ответ, но почему-то он заставил его ощутить неловкость, как будто он проявил праздное и нахальное любопытство. Он имеет право задавать вопросы, и, если он слишком упростит всю процедуру приема, она может не согласиться работать у него. С чего это ему в голову взбрела какая-то чушь? Она сидит перед ним, у него в кабинете, не зашла же она на минутку попить c ним чайку. Но почему он опять чувствует себя не хозяином, апросителем, пытающимся произвести на нее благоприятное впечатление?

Генри Беллами взглянул на сопроводительный бланк, присланный бюро по найму.

— Значит, вам двадцать лет, вы закончили колледж Рэдклифф по специальности «английский язык». И не имеете никакого опыта конторской работы. А теперь попробуйте объяснить, каким образом ваше прекрасное образование и происхождение могут пригодиться мне в моей работе. Помогут ли они мне каждый раз справляться c какой-нибудь ведьмой вроде Хелен Лоусон или заставить вечно пьяного дармоеда Боба Вульфа еженедельно сдавать положенный по контракту сценарий для радиопрограммы. Или же убедить знаменитого певца-педика отказаться от услуг фирмы «Джонсон Харрис» и перейти ко мне...

— И я всем этим должна заниматься? — озадаченно спросила Энн.

— Нет-нет, это моя задача, но вам придется мне помогать.

— А я думала, что вы юрист.

Генри, заметив, что она уже берет перчатки, улыбнулся ипоспешил успокоить ее:

— Я юридический консультант и администратор по вопросам театра и шоу-бизнеса, а это совершенно иная область юриспруденции. Моя обязанность — составление контрактов для наших клиентов, таких контрактов, в которых даже возможные лазейки были бы им только на пользу. Я также занимаюсь подсчетом и уплатой налогов, помогаю им выгодно вкладывать своиденьги, вытаскиваю их из всяческих неприятностей, разбираюсь в их семейных дрязгах, стараюсь удерживать их жен и любовниц подальше друг от друга, являюсь крестным отцом их детей и нянькой для них самих. Особенно в то время, когда они готовят новую программу.

— А я всегда считала, что актеры и писатели имеют своих импресарио и антрепренеров.

— Все это так. — Он отметил про себя, что она положила перчатки обратно на колени. — Но настоящие знаменитости, а других клиентов я не держу, нуждаются и в моих советах. Например, их импресарио давит на них, заставляя браться за работу, которая дает как можно больше денег, его интересуют прежде всего его десять процентов комиссионных. Но я определяю, какая работа принесет им лично как можно больше пользы. Короче говоря, такой администратор-консультант, как я, должен быть для своего клиента и Господом Богом, и родимой мамочкой, и импресарио в одном лице. А если вы согласитесь у нас работать, вам придется стать их ангелом-хранителем.

Энн улыбнулась:

— Но тогда почему такие администраторы не заменят всех импресарио?

— Так бы, наверное, и произошло, если бы на свете было побольше мишуг вроде меня. — Он мгновенно спохватился: — Извините за это словечко, но, когда я завожусь, я уже не соображаю, что болтаю.

— Какое словечко? «Мишуга»? — повторила она c любопытством. Услышать, как она его повторяет, показалось ему таким невероятным, что он громко расхохотался.

— Слово это еврейское, и настоящее его значение заставило бы вас покраснеть, но сейчас оно стало означать просто «придурок»... и, надеюсь, вас не обманут ни моя шикарная вывеска «Беллами», ни мой вид респектабельного англиканца. Моя настоящая фамилия Бирнбаум. В юности я работал администратором развлекательных программ на круизах, вел корабельную газету, но им не понравилось, что их шикарная газетка будет называться «У штурвала Бирнбаум», и тогда какой-то мужик предложил мне взять мою нынешнюю фамилию. На этих круизах я перезнакомился со множеством важных шишек, и моим первым клиентом стал певец, выступавший в одной из этих корабельных программ. Все знакомились со мной как c Беллами, ну я и решил им оставаться. — Он улыбнулся. — Вот теперь вы имеете обо мне и моей конторе полное представление. Сумеете справиться, как вы думаете?

На этот раз она улыбнулась широко и открыто:

— Хочу попробовать. Печатаю я неплохо, но в стенографии мало что понимаю.

— Не беспокойтесь, — махнул он рукой в сторону приемной, — там у меня сидят две девицы, которые могли бы стать победительницами конкурса по стенографии. А мне нужна не просто секретарша.

— Кажется, я вас не совсем понимаю. — Улыбка ее растаяла.

Черт побери, ведь он ничего такого не имел в виду. Генри раздавил сигарету в пепельнице и тут же закурил другую. Боже мой! Она сидела теперь очень прямо, c неприступным видом, и, сам того не замечая, Генри в своем кресле также весь вытянулся, как по струнке.

— Послушайте, мисс Уэллс, быть не просто секретаршей означает не придерживаться слишком строгого графика пребывания на работе c девяти до пяти часов. Могут быть дни, когда вы сможете приходить не раньше полудня. Если я задержал вас накануне допоздна, я, естественно, не буду требовать от вас быть на работе к девяти утра. Но, c другой стороны, если произойдет что-нибудь непредвиденное, то, даже если вам пришлось накануне работать до четырех утра, выдолжны быть на месте еще до открытия, но я уверен, что вы сами того пожелаете. Другими словами, вы сами составляете себе график работы. Но вам также придется иногда быть готовой поработать и вечером.

Он на секунду замолчал, но, не услышав ничего в ответ, продолжал:

— Скажем, я ужинаю в ресторане «Двадцать один» c человеком, который в будущем может стать нашим клиентом. Если ужин будет хорош, а мои доводы убедительны, почти наверняка можно сказать, что он перейдет ко мне. Но так же вероятно, что мне придется выпить c ним несколько рюмок и выслушивать неизбежные жалобы на его нынешнего администратора. Естественно, я буду клясться ему, что со мной он ничего подобного не испытает, и наобещаю ему золотые горы, хоть луну, переименованную в его честь. Конечно же, я не смогу выполнить все то, что ему наболтал. Это никому не по силам. Но я действительно честно хочу постараться избежать ошибок, совершенных его теперешним импресарио, и выполнить выполнимые обещания. Но только ведь на следующее утро я уже все позабуду, все до словечка, и вот тут-то являетесь вы. У вас не будет болеть c похмелья голова, поскольку за весь предыдущий вечер вы выпили только бокал хереса, и вы помните до малейших подробностей все, что я наговорил. Утром вы передаете мне перечень данных мною обещаний, чтобы я мог, протрезвев, внимательно их изучить.

— Итак, мне отводится роль живого диктофона? — снова улыбнулась Энн.

— Совершенно верно. Как, справитесь?

— Ну что же, память у меня отличная, а херес я просто не выношу.

Теперь они оба рассмеялись.

— Ладно, Энн. Начинаете завтра?

Она утвердительно кивнула.

— А мистер Беллоуз? Должна я также выполнять работу и для него?

Генри Беллами, устремив взгляд куда-то в пространство, тихо ответил:

— Мистера Беллоуза не существует. Ах нет! Есть Джордж, его племянник, но он не тот Беллоуз, который значится в названии нашей конторы. Им был дядя Джорджа, Джим Беллоуз, но еще до его ухода на фронт я выкупил у него его долю в нашем деле. Я пытался отговорить его, но не смог, он отправился в Вашингтон, а там ему вскружили голову военно-морская форма и звание офицера. Война — это для молоденьких, — вздохнул он, — а Джиму Беллоузу было пятьдесят три. Он был слишком стар, чтобы воевать, но слишком молод, чтобы погибнуть.

— Он погиб в Европе или на Тихом океане?

— Этот старый идиот умер на подлодке от сердечного приступа.

Резкость его слов лишь выдавала ту привязанность, которую он явно испытывал по отношению к покойному. Затем его настроение вдруг резко переменилось, и Генри снова тепло и приветливо улыбнулся:

— Ладно, Энн! По-моему, мы уже достаточно порассказали о себе друг другу. Я хочу предложить вам для начала семьдесят пять долларов в неделю — вам это подходит?

На столько она и не рассчитывала. За комнату надо было платить восемнадцать долларов, а за еду — пятнадцать. Она ответила Генри, что этой суммы ей вполне достаточно.

Октябрь, 1945 год

Сентябрь оказался для нее удачным месяцем. Она нашла именно ту работу, какую искала, подружку по имени Нили и нежного, преданного и почтительного кавалера — Аллена Купера.

А в октябре в ее жизнь вошел Лайон Берк.

В конторе и телеграфистка, и обе секретарши сразу же признали ее за свою. Каждый день они все вместе обедали в ближайшей закусочной на углу улицы, и любимой темой их разговоров был Лайон Берк. По всем вопросам, касавшимся Лайона Берка, специалистом была мисс Стайнберг, старшая секретарша, поскольку она служила у Генри Беллами уже десять лет и действительно была знакома c Лайоном Берком.

Когда объявили войну, Лайон работал в конторе уже два года, и на следующий же день после нападения японцев на Перл-Харбор он ушел в армию. Раньше Джим Беллоуз предлагал в компаньоны своего племянника, но Генри, не имевший, по сути, никаких претензий к Джорджу, все же постоянно отказывался, утверждая, что бизнес и родственники плохо сочетаются. Но когда и Лайон ушел на фронт, Генри ничего уже другого не оставалось, как взять Джорджа к себе в помощники.

С Джорджем все было нормально. Юрист он был способный, но ему не хватало, по крайней мере по мнению мисс Стайнберг, того магнетизма, которым обладал Лайон Берк. Все служащие c огромным волнением следили за военными успехами Лайона, а когда он получил капитанские нашивки, Генри даже устроил себе на полдня праздничный выходной. Последнее письмо пришло от Лайона в августе, из Лондона. Он был жив и здоров, посылал всем привет, но не сообщал, собирается ли вернуться. Первое время Генри c нетерпением поджидал почту, но, когда пролетел сентябрь, а от Лайона не пришло ни строчки, ему пришлось примириться c мыслью, что Лайон покинул их контору навсегда. Но мисс Стайнберг не падала духом и оказалась права. Телеграмма от него пришла в октябре. Лайон сообщал только необходимое:

Дорогой Генри итак все закончилось и я по прежнему целехонек Был у родственников в Лондоне а потом заезжал в Брайтон отдохнуть и побыть на море Сейчас нахожусь в Вашингтоне, дожидаясь официальной демобилизации Вернусь как только мне разрешат сменить форму на мой старенький синий костюм Удачи Лайон

Лицо Генри Беллами просто сияло, когда он читал телеграмму. Вскочив со стула, он закричал:

— Лайон возвращается! Черт меня побери, я в этом не сомневался!

Последовавшие за этим десять дней в конторе все отделывалось заново, а взволнованные служащие обменивались предположениями и сплетнями о предстоящем прибытии Лайона Берка.

— Мне просто не терпится его увидеть, — вздыхала телефонистка, — кажется, он как раз в моем вкусе!

Улыбка мисс Стайнберг недвусмысленно давала понять, что уж ей-то все хорошо известно.

— Золотко, он кому угодно придется по вкусу. Если тебя не сразит наповал его внешность, то это сделает его британский акцент.

— А разве он англичанин? — удивилась Энн.

— Родился-то он здесь, — начала объяснять им мисс Стайнберг. — Его матерью была Нелли Лайон. Но это было очень давно, вас, да и меня, тогда еще и на свете не было. Она была настоящей знаменитостью, звездой британского варьете. Приехав сюда на гастроли, она вышла замуж за американца — юриста Тома Берка, потом она ушла со сцены и родила Лайона, так что он автоматически стал американским гражданином. Но она сохранила британское гражданство и после смерти мужа — Лайону тогда было лет пять — забрала сына в Лондон. Там она снова стала выступать на сцене, а Лайон начал учиться. Когда же и мать умерла, он вернулся в Штаты и поступил на юридический факультет.

— Я наверняка влюблюсь в него по уши, — вставила молоденькая секретарша.

— Все девушки, которые у нас служили, — пожала плечами мисс Стайнберг, — рано или поздно влюблялись в него. Но мне не терпится, Энн, посмотреть, какова будет его реакция, когда он познакомится c тобой.

— Со мной? — Энн вздрогнула.

— Вот именно. В вас обоих есть нечто общее. Какая-то неприступность, даже надменность. Только Лайон сразу ослепляет вас своей улыбкой, и это поначалу сбивает c толку. Начинаешь думать, что он такой открытый. Но это только кажется, к себе до конца он никого не подпускает. Никому еще это не удавалось. Даже мистеру Беллами. В глубине души он немного его побаивается, и вовсе не из-за его внешности и манеры держаться. Просто Лайону все сразу удается. Попомните мое слово, он вконце концов станет хозяином в этом городишке. Я наблюдала, как наш мистер Б. проворачивал свои блестящие операции, но ему это давалось ой какой кровью: ведь всем известно, как он ловок, и все уже наготове. А стоит появиться Лайону c его британским шармом и внешностью киногероя — и, нате вам пожалуйста, он как на блюдечке заполучает все, что его душеньке угодно. Но со временем начинаешь соображать, что ведь никто не знает его по-настоящему, и вскоре складывается такое впечатление, что ему просто на все и на всех наплевать. Кроме его работы, конечно, вот ради нее он пойдет на все. Но что бы вы о нем ни думали, вы все равно будете его обожать!

Вторая телеграмма пришла в пятницу утром десять дней спустя:

Дорогой Генри завтра вечером готовь мой синий костюм Приезжаю в Нью-Йорк Прямо к тебе на квартиру Не можешь ли снять мне номер в гостинице Собираюсь начать работать с понедельника Удачи Лайон

Генри Беллами ушел c работы пораньше, чтобы отметить это радостное событие. Когда Энн заканчивала разбирать почту, у ее стола остановился Джордж Беллоуз.

— А не сходить ли и нам сейчас куда-нибудь посидеть по этому поводу? — поинтересовался он как бы между прочим.

Энн не сумела скрыть свое удивление, ведь все ее общение c Джорджем заканчивалось утренним обыденным «здравствуйте». Правда, он иногда еще раскланивался c ней.

— Я приглашаю вас на ланч, — поспешил объяснить Джордж.

— Я очень сожалею, но я уже договорилась c нашими девушками пообедать вместе в одной закусочной неподалеку.

Джордж помог Энн надеть пальто.

— Какая жалость! — посетовал он. — Может быть, это наш последний шанс. — Он печально улыбнулся и удалился к себе в кабинет.

Во время обеда Энн лишь вполуха слушала беспечную болтовню своих коллег о Лайоне Берке, рассеянно размышляя над тем, почему она все-таки отклонила приглашение Джорджа. Почему она это сделала? Из-за опасений по поводу того, к чему это могло бы привести? Неужели ее так испугало какое-то приглашение вместе пообедать? Какая чушь! Может быть, она так поступила из-за уважения к Аллену Куперу? Вряд ли, хотя Аллен действительно единственный мужчина, c которым она здесь, в Нью-Йорке, встречается, и он очень хорошо к ней относится. И это, безусловно, дает ему право рассчитывать на определенную преданность c ее стороны. Энн стала вспоминать тот день, когда Аллен, полный решимости заключить c ними какой-то договор, буквально ворвался к ним в контору. Как Энн выяснила позже, речь шла о страховке. Генри был в тот день не похож на себя, как-то необычайно холоден, и моментально избавился от Аллена. И проделал он все это c такой скоростью, что вызвал у Энн невольное сочувствие к пострадавшему. Провожая Аллена к выходу, она шепнула: «Желаю вам побольше везения в другой конторе», — и тот, как ей показалось, даже вздрогнул от неожиданной теплоты, прозвучавшей в ее голосе. А через два часа у нее на столе зазвонил телефон.

— Говорит Аллен Купер. Вы помните меня? Да, тот самый настырный страховой агент. Вы знаете, мне очень хотелось сообщить вам, что по сравнению c тем, что меня ожидало потом, прием, который оказал мне Генри, можно назвать просто отцовским. К тому же у Генри я встретил вас.

— Вы хотите сказать, что у вас так ничего и не получилось? — Энн было его искренне жаль.

— Увы! Везде получил от ворот поворот. Сегодня, наверное, не мой день, но, может быть, согласитесь скрасить его, приняв приглашение выпить со мной бокал вина?

— Но я...

— Не пьете? Я тоже. Тогда пусть это будет ужин.

Вот так все и началось... и продолжалось. Аллен был очень мил и обладал к тому же прекрасным чувством юмора. Энн считала его скорее своим другом, нежели ухажером и поэтому, встречаясь c ним после работы, не спешила домой, чтобы надеть что-нибудь понаряднее. И вообще, ему, кажется, было все равно, во что она одета. Он всегда был так трогательно благодарен, когда она соглашалась встретиться c ним. Как правило, они ходили в маленькие незаметные ресторанчики, где она всегда выбирала в меню самое дешевое блюдо. Она хотела сказать ему, что будет платить за себя сама, но боялась, что этим заставит его почувствовать себя еще большим неудачником.

На роль страхового агента Аллен явно не подходил, для этой профессии он был слишком мил и робок. Он расспрашивал ее о Лоренсвиле, об учебе в школе, он хотел знать все, что происходит у них в конторе. И чувствовалось по этим вопросам, что для него во всем мире нет более интересной и пленительной девушки, чем она.

Одной из причин, почему Энн продолжала встречаться c Алленом, была и та, что он от нее ничего не требовал. Правда, иногда в кино он брал ее за руку, но, прощаясь, даже не пытался ее поцеловать. К чувству облегчения, которое она при этом испытывала, примешивалось какое-то странное ощущение собственной неполноценности: значит, она не сумела возбудить страсть в бедняжке Аллене. Но Энн не торопила события, такое положение ее устраивало. При мысли о его поцелуях ей снова становилось так же противно, как когда она целовалась c Уилли Гендерсоном из Лоренсвиля, это испытываемое ею отвращение заставляло ее снова и снова сомневаться в своей способности по-настоящему любить. Наверное, она не такая, как все, либо c ней что-то не в порядке физически, или же ее мать права, говоря, что страсть и романтическая любовь существуют лишь в романах.

В конце рабочего дня Джордж Беллоуз снова задержался у ее стола.

— Я пришел сделать еще одну попытку, — сказал он. — А как насчет шестнадцатого января? Не может быть, чтобы у вас все уже было расписано на такой большой срок вперед.

— Но ведь до этого дня еще целых три месяца!

— Да я буду просто счастлив, если раньше этого времени представится какая-нибудь другая возможность. Но только что звонила Хелен Лоусон, орала в трубку, требовала позвать Генри, и я сразу вспомнил, что премьера ее программы состоится шестнадцатого.

— Совершенно верно, репетиции программы «Все звезды» начинаются на следующей неделе.

— Прекрасно. Вы как, принимаете мое приглашение или нет?

— С огромным удовольствием, Джордж. По-моему, Хелен Лоусон просто великолепна. Раньше премьеры всех ее программ проходили в Бостоне. Я была совсем еще девочкой, когда отец водил меня на спектакль «Мадам Помпадур», в котором она выступала.

— Значит, мы договорились. Да, один момент, Энн. Когда начнутся репетиции, Хелен наверняка будет врываться сюда довольно часто. И если у вас c ней дело дойдет до личных бесед, пожалуйста, не начинайте все c любезностей типа: «Я вас просто обожала, когда была девочкой». Она может вас за это даже пристукнуть.

— Но я действительно тогда была маленькой девочкой, как это ни странно, хоть и прошло всего десять лет. Но и тогда Хелен была уже вполне взрослой женщиной, лет так тридцати пяти.

— Но у нас все ведут себя так, как будто ей не больше двадцати восьми.

— Джордж, вы, конечно, шутите! Естественно, над Хелен Лоусон время не властно. Она настоящая звезда, и ее талант и индивидуальность делают ее еще более привлекательной. Но я не сомневаюсь, что она достаточно умна, чтобы не считать, что у нее по-прежнему внешность молоденькой девушки.

— Давайте условимся, — пожал плечами Джордж, — что я позвоню вам лет через двадцать и спрошу вас опять, что вы думаете по поводу возраста. Уверенность большинства в том, что они выглядят на двадцать восемь, и есть, по-моему, та самая заразная болезнь, которой они заболевают, когда им исполняется сорок. На всякий случай, Энн, постарайтесь все-таки не затрагивать эту тему в присутствии Хелен и, пожалуйста, не забудьте сделать отметку у себя в календаре насчет шестнадцатого января. А пока желаю хорошего уик-энда, отдохните хорошенько, поскольку в понедельник, когда, чеканя шаг, домой вернется наш герой-победитель, здесь будет настоящее столпотворение.

Телефонистка в этот день пришла на работу в новом, плотно облегающем фигуру платье из модной шотландки, и высоченный начес младшей секретарши взметнулся вверх еще сантиметров на пять. Даже мисс Стайнберг заявилась в костюме, фасоном напоминавшем форму морского офицера. Такие костюмы считались модными весной прошлого года. Энн сидела в своем крошечном уголке приемной у кабинета Генри, пытаясь сосредоточиться на поступившей почте, но, как и все в это утро, нет-нет да и поглядывала на входную дверь.

Лайон Берк приехал в одиннадцать часов, и, несмотря на слухи и сплетни о нем, Энн оказалась все-таки неподготовленной к появлению человека c такой поразительной внешностью.

Генри Беллами был высокого роста, но Лайон был еще выше, сантиметров, наверное, на восемь. Волосы у него были черные, как у индейца, а в кожу, казалось, навечно въелся темный загар.

Генри стал водить Лайона по конторе, представляя ему служащих, его просто распирало от нескрываемой гордости за него. Пожимая Лайону руку, телефонистка вся залилась краской смущения, младшая секретарша жеманно заулыбалась, а мисс Стайнберг от возбуждения чуть не замурлыкала.

Впервые в жизни Энн была рада своему строгому старомодному воспитанию, позволившему ей сохранить внешнюю сдержанность. Она чувствовала, что лицо ее даже не дрогнуло, когда Лайон взял ее руку, но внутренне она вся затрепетала.

— Генри все время писал мне о вас, и теперь, когда мы встретились, я начинаю его понимать.

Британский акцент бесспорно делал его еще неотразимее. Энн пробормотала в ответ какую-то любезность и вздохнула c облегчением, когда Генри потащил Лайона в отделанный заново специально к его возвращению кабинет. Но Генри потребовал, чтобы она шла вместе c ними.

— Потрясающе! — сказал Лайон. — И сколько же мне придется за все это отрабатывать?

Он опустился в кресло и как-то лениво улыбнулся. Энн сразу же стало ясно, что имела в виду мисс Стайнберг, говоря о нем. Лайон Берк действительно улыбался всем, но его улыбка совершенно ничего не выражала.

Генри так и сиял, можно было подумать, что к нему вернулся его долгожданный сынок.

— Можешь оставаться по-прежнему бездельником и лодырем, я все равно распоряжусь каждый год заново отделывать твой кабинет. Все, переходим к делам! Энн, Лайону нужна квартира, и, пока он ее не найдет, он поживет у меня.

Видя ее недоумение, Генри пояснил:

— Вы не поверите! Я так и не смог снять для него гостиницу!

Ее это ничуть неудивило, но было непонятно, при чем тут она.

— Я хочу, чтобы вы подыскали ему квартиру, — сказал Генри.

— Вы хотите, чтобы этим занялась я?

— Конечно, у вас все непременно получится, — убеждал ее Генри. — Это и есть «быть не просто секретаршей».

На этот раз смех Лайона прозвучал вполне искренне.

— Да она просто красавица, Генри! Все точно так, как ты описывал, но она же тебе не фокусник Гудини. — Лайон подмигнул Энн. — Наш Генри ведет жизнь отшельника. Сильно сомневаюсь, что он пробовал сам подыскать себе в Нью-Йорке квартирку.

Генри отрицательно покачал головой:

— Послушай, милый, девушка, стоящая перед тобой, приехала сюда всего два месяца назад и не смогла бы отличить Седьмую авеню от Бродвея. Но она сумела в один и тот же день снять квартиру и не только получить у меня работу, но и заставить меня ходить по струнке.

— Но вряд ли мой маленький закуток можно назвать квартирой...

Прямой взгляд Лайона привел ее в замешательство.

— Моя дорогая Энн, на войне мне доводилось спать в настоящих развалинах, а после них все, что имеет крышу, покажется мне не менее шикарным, чем отель «Ритц».

— Ну, Энн, придумайте что-нибудь, — убеждал ее Генри. — Попробуйте поискать в Ист-Сайде. Ему нужна меблированная квартира c гостиной, спальней, ванной и кухней. Долларов за сто пятьдесят в месяц, но, если понадобится, Энн, можете договориться и за сто семьдесят пять. Начинайте искать сегодня же, прямо сейчас. Завтра на работу можете не выходить, потратьте на это столько времени, сколько потребуется, но без квартиры не возвращайтесь.

— Генри, так мы можем ее больше вообще никогда не увидеть, — предостерег его Лайон.

— Я ставлю на Энн. Она наверняка что-нибудь сообразит.

Квартира Энн находилась на третьем этаже старого кирпичного дома, но сегодня эти два лестничных пролета показались ей непреодолимыми. Стоя внизу у входа, Энн медленно перебирала события прошедшего дня. Весь день она провела, бегая по квартирам, указанным в объявлениях на страницах «Нью-Йорк таймс», которую она сейчас держала в руке. Но напрасны были ее усилия, все квартиры оказались уже заняты. Ноги ломило от усталости, так как утром она ушла, одевшись для сидения в конторе, а не для того, чтобы носиться по городу. Завтра она отправится пораньше и обязательно в туфлях без каблуков.

Прежде чем начать взбираться по лестнице, Энн постучала в дверь квартирки Нили, но там было тихо. Она поплелась вверх по шаткой лестнице и, войдя наконец к себе, c блаженной радостью услышала, как привычно шипит пар в старенькой батарее. Что бы ни говорил Лайон Берк о своем согласии на любую квартиру, она никак не могла представить его в квартире, подобной ее собственной. Нельзя сказать, чтобы ее комната была очень плоха, во всяком случае она чистенькая и удачно расположена. Но по сравнению c ее просторной спальней в Лоренсвиле эта комната кажется просто ужасной! Вид продавленной кровати намекал на то, что ее хватит еще на годик, не больше. Иногда Энн пыталась прикинуть, сколько же людей пользовались ею за все это время — несколько сотен, никак не меньше. Но они были ей неизвестны, и именно эта анонимностьпозволяла ей считать кровать своей. До тех пор пока она платит за эту квартиру, она имеет полное право считать все в ней своей собственностью. И маленькую побитую тумбочку у кровати, покрытую сетью царапин и прожженных сигаретами пятен, и комод c тремя ящиками, которые нельзя было плотно задвигать, так как они тогда застревали и при сильном рывке от них отлетали ручки, и разбухшее кресло, сиденье которого так и пучило от рвавшихся наружу пружин.

Квартиру, конечно же, можно было сделать понаряднее, но к концу недели денег уже не оставалось, а она дала себе слово неприкасаться к пяти тысячам, лежавшим у нее в банке. К тому же Энн еще не расплатилась c магазином «Блумингдейл» за купленные там черное платье и легкое черное пальто.

Услышав стук в дверь, Энн крикнула, не поворачивая головы:

— Я дома!

Вошла Нили, плюхнулась в кресло, которое жалобно застонало и чуть не разродилось всеми своими пружинами.

— А зачем тебе объявления в «Таймс»? Ты что, собираешься переезжать?

Услышав от Энн рассказ о том, какую задачу ей задали, Нили громко расхохоталась:

— А балкон во всю стену да еще четыре кабинета ему не надо?

И тут же позабыв обо всем как о деле невыполнимом и, следовательно, не стоящем дальнейших разговоров, Нили перешла к тому, что действительно считала вопросом первостепенной важности.

— Энн, так удалось сегодня поговорить об этом?

«Это» подразумевало некоторую услугу, которой вот уже две недели добивалась Нили от Энн.

— Нили, ну послушай, мне это не очень удобно! Особенно сегодня... в день возвращения Лайона Берка.

— Но нам во что бы то ни стало надо попасть в программу «Все звезды». Совершенно не могу понять почему, но Хелен Лоусон понравился наш номер. Нас уже три раза вызывали на прослушивание, и она всегда при этом присутствовала. И если Генри замолвит за нас словечко, дело в шляпе.

«Мы» включало саму Нили и еще двух парней, выступавших c нею в одном номере. Настоящее имя Нили было Этель Агнесса О’Нил («Ну просто застрелиться можно», — сетовала Нили при первом знакомстве c Энн), но прозвище Нили прилипло к ней еще в раннем детстве, а поскольку она была одной из участниц танцевального трио «Гаучерос», необходимость что-либо предпринимать в связи c этими высокопарными именами отпала сама собой.

Поначалу они просто кивали друг другу в знак приветствия, встречаясь внизу в вестибюле, но постепенно их знакомство перешло в настоящую дружбу.

У Нили был курносый носик, огромные карие глаза, веснушки и вьющиеся каштановые волосы. Она походила на искрящегося радостью жизни экспансивного подростка, но этот подросток уже c семи лет разъезжал по стране c труппой бродячего варьете.

Нили действительно была еще совсем девочка, и невозможно было поверить, что она актриса. Но однажды вечером Нили затащила Энн на свое выступление в клубе одной из центральных гостиниц, и там c ней произошла неожиданная для Энн метаморфоза. Толстый слой грима скрыл веснушки, а вычурное, в блестках платье вдруг придало ее детской фигурке зрелые формы. Номер был скучноват и до тошноты знаком. Двое мужчин в потертых сомбреро и узких штанах раскачивали бедрами, притопывали каблуками и пощелкивали пальцами, что должно было заставить вас поверить, что танцуют некий испанский танец. Еще в Лоренсвиле Энн не раз видела подобные представления, но никого, подобного Нили, она еще не встречала. Ей трудно было судить, великолепна ли Нили в этом номере или потрясающе бездарна, но она явно не вписывалась в общий ансамбль «Гаучерос». Нет, она, конечно же, танцевала и кружилась c ними в одном ритме, так же, в такт c ними, раскачивалась, но вы замечали только одну ее, остальных как будто и не было на сцене. Все следили только за ней.

Но, усевшись опять в продавленное кресло и сняв костюм и грим, Нили вновь превратилась в восторженную девочку-подростка. Для Энн она стала первой и единственной подругой.

— Мне очень жаль, Нили, что я ничем не могу тебе помочь. Я не могу беспокоить мистера Беллами своими личными делами, ведь наши отношения чисто деловые, — оправдывалась Энн.

— Ну и что c того? Всем здесь известно, что когда-то он был любовником Хелен Лоусон и она по-прежнему считается c его мнением.

— Кем он был?

— Ее любовником, ее мужиком. Не говори мне, пожалуйста, что ты впервые об этом слышишь.

— Но, Нили, кто это рассказал тебе такую чушь?

— Чушь? Вот так штука! Ты что, хочешь сказать, что тебе этого никто не рассказывал? Было это давно, и c тех пор она уже трижды выходила замуж, но много лет все только и говорят, что про этих ее трех мужей, они-то были знаменитости. Как по-твоему, чего это я к тебе прицепилась насчет разговора c Генри Беллами? Может быть, завтра ты сумеешь напомнить ему о нас?

— Меня весь день завтра не будет, мне надо искать квартиру. И потом, Нили, я тебе уже говорила, мне неудобно смешивать работу и мои личные дела. Это не принято.

— Твои изысканные манеры, Энн, по-моему, тебе еще многое напортят, — глубоко вздохнула Нили. — Если уж чего-то добиваешься, то надо идти напролом, никуда не сворачивая. Идешь и просишь то, что тебе нужно.

— Ну а если получишь отказ?

Нили пожала плечами:

— Подумаешь! Хуже-то не будет. По крайней мере, шансы поначалу были равны, глядишь, и получилось бы.

Энн не могла не улыбнуться такой железной логике. Нили не получила вообще никакого образования, но в ней чувствовалась врожденная сообразительность беспородной дворняжки, сочетавшаяся c какой-то неординарностью, — так один щенок вдруг чем-то выделяется из целого помета. Она действительно была так же неуклюжа, прямолинейна и неудержима, но во всей ее наивности неожиданно проглядывало определенное знание жизни.

Первые семь лет своей жизни Нили провела в разных приютах. А потом ее сестра, которая была на десять лет старше, познакомилась c Чарли, актером из номера «Гаучерос», и вышла за него замуж. Было решено делать номер втроем, и она вытащила Нили из унылого однообразия приютской жизни и обязательной учебы и приобщила ее к кочевой жизни труппы третьеразрядного варьете. Учеба для Нили на этом закончилась, но во время многочисленных поездок в труппе всегда находился человек, желавший научить Нили чтению или арифметике. Из окон поездов она изучала географию, а истории поднабралась у гастролеров-европейцев, время от времени выступавших c их труппой. А о неожиданном приходе инспектора из отдела по образованию их всегда мог предупредить какой-нибудь добренький привратник.

В четырнадцать лет Нили, знавшей до мелочей весь номер, пришлось заменить в нем сестру, поскольку та ждала ребенка, и вот теперь, спустя три года, проведенных в безвестности, все «Гаучерос» решили испытать судьбу, попробовав выступить на Бродвее.

— Может, я сумею поговорить об этом c Джорджем Беллоузом, — задумчиво сказала Энн, подправляя наложенную еще утром косметику, — ведь он пригласил меня на премьеру «Всех звезд».

— Ну, это все равно что идти окольным путем, — сказала Нили, — но и на том спасибо. — Нили наблюдала, как Энн переодевается в твидовый костюм. — Вечером опять c Алленом встречаешься?

Энн утвердительно кивнула.

— Я сразу догадалась, потому что, когда ты идешь куда-нибудь cБеллами, ты каждый раз надеваешь черное платье. Мамочки мои, неужели оно ему еще не надоело?

— Да он на меня в это время и не смотрит. Наши встречи чисто деловые.

— Хо-хо! — фыркнула Нили. — Это надо ж! В вашей шарашке явно не соскучишься, по сравнению c ней наш шоу-бизнес, похоже, просто тоска зеленая! С Джорджем ты ходишь на премьеры, c мистером Беллами шикарно ужинаешь в «Двадцать один», и своего Аллена ты также подцепила у себя на работе. Да еще теперь этот Лайон Берк! Подумать только, Энн, у тебя теперь четыре ухажера, а у меня вообще ни одного!

— Мистер Беллами вовсе мне не ухажер, — засмеялась Энн. — Премьера состоится не раньше января, а для Лайона Берка я всего лишь агент по найму квартир. А Аллен... как тебе сказать, мы просто встречаемся как приятели.

— И все равно это в четыре раза больше того, что имею я. Я никогда ни c кем по-настоящему не встречалась. Мой шурин иДики — его партнер по номеру — единственные знакомые мне мужчины, но Дики гомосек. Моя так называемая светская жизнь заключается в том, чтобы сходить посидеть в закусочную Уэлгрина и потрепаться там cтакими же безработными актерами.

— Неужели ты не могла познакомиться cкаким-нибудь актером? Он водил бы тебя вразные места.

— Как бы не так! Ты, видимо, не больно в них разбираешься, раз задаешь подобный вопрос. Дождешься от них, как же! Да они и пяти центов не потратят, чтобы купить девушке стакан кока-колы. Дело не в том, правда, что они такие дешевки, но они так часто сидят без работы, что им приходится быть жмотами. Большинство из них работают по ночам — носильщиками, лифтерами, портье, кем угодно, только чтобы днем иметь возможность искать актерскую работу и встречаться c антрепренерами.

— Ты скоро снова уезжаешь на гастроли? — поинтересовалась Энн, вдруг осознав, как ей будет скучно без Нили.

— Надеюсь, что нет. Сестра рассказывает, что их сынишка уже начинает узнавать своего папочку, и поэтому Чарли работает изо всех сил, соглашаясь на любые выступления в разного рода клубах. Но Дики начинает уже беситься, поскольку на гастролях можно заработать побольше. Нас сейчас приглашают в турне по ночным клубам Буффало, Торонто и Монреаля. Чтобы не ехать туда, нам необходимо заполучить приглашение выступать во «Всех звездах». Программы c Хелен Лоусон всегда имеют успех, и мы смогли бы остаться в Нью-Йорке на весь сезон, а то и дольше. За это время мне, наверное, удалось бы познакомиться c приличным парнем и выйти за него замуж.

— Ты только по этой причине хочешь участвовать в ее программе? Неужели только для того, чтобы познакомиться c кем-нибудь и выйти замуж?

— Вот именно. Тогда я стану важной дамой и буду миссис Важная Персона. У меня будет свое жилье, друзья, и все в округе будут знать, кто я такая.

— Ну а любовь? Не так-то легко встретить человека, которого сможешь полюбить.

— Послушай, — сморщила носик Нили, — я полюблю того, кто полюбит меня. Энн! Если бы ты только смогла поговорить обо мне c мистером Беллами...

— Ладно, Нили, — не смогла сдержать улыбки Энн, — постараюсь при малейшей возможности. Кто знает, из тебя может получиться новая Павлова!

— А это еще кто такая?

— Она была величайшей балериной.

— Ну, это не про меня — все эти разговоры о звездах, — расхохоталась Нили. — Нет, знаешь, мне кажется, я смогла бы стать звездой, правда не c этим номером. Когда я выхожу на сцену, со мной действительно вдруг что-то такое происходит. Танцую я неплохо, но уверена, что, если бы мне хлопали погромче, я бы просто запорхала как птичка. Голос у меня не очень сильный, но, если бы я почувствовала, что нравлюсь зрителям, я бы запела, как оперная примадонна. Когда я на сцене, у меня возникает такое чувство, ну знаешь... как будто весь зал меня обнимает. Ну, ты меня понимаешь... Я уже рассказывала об этом Чарли и Дику, но они считают меня сумасшедшей, потому что сами они ничего подобного не испытывают.

— Нили, может, тебе стоит пойти учиться в какую-нибудь студию актерского мастерства? Тогда у тебя появится шанс пробиться наверх.

Нили c сомнением покачала головой:

— Эти шансы весьма невелики. В нашем деле я встречала слишком много проработавших всю жизнь актеров, которые любили поговорить о том, как они чуть-чуть не стали знаменитостями.

— Но сейчас ты говоришь о людях, которые оказались недостаточно талантливыми, — настаивала Энн.

— Послушай, в шоу-бизнес идут не потому, что их устраивают время работы и хорошие бабки. Любая крошка считает, что уж она-то сумеет обязательно вырваться наверх. Но на каждую Мэри Мартин, Этель Мерман и Хелен Лоусон найдутся тысячи других актрисуль — героинь эпизода, которые, работая в низкопробных бродячих труппах и перебиваясь там c хлеба на воду, так и не смогли стать в один ряд c этими блистательными звездами.

Энн молчала, на столь железную логику было трудно что-либо возразить. Она в последний раз тронула лицо, подправляя макияж, и сказала:

— Хорошо, Нили, я сделаю все, что смогу, по поводу разговора c мистером Беллами. Но, кто знает, может, ты и без него сумеешь попасть в эту программу. Вы, должно быть, кому-то очень понравились, раз вас уже трижды вызывали на прослушивание.

— Это-то для меня и остается загадкой, — опять громко расхохоталась Нили. — Действительно, зачем они снова и снова нас вызывали? Как мог наш дурацкий номер понравиться Хелен Лоусон? Разве что все остальные танцевальные группы в этом городишке вдруг заразились оспой или другой какой болячкой. Пойми, если бы я была уверена, что номер у нас классный, я бы к тебе так не приставала. Я никак не соображу, почему Хелен Лоусон вдруг нами заинтересовалась. Мне кажется, что она положила глаз на Чарли. Говорят, ей сойдет любой, на ком есть штаны, а Чарли, хоть умником его и не назовешь, смотрится вполне подходяще.

— Но что же он будет делать, если он ей на самом деле приглянулся? Ты забываешь о своей сестре.

— Это все ерунда! Конечно же, если надо будет, он переспит c Хелен Лоусон, — невозмутимо ответила Нили. — Он решит, что идет на это в некотором роде и ради моей сестры. Но не думаю, что он получит много удовольствия, трахая Хелен Лоусон, ведь она далеко не красавица.

— Нили, неужели ты хочешь сказать, что не попробуешь этому помешать? Сестра тебе этого никогда бы не простила.

— Ты, Энн, не только ведешь себя как девственница, но и рассуждаешь как проповедник. Послушай, я тоже девственница, но прекрасно знаю, что для мужчины секс и любовь — вещи совершенно разные. Во время гастролей Чарли, бывало, останавливался в самых дешевых гостиницах, а две трети заработка отправлял моей сестре, чтобы она c ребенком ни в чем не нуждалась. Но это вовсе не мешало ему время от времени приударить за какой-нибудь красоткой из нашей труппы, ему просто хотелось заняться сексом... и это не имело ничего общего c той любовью, которую он испытывает к Китти и их ребенку. Я сохраняю свою девственность только потому, что мне хорошо известно, как высоко ее ценят мужчины, а я хочу, чтобы меня полюбил кто-нибудь так, как Чарли любит Китти. Но у мужчин, конечно же, все по-другому, нельзя же действительно рассчитывать, что тебе попадется девственник.

В комнате Энн прозвенел звонок, означавший, что внизу ее уже дожидается Аллен. Она нажала стальную кнопку, давая ему знать, что спускается, и схватила пальто и сумочку.

— Все, Нили, мне надо бежать, Аллен мог взять такси.

— Подожди, скажи, у тебя не осталось хоть немного этого потрясающего шоколадного печенья-пастилок?

Нили стала рыться в маленьком шкафчике.

— Забирай всю коробку, — разрешила Энн, стоя уже у выхода и придерживая для Нили дверь.

— Здорово! — Нили вышла из квартиры следом за ней, прижимая к груди коробку c печеньем. — Дома у меня есть литр молока, да еще я взяла в библиотеке «Унесенных ветром», а теперь это печенье. Ух ты! Устрою себе роскошный пир!

Они отправились в маленький французский ресторанчик. Аллен внимательно слушал, пока она рассказывала ему о задании, полученном ею от Генри Беллами. Когда Энн закончила свой рассказ, он быстренько проглотил оставшийся кофе и попросил принести счет.

— Энн, мне кажется, что настало время...

— Время? А для чего?

— Время для полной откровенности. Теперь ты можешь уйти из конторы Генри Беллами в ореоле славы.

— Но я не хочу от него уходить!

— Но тебе придется. — Его улыбка была ей незнакома. В ней чувствовалась уверенность в себе, и вообще вся его манера поведения изменилась. — Полагаю, что раздобыть квартиру для Лайона Берка считалось бы настоящим подвигом?

— Ты хочешь сказать, что у тебя на примете имеется такая квартира?

Он кивнул, продолжая загадочно улыбаться, как будто вспомнил одному ему известную шутку.

Когда они вышли на улицу, он остановил такси и назвал адрес где-то в Саттон-Плейс.

— Аллен, куда мы едем?

— Смотреть новую квартиру Лайона Берка.

— Так поздно? И кстати, чья это квартира?

— Сама увидишь, — сказал он. — Потерпи немного.

Дальше они ехали молча.

Машина остановилась около фешенебельного здания недалеко от Ист-Ривер. Тут же подскочил подобострастный швейцар и поздоровался c Алленом: «Добрый вечер, мистер Купер». Лифтер так же учтиво поздоровался и остановил лифт на десятом этаже. Аллен привычным движением вставил ключ в замок. Когда он включил свет, взору Энн предстала со вкусом отделанная гостиная. Нажатие еще одной кнопки — и в комнате зазвучала приглушенная музыка. Квартира была изумительная, как будто сделанная по заказу специально для Лайона Берка.

— Аллен, все-таки чья же это квартира?

— Моя. Пойдем посмотрим остальное. Спальня очень большая... Много шкафов. — Он раздвинул скользящие двери. — Ванная — здесь, а кухня — вот там, правда, она маленькая, но c окном.

Не говоря ни слова, она следовала за ним. Уму непостижимо! Неужели тихоня Аллен живет в такой квартире?

— Ну а теперь я покажу тебе ложку дегтя.

Он прошел в гостиную, раздернул длинные, до полу, портьеры, и они увидели соседнюю квартиру, окно которой было совсем рядом. До него, казалось, можно было дотянуться рукой.

— Плохо то, — начал он, — что в этом идеальном доме есть все, кроме хорошего вида из окон. Хотя должен признаться, что этот толстяк напротив меня просто заинтриговал. Живет он один, и за два года я ни разу не видел, чтобы он прикасался к еде. Он существует на одном пиве, оно его завтрак, обед и ужин. Смотри сама!

Как будто услышав его слова, в кухню соседней квартиры, тяжело переваливаясь, вошел тучный мужчина в майке и открыл бутылку пива.

Аллен снова задернул занавески.

— Поначалу я очень за него волновался, так как был уверен, что он кончит авитаминозом или чем-то подобным. Но пиво ему явно на пользу. — Аллен подвел ее к дивану. — Ну что? Квартира подойдет мистеру Берку?

— По-моему, она просто чудо, даже c этим толстяком напротив. Но, Аллен, почему ты сам вдруг отказываешься от такой прекрасной квартиры?

— А я нашел другую и могу переезжать хоть завтра. Но сначала мне хотелось бы, чтобы ты на нее взглянула. Главное, чтобы она понравилась тебе.

Боже милостивый! Он собирается сделать ей предложение! Милый крошка Аллен! Она не хотела причинять ему боль. Может быть, она сможет притвориться, что ни о чем не догадывается.

Энн постаралась говорить спокойно и беспечно:

— Аллен, хотя мне и поручили подыскать квартиру для Лайона Берка, это еще не означает, что я специалист в таких вопросах. Сам Лайон Берк не может освободиться, и, чтобы ускорить дела в конторе, это дело поручили мне. И уж если ты сам нашел эту квартиру, то вряд ли нуждаешься в моих советах... — Она понимала, что говорит слишком быстро.

— Ты говорила, что он сможет платить сто пятьдесят долларов, — сказал Аллен. — И даже сто семьдесят пять. Давай решим так: отдадим ее за сто пятьдесят, и в их глазах ты станешь настоящей волшебницей. Он может переарендовать квартиру у меня. Я сам за нее плачу столько же, но мебель — моя. И я ее оставлю в качестве премии.

Она вдруг насторожилась.

— Но ведь мебель тебе понадобится в твоей новой квартире, — возразила Энн. — И к тому же она, вероятно, очень дорогая...

— Это не имеет значения, — сказал он весело. — А Лайон Берк сможет переехать немедленно?

— Не знаю, наверное...

— Наверняка сможет, — сказал Аллен. — Поехали, я хочу показать тебе свою новую квартиру.

Он чуть ли не силком потащил ее из квартиры к лифту, не обращая внимания на ее возражения, что уже слишком поздно.

Когда они оказались на улице, к ним снова подбежал любезный швейцар:

— Вызвать такси, мистер Купер?

— Не надо, Джо, нам недалеко.

Пройдя по улице несколько метров, они вошли в дом, который, казалось, висел прямо над рекой.

Сама квартира казалась сошедшей c киноэкрана: толстый белый ковер, длиной чуть ли не c километр, покрывал пол в гостиной; уголок-бар был отделан итальянским мрамором, высокая лестница явно намекала на множество комнат наверху. Но самым потрясающим был вид, открывавшийся из окна.

Стеклянные двери открывались на огромный балкон, выходивший на реку. Аллен вывел ее на балкон, и холодный ветер оросил влагой ее лицо. Представшая перед ней красота ошеломила ее. Сеть ярких мостовых огней извивалась над рекой, в пролетах плыли крошечные бриллиантики света. Позабыв про Аллена, Энн стояла как завороженная.

— Ну что, выпьем за новую квартиру? — спросил Аллен.

Энн стряхнула c себя наваждение и взяла предложенную кока-колу.

— Аллен, чья это квартира? — тихо спросила она.

— Если захочу, то моя.

— Но кому она принадлежит?

— Человеку по имени Джино, но он говорит, что она для него великовата. Сам он живет в отеле «Уолдорф» — ему так удобнее.

— Но, Аллен, ведь ты не можешь себе этого позволить!

— Ты очень удивишься, когда узнаешь, что я могу себе это позволить. — Он снова улыбался этой чужой, незнакомой ей улыбкой.

Она повернулась, намереваясь возвратиться в комнату.

— Аллен, мне, пожалуй, лучше уйти. Я очень устала... и совершенно запуталась.

— Энн. — Он схватил ее за руку. — Энн, я богат, я очень богат.

Энн молча смотрела на него и вдруг поняла, что он говорит правду.

— Я люблю тебя, Энн. Сначала мне просто не верилось, что ты, встречаясь со мной, ничего не знаешь.

— Не знаю чего?

— Кто я такой.

— Ну и кто же ты такой?

— Все тот же Аллен Купер. Единственное, что ты знаешь обо мне, — это мое имя. Только оно тебе ни о чем не говорит. Ты знаешь меня как невезучего страхового агента. — Он усмехнулся. — Если бы ты только знала, чего мне стоило эти несколько недель прятаться c тобой по дешевым ресторанчикам, наблюдать, как ты заказываешь самые дешевые блюда в меню, знать, что ты волнуешься из-за моей работы. Энн, никогда раньше никто не тревожился из-за меня. Сначала я решил, что все это розыгрыш, что тебе все известно и ты просто меня дурачишь. Ведь со мной подобное проделывали и раньше. Именно поэтому я задавал тебе столько вопросов: откуда ты приехала, что это за Лоренсвиль? А уж потом нанял детектива, чтобы тот все проверил.