Пепел кровавой войны - Алекс Маршалл - E-Book

Пепел кровавой войны E-Book

Алекс Маршалл

0,0
5,49 €

Beschreibung

Путь возмездия привел Поверженную Королеву к катастрофе: героическая репутация разорвана в клочья, союзники рассеяны по всей Звезде, мир на грани гибели. Генерал Чи Хён канула в Изначальную Тьму. Ее возлюбленный, варвар по имени Мрачный, вынужден выполнять зловещие повеления умершей богини. Другой варвар, Могучий Марото, в плену у демонов, готовых вторгнуться в Багряную империю, и только Пурна, его воспитанница и подруга, верит, что есть шанс его освободить. Софии Холодный Кобальт ничего не остается, как собрать старых товарищей по оружию и дать битву заклятым врагам. Великая эта битва останется в бесчисленных песнях и легендах… при условии, что кому-нибудь удастся ее пережить. Впервые на русском!

Das E-Book können Sie in Legimi-Apps oder einer beliebigen App lesen, die das folgende Format unterstützen:

EPUB
MOBI

Seitenzahl: 890

Bewertungen
0,0
0
0
0
0
0



Оглавление

Багряная империя. Книга 3 : Пепел кровавой войны
Выходные сведения
Часть I. Путы смертных
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Глава 8
Глава 9
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Глава 13
Глава 14
Глава 15
Глава 16
Глава 17
Глава 18
Глава 19
Глава 20
Глава 21
Глава 22
Часть II. Свобода ада
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Глава 8
Глава 9
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Глава 13
Глава 14
Глава 15
Глава 16
Глава 17
Глава 18
Глава 19
Глава 20
Глава 21
Глава 22
Глава 23
Глава 24
Глава 25
Глава 26
Глава 27
Глава 28
Глава 29
Глава 30
Глава 31
Глава 32
Глава 33
Глава 34
Глава 35
Глава 36
Глава 37
Глава 38
Глава 39
Глава 40
Эпилог
Благодарности

Alex Marshall

A WAR IN CRIMSON EMBERS

Copyright © 2017 by Alex Marshall

All rights reserved

This edition published by arrangement with The Cooke Agency,

The Cooke Agency International and Synopsis Literary Agency.

Originally published in English by Orbit Books.

Перевод с английского Сергея Удалина

Серийное оформление Виктории Манацковой

Оформление обложки Владимира Гусакова

Маршалл А.

Багряная империя. Книга 3 : Пепел кровавой войны : роман / Алекс Маршалл ; пер. с англ. С. Удалина. — СПб. : Азбука, Азбука-Аттикус, 2019. (Звезды новой фэнтези).

ISBN 978-5-389-16240-2

16+

Путь возмездия привел Поверженную Королеву к катастрофе: героическая репутация разорвана в клочья, союзники рассеяны по всей Звезде, мир на грани гибели.

Генерал Чи Хён канула в Изначальную Тьму. Ее возлюбленный, варвар по имени Мрачный, вынужден выполнять зловещие повеления умершей богини. Другой варвар, Могучий Марото, в плену у демонов, готовых вторгнуться в Багряную империю, и только Пурна, его воспитанница и подруга, верит, что есть шанс его освободить.

Софии Холодный Кобальт ничего не остается, как собрать старых товарищей по оружию и дать битву заклятым врагам. Великая эта битва останется в бесчисленных песнях и легендах… при условии, что кому-нибудь удастся ее пережить.

Впервые на русском!

© С. Б. Удалин, перевод, 2019

© Издание на русском языке,оформление.ООО «ИздательскаяГруппа„Азбука-Аттикус“», 2019Издательство АЗБУКА®

Посвящается Шандре

Часть IПуты смертных

Я тучи хотел разогнать,

Чтобы мирное время увидеть,

Но одряхлел быстрый конь,

Отточенный меч проржавел;

Качаю седой головой,

И не сдержать мне досады.

Пак Хё Гван (1781–1880), из «Книги корейской поэзии сиджо» под редакцией Кевина О’Рурка

Глава 1

Рожденная на гибнущей Звезде, где насилие и продажность вплелись в саму ткань мира, папесса И’Хома достигла совершеннолетия в самый мрачный период за всю историю. Вытерпев череду злодейств, став свидетельницей тягчайших грехов, в свои шестнадцать лет она готова была спасти людские души, пожертвовать всем, что было дорого для нее, — своим саном, империей, а если понадобится, то и жизнью. Когда ее праведный флот отплывал из пролива Скорби, в чугунном небе над вершинами полыхало зарево, исполняя еще одно пророчество из гимнов Цепи. В отсутствие Черной Папессы некому было сдерживать огонь, тлеющий в преисподней от Века Чудес, и Диадема запылала, как и было предсказано... Впрочем, И’Хома узнала об этом намного позже, ведь она была слишком занята, чтобы оглядываться назад.

Она не мигая всматривалась в туманный серый горизонт, за которым лежала земля — ее земля по праву рождения: Возрожденное королевство Джекс-Тот. Поднятое ее ритуалами со дна моря и теперь терпеливо дожидающееся прибытия своей Хранительницы.

Уже на самом пороге спасения у цепистских паломников возникла последняя трудность, но И’Хома устрашилась блокады пролива не больше, чем следующих за ее галеоном акул. Как стая морских бирюков, поднявшись из глубин, лакомится этими падальщицами, так и имперский флот мог бы расправиться с кораблями непорочных, если бы те решились на активные действия. Из-за встречного ветра обмен сигналами между галеоном И’Хомы и ближайшим кораблем-черепахой непорочных получился коротким, и цеписты, не поддавшись на уловки островитян, проскользнули мимо них без единого выстрела.

— Они не были готовы встретить такой сильный флот, — сказал кардинал Аудумбла, когда блокада осталась далеко позади.

— И такую сильную веру, — добавила кардинал Мессалина.

— Они вообще не были готовы к встрече с нами, — заключил кардинал Даймонд. — Судя по тому, как расставлены корабли, им приказано следить за теми, кто покидает Джекс-Тот, а не препятствовать тем, кто подплывает к нему.

— Их побуждения заботят меня ничуть не больше, чем копошение вшей на шкуре подыхающей обезьяны, — заявила И’Хома. — Каковы бы ни были причины их трусости, они добились лишь кратковременной отсрочки — волны крови скоро захлестнут берега Отеана, как и любого другого погрязшего в грехах уголка Звезды.

Кардинал Даймонд откашлялся.

— При всем надлежащем уважении к заверениям вашей всемилости, флот непорочных находится в непосредственной близости от берега, и мы должны учитывать возможность того, что они уже высадились и...

— Они не высадились, — сказала И’Хома, и на этом разговор оборвался.

Пока весь святой престол нервно хмурил брови, полагая, что непорочные могли вторгнуться в Возрожденное королевство задолго до прибытия имперских кораблей, их верховный пастырь не сомневалась, что чужеземные еретики не посмеют ступить на эти священные берега. И’Хоме самой Падшей Матерью предопределено первой войти в Сад Звезды, и ни один смертный, ни один демон не помешает ей выполнить свое предназначение. Она выпустит ангельскую стаю Всематери, чтобы очистить мир и посрамить Обманщика раз и навсегда, а потом воспарит над смертной плотью и будет вечно править здесь как воплощение Падшей Матери. И’Хома в гордой добродетели воссядет на свой пылающий трон, чтобы, словно маяк, затмевающий и солнце, и луну, созывать домой все праведные души, покинувшие Звезду.

О, с какой исступленной дрожью И’Хома в первый раз разглядывала в капитанскую подзорную трубу святую землю! Она была именно такой, какой виделась во Вратах Диадемы в День Становления, — роскошное зеленое царство словно изумруд на сверкающем синем шелке моря. Закусив губу, папесса смотрела на горы, за которыми скрывались построенные в незапамятные времена города Джекс-Тота, где скоро найдут пристанище беглецы из гибнущего мира. Где обитают ангелы, которым нужна смертная повелительница; где ждет армия, которой необходим полководец.

Когда капитан трясущимися руками снова подал трубу И’Хоме, она, взволнованная всеми этими мыслями, узрела нечто еще более грандиозное: ей открылся вид на древнюю гавань Алуна. И какой вид! Только Вороненая Цепь сохранила с Века Чудес карты Джекс-Тота, но, хотя эти реликвии точно направили цепистов к цели, никакие значки не могли передать все величие здешних мест. Зеленая листва пробивалась сквозь застывший водопад из камня цвета слоновой кости, что разбегался по всей кромке бухты веером причалов. И’Хома заметила, что сооружения сильно повреждены, но не полностью разрушены, и кивнула, признавая мудрость Падшей Матери. Сад Звезды вовсе не был нетронутым раем, где праздные могли собирать те же плоды, что и усердные, а местом, предназначенным для достойных душ, что готовы потрудиться ради его восстановления.

Ангелы в черных доспехах расселись на крышах и пристанях, четко выделяясь на фоне бледных камней города, который они охраняли пятьсот лет, ожидая прибытия Черной Папессы. И’Хома вернула подзорную трубу дрожавшему рядом с ней капитану. «Что ж, наверное, это правильно, когда бренное трепещет перед божественным, воздавая должное истинному могуществу», — подумала она, выпрямившись на своем тиковом троне на носу корабля. Но даже сейчас, когда мир смертных остался за спиной, а впереди сверкает в солнечных лучах бессмертное величие, та боль, что угнездилась в сердце И’Хомы еще со Дня Становления, продолжала крепнуть. Таким было ее последнее искушение — скорбь из-за стремительного помешательства дяди и нечестивые надежды, что вылуплялись, подобно личинкам, из этой скорби. И то, как страстно она желала, чтобы он излечился и чтобы разум вернулся к нему, шло вразрез с самым дорогим для нее — с верой в Падшую Матерь, способную помочь лишь тому, кто сам хочет помочь себе. Шанату был слишком далек от этого.

— Умоляю, умоляю, умоляю... — бормотал он, скорчившись на палубе у нее за спиной.

Но И’Хома не отрывала взгляда от приближавшейся гавани. Не хватало еще, чтобы охранники увидели слезы в ее глазах.

А некогда блистательный учитель снова и снова разбивал ее сердце своими безумными причитаниями:

— Я ошибся... Мы все ошиблись... Не ходи туда, вернись назад... Назад... Это очередная уловка Обманщика, еще одна ловушка... Они — не ангелы, а самые настоящие демоны, и они уничтожат Звезду! Джирелла, умоляю тебя, остановись, ты должна остановиться...

— Заткните ему рот! — бросила через плечо И’Хома.

То, что Шанату назвал ее мирским, а не папским именем — слишком вопиющее святотатство даже для приговоренного отступника, имеющего право на последнее слово. Как низко он пал! Все годы ее правления был рядом, помогая и воодушевляя. С тех пор как по условиям перемирия с королевой Индсорит Шанату был вынужден покинуть святой престол, его советы значили для И’Хомы больше, чем мнение всех остальных собратьев, вместе взятых. Кто мог понять всю тяжесть бремени понтифика лучше, чем ее предшественник? Он прослужил голосом Падшей Матери дольше, чем прожила И’Хома, и его отречение — не более чем стратегический ход... Спасительница продолжала говорить с дядей, тогда как И’Хома лишь изредка улавливала ее шепот, в ходе самых напряженных ритуалов, и целиком полагалась на дядю в истолковании воли Всематери.

Потом наступил День Становления, когда преданные слуги Падшей Матери заглянули в окно, открывшиеся во Вратах Диадемы, и узрели Сад Звезды и его ангельское воинство. Все те, чьи глаза были затуманены Обманщиком, отшатнулись и помрачились рассудком от этой картины благодатного совершенства. Это было настоящее испытание и для самой И’Хомы, но Падшая Матерь защитила ее и призвала к себе.

Жалость — это тяжкий грех, а милосердие и того хуже, но все же, когда пришла пора, она не смогла обречь Шанату на муки, доставшиеся другим ложным священнослужителям. «Конечно же, тот, кто сидел у ног самой Падшей Матери, еще может быть спасен, — убеждала она себя. — Конечно же, одного взгляда на Джекс-Тот хватит, чтобы вернуть разум верному слуге Всематери, посвятившему всю свою жизнь возрождению Сада Звезды».

Смертным свойственна подобная самоуверенность. Папесса И’Хома взглянула на бушприт с причудливой резьбой, и в тот момент, когда ее армада уже подплывала к прекрасной белой гавани Джекс-Тота, а собравшиеся на берегу черные ангелы трубно возвещали о ее прибытии, она отдала самый трудный приказ за все время ее папства:

— Распните моего дядю на мачте, но прежде отрежьте ему язык. Наши спасители не должны увидеть среди нас ни одного отступника.

Кок только эти слова слетели с потрескавшихся от соленого ветра губ И’Хомы, на душе у нее стало легче, и отказ от последней привязанности к обманчивому телесному миру немедленно вызвал отклик с берегов Джекс-Тота. Огромные существа цвета слоновой кости выплыли из бледно-голубой бухты, чтобы поприветствовать ее флот. Эти левиафаны тащили за собой листья размером с корабль цепистов, а гораздо меньшие крылатые создания такого же окраса слетели с мыса, окаймлявшего гавань. На глаза И’Хомы навернулись слезы при виде детей Падшей Матери, выросших из семени Обманщика чудовищами, но все же призванных сыграть не менее священную роль, чем сама Черная Папесса. Наконец-то Пастырша Заблудших вернулась домой. Она вручит ключи от Звезды небесным воинам, и те отправятся очищать мир от греха.

Позади И’Хомы раздался стук молотка и приглушенные крики, но уже ничто не могло нарушить торжественность момента.

Глава 2

За долгие годы София видела множество ночных кошмаров и пробивалась через них с боем не реже, чем наяву. Но все же ей никогда не приходилось переживать такого странного совпадения, не случалось очнуться от дурного сна на том же месте, где заканчивался его сюжет. Свернувшись калачиком на треклятом троне.

Она поерзала на слишком знакомом сиденье, укрыла шею холодным от талого снега меховым воротником и еще плотней зажмурила глаза, защищаясь от демонски яркого солнца, словно решившего прожечь дорогу в ее затуманенную голову. Так уж ей всегда везет. В прежние кровавые времена случалось радоваться темным тучам, вечно висевшим, словно свинцовый ореол, над Черными Каскадами, к которым София подбиралась, чтобы сжечь там все дотла.

Мордолиз зевнул с обычным поскуливанием, сообщая о наступлении утра, но она продолжала цепляться за сонную вялость, отчаянно пытаясь задержаться в ней подольше. Демон принялся шастать туда-сюда, и София представила, что его когти стучат по сосновым половицам ее старенькой кухни, а не по обсидиановым плитам тронного зала. По-настоящему счастлива она была только в эти минуты между сном и пробуждением. Вот бы и теперь поспать подольше в таких знакомых фантазиях, а когда проснется, Лейб нежно погладит ее по голове и потребует шепотом, чтобы она пообещала приготовить яблочные лепешки за то, что он не станет ее тревожить. А солнце к тому времени наполовину встанет над осинами...

Сон омрачился, как всегда. Она приготовила мужу его любимое лакомство, но тому не суждено было позавтракать им. Молодой монстр в образе рыцаря положил отрубленную голову Лейба на клетчатую скатерть, а сам попытался, как это мог бы сделать Лейб, дотянуться языком до тарелки, но сумел слизнуть лишь несколько крошек...

Нет. София отгородилась от этого видения, постаралась скрыться от обжигающего ужаса в холодной темной пустоте. Рассвет уже подкрался к оправе Диадемы, пока София клевала носом, и если она сумеет устроиться поудобней на созданном прирожденным истязателем троне, прежде чем совесть окончательно проснется и вонзит в нее зубы, то урвет еще несколько мгновений столь необходимого отдыха и... и...

И теперь уже поздно засыпать снова. Воспоминание о найденной в подземелье Индсорит мучило сильней, чем яркий солнечный свет или кошмар. Даже в полусонном состоянии София поняла, насколько глупой и безнадежной была ее последняя затея: принести умирающую королеву сюда, к самой вершине замка, и потратить всю ночь на попытки напоить ее соком и промыть раны, когда с самого начала было ясно, что Индсорит ушла слишком далеко и не сможет вернуться. Как бы жестоко ни обошлась Вороненая Цепь со своей конкуренткой в борьбе за власть над Багряной империей, именно София причинила ей последние страдания. Вряд ли Индсорит осознавала, что с ней происходит, но ее стоны и тяжелое дыхание были самым естественным ответом на эту худшую из провокаций.

И ради чего? Чтобы облегчить свою совесть, чтобы сказать, что сделала все возможное, когда намного гуманней было бы оставить Индсорит наедине с ее мучениями в камере, где София ее нашла. Но нет, она, как и всегда, внезапно загорелась надеждой все исправить. И даже не замечала, что делает только хуже, пока не стало слишком поздно. Индсорит просто еще одна жертва приступа оптимизма Софии, но, во имя всех демонов Изначальной Тьмы, она будет последней — сегодня Холодный Кобальт отбросит глупые надежды и станет... ну да, безнадежной.

— Ты сидишь на моем месте.

Солнце, настойчиво слепившее глаза, взяло передышку, и София рассмотрела стоявшую перед ней Индсорит. Обнаженная, если не считать повязок, молодая женщина пошатнулась, и София едва успела спрыгнуть с трона и подхватить ее. Кожа уже не была такой горячей, как вчера вечером, и на пепельное лицо вернулись живые краски, но совершенно непонятно, как Индсорит удалось сесть на кровати, не говоря уже о том, чтобы пересечь весь зал.

Она задрожала на руках у Софии и снова потеряла сознание. Мордолиз весело прыгал под ногами, пока София тащила багряную королеву обратно в спальню, восхищаясь стойкостью этой девочки. У кого другого хватило бы воли хотя бы мечтать о том, чтобы выжить с такими ранами?

Впрочем, София уже знала ответ, потому что сама бывала в похожем состоянии. Если страстно хочешь отомстить, можно выкарабкаться откуда угодно.

— София...

Это больше напоминало вздох, чем обращение. София обернула Индсорит камчатым одеялом. Нефритовые глаза королевы оставались полузакрытыми, но, по крайней мере, больше не закатывались.

— Ты... в самом деле пришла.

— Конечно пришла, — сказала София, и Мордолиз благоразумно удержался от протестующего фырканья.

Или он был слишком занят, любуясь охватившим Софию смущением. Она погладила Индсорит по плечу:

— Надеюсь, ты побудешь еще немного в сознании, пока я приготовлю мой знаменитый на всю Звезду бальзам?

Индсорит поморщилась, а София выдавила улыбку:

— Раз уж у тебя хватило сил, чтобы напугать меня до полусмерти, поднявшись с постели, значит, демоны тебя подери, сможешь и принять лекарство.

София собиралась безотлагательно провести разведку и узнать, что за адское действо так вовремя произошло в Диадеме. Трудно сказать, что ее больше тревожило — беспорядки на улицах или наглухо закрытый опустевший замок. Хортрэп уверял, что возвращение Джекс-Тота означает смертельную угрозу для всей Звезды, но не сказал, как именно это произойдет. Не является ли то, что творится сейчас в столице империи, началом конца? И нужно еще выяснить, почему до сих пор не прибыла Чи Хён с Кобальтовым отрядом. По плану они уже должны были пройти через Врата и захватить этот самый замок. София весьма сомневалась, что они тоже проспали.

Но все это подождет. София вовсе не собирается в одиночку спасать Звезду, зато может позаботиться об израненной женщине. Но сначала нужно позаботиться о себе: посидеть на королевском ночном горшке, найти в кухне для прислуги бобы калди, быстренько приготовить завтрак из фундука, фиников и всего прочего, что окажется под рукой, и забрать удобную накидку из шкуры морского бирюка, оставленную на багряном престоле. Именно в таком порядке.

Управившись с делами, она подняла забытую накидку с ручки огненно-хрустального трона и тут же скривила губы в усмешке, увидев, как Мордолиз справляет нужду под Ониксовой Кафедрой. Какая же все-таки нелепая образина! Неудивительно, что они так спелись.

К тому времени, когда она вернулась, разожгла огонь в камине и приготовила еще одну порцию отвара, Индсорит снова задремала. София села рядом на кровать, Индсорит пришла в себя, покорно подняла голову и хлебнула горячего напитка. Она посмотрела поверх чаши на свою спасительницу, и София не отвела взгляда. Две женщины не виделись больше двадцати лет. В их последнюю встречу Индсорит была почти ребенком, а теперь ей нет и сорока, но тяжесть короны преждевременно состарила ее. Равно как и то пока неизвестное время, что она провела в темнице. Все эти годы Индсорит оставалась для Софии прыщавой девчонкой с пустой головой на худеньких плечах, и вдруг оказалось, что она взрослая женщина и очень сильная при этом. Но ведь и Индсорит представляла себе Софию, какой та была в молодые годы, а не потрепанной пожилой вдовой с печальными глазами.

— Что происходит? — спросила Индсорит, откинувшись на подушки.

На потрескавшихся губах заиграли отсветы камина.

— Хотела спросить тебя о том же. — София поставила чашу на стол и погрозила пальцем Мордолизу, собравшемуся запрыгнуть к ней на кровать. — Сколько времени тебя там продержали? И куда все подевались?

Индсорит покачала головой так слабо, что длинные медные пряди даже не прошуршали по подушке. Ее взгляд упал на искореженную корону, которую София положила рядом с собой.

— Я не... Меня отравили. Потом был этот ритуал, но... — Индсорит прикрыла глаза, а когда снова посмотрела на Софию, той захотелось тайком ускользнуть из спальни. — Равнины Ведьмолова. Ты ведь была там вместе с кобальтовыми?

— До вчерашнего вечера, — ответила София.

Обессиленная Индсорит, похоже, не заметила ничего странного в ее словах, несмотря на разделявшее эти два места огромное расстояние.

— Пятнадцатый полк настиг вас. Тогда-то И’Хома и схватила меня... А потом — ритуал и Врата... Твари по ту сторону Врат... Они идут сюда... Идут...

— Кто идет?

Софию нелегко было испугать, она и не испугалась, но волосы на голове встали дыбом.

— Это конец... конец света наступил...

Индсорит снова затихла, веки ее задрожали, и, как бы ни жаждала София услышать что-то еще, она поняла: этой женщине отдых необходим больше, чем ее спасительнице — ответы. Она уже поднималась с кровати, когда Индсорит простонала, как будто слова причиняли ей боль:

— Не уходи!

— Я ненадолго. И Мордик останется охранять тебя, так что...

— Прошу тебя...

Индсорит еще сильней зажмурила ввалившиеся глаза, чтобы сдержать набухающие слезы. Крушение всей Звезды вот-вот с грохотом начнется прямо отсюда, из столицы, но багряная королева желает, чтобы София осталась нянчиться с ней?

— Конечно... ваше величество, — пробормотала София, снова усаживаясь рядом с дрожащей Индсорит.

Облегчение на покрытом синяками и коростой лице было настолько искренним, что у Софии защипало глаза. Уже так давно никто не полагался на ее заботу, что она замерла в растерянности с поднятой рукой. Эта рука оставалась тверда в самых опасных и отчаянных схватках, но сейчас она задрожала... и София сумела унять дрожь лишь после того, как, повинуясь внезапному порыву, нежно погладила несчастную женщину по голове.

Гримаса боли исчезла с лица Индсорит, дыхание успокоилось, и София неожиданно для себя затянула квелертакскую народную песню, которую вполголоса мурлыкала заболевшему Лейбу... Единственный раз, когда он добился, чтобы она пела тише, обычно же Софию совершенно не заботило, как звучит ее голос.

От этих воспоминаний мелодия едва не оборвалась, но София не поддалась тоске и не умолкла, а лишь крепче вцепилась в слова старинной песни. Она продолжала петь для королевы гибнущей империи, для женщины, что спала в могильной тишине замка Диадемы, а демон у ног отбивал хвостом ритм. Так они и ждали — либо конца света, либо Кобальтового отряда с Чи Хён во главе.

Глава 3

Возможно, это было самое прекрасное утро в жизни Доминго Хьортта. Внезапный переход через Врата Отеана, от кусающего за яйца мороза к благословенному теплу, подготовил начало великого дела, а пламенный букет озаренных рассветным солнцем облаков над золотыми крышами императорского дворца придавал картине не меньшую живописность, чем акварельные декорации в театре свояченицы Люпитеры. Однако у Доминго перехватило дыхание вовсе не из-за этого сочетания приятной погоды, впечатляющей архитектуры и достойной лучших гобеленов сцены восхода, а из-за армии, что выстроилась между храмом Пентаклей, откуда полковник только что выехал, и далекой городской стеной. Армии, о какой Доминго не осмеливался мечтать даже в самых головокружительных фантазиях.

Легионы стояли, выстроенные как по нитке, пообочь терракотовой дороги, что вела от храма прямо к дворцу, и полковник мог бы поклясться саблей своей покойной матери, что это впечатляющее зрелище. Он никогда не одобрял патину на доспехах непорочных, считая ее признаком разложения, — ленивые солдаты не заботятся о своей амуниции, а безвольные командиры не способны их заставить. Но сейчас, глядя на тронутые зеленью наплечники и нагрудники, он видел совсем другое — великолепную изумрудную броню, которая не поблекнет летом и не потрескается зимой.

А какой строй! Доминго гордился своим лучшим в Багряной империи полком и содержал его в образцовом порядке, но сейчас у него хватило мужества признаться в том, что его превзошли. С задка фургона, подпрыгивающего на ступеньках храма, он хорошо видел малахитовые фаланги непорочных и мог с уверенностью сказать, что не только передние шеренги в них идеально ровны, но и все остальные. Как минимум по пятнадцать тысяч солдат с обеих сторон дороги, и все они словно отлиты по одному образцу, в одной форме. И ни малейшего шевеления! Восхитительно.

На полпути между храмом и дворцом установлена платформа, к ней ведут длинные ступени, а на самом верху — разряженная курица, вероятно императрица Непорочных островов. Но Доминго едва удостоил ее взглядом и снова сосредоточил внимание на солдатах.

Оказавшись прямо перед этой женщиной, он вдруг ощутил неуместные, но явственные уколы совести за то, что убил ее сына перед началом кампании против нового Кобальтового отряда. Однако ни одна война не обходится без жертв, и, демоны его подери, это был мастерский ход — свалить на кобальтовых вину за убийство принца Бён Гу, пусть он и оказался излишним. Сыновья погибли у них обоих, и если Доминго смирился с этим, то почему бы императрице Рюки не поступить так же? И должно быть, она действительно подписала соглашение о перемирии с генералом Чи Хён.

Это еще одно отличие между благородством азгаротийцев и коварством непорочных. Какие бы чудища из Джекс-Тота ни угрожали родине Доминго, он скорее отрезал бы себе мошонку, чем пошел на мировую с женщиной, убившей его сына. Правда, он разоткровенничался с Софией, но с той лишь целью, чтобы внушить ей иллюзию безопасности. И при первой же возможности отплатит стократ и даже больше.

Телеги последними прошли сквозь Врата Языка Жаворонка, так что Доминго остановился в самом хвосте колонны кобальтовых, зажатой с обеих сторон рядами непорочных. Офицеры Кобальтового отряда тоже здесь, сбоку от огромного помоста, установленного прямо перед храмом. И значит, где бы ни вышла Чи Хён со своим никчемным папашей, младшие командиры окажутся позади нее. Разве это не любимая забава непорочных — мериться, у кого пиписька длиннее?

Ага, вот и знакомые лица, но не из самых приятных. Феннек стоял так близко, что Доминго мог бы доплюнуть до собранных в хвостик волос усбанского Негодяя, если бы во рту не пересохло еще в самом начале перехода. Рядом — та самая однорогая анафема, что помогла Марото натравить гигантских волков на лагерь имперцев в Кутумбанских горах... Одна из тех, по чьей вине искалеченный тварями Доминго продолжил поход, лежа в фургоне. На самом деле именно это нападение заставило полковника пойти на компромисс и разрешить брату Вану провести ритуал перед сражением у Языка Жаворонка. Доминго тут же забыл о неумехе Феннеке и решил, что, как только наберет достаточно слюны, плюнет в ведьморожденную.

Сев, он наконец понял, что смутно беспокоило его с того момента, как повозка запрыгала по ступеням храма. Полковник больше не чувствовал боли, поворачивая голову, или, как он тут же выяснил, распрямляя покалеченную спину, или растягивая в довольной улыбке шрам на щеке. Доминго медленно согнул заключенную в лубок руку. К запястью, еще пять минут назад казавшемуся таким же разбитым, как и сердце, хоть и не вернулась прежняя свобода движений, но оно совершенно определенно перестало болеть. Может быть, это Хортрэп наколдовал? Доминго не верил в чудеса, независимо от их источника, но по такому случаю готов был сделать исключение.

Увы, воодушевление длилось недолго: он попытался шевельнуть левой ногой и чуть не взвыл от боли, но так и не заставил проклятое бедро подчиниться. Нога оставалась дряблой и неподвижной, и внутри у Доминго все закипело от разочарования. Конечно, хорошо, что он теперь избавлен от мучений, но много ли в этом проку, если нельзя встать и вышибить кое-кому зубы?

Вероятно, пока он выяснял степень своего нежданного выздоровления, Чи Хён успела выйти из Врат. Доминго слышал голос генерала, но не видел ее. Оглядевшись по сторонам с задка фургона, он заметил, что двери храма, ведущие в пустоту Врат Отеана, все еще открыты. Но многоярусная сцена впереди оставалась вне видимости. Чи Хён стояла где-то рядом, у подножия этой громадины, а императрица наверняка хмуро смотрела с высоты, когда отвечала генералу кобальтовых. Доминго считал особым достоинством то, что не говорил на высоком непорочновском, так что этот разговор ничего для него не значил... пока полковник не уловил угрожающие интонации, понятные всем без исключения.

Доминго не видел говоривших и не мог толком расслышать слова, так что ему оставалось лишь догадываться, чем вызван гневный тон императрицы. Может быть, генерал Чи Хён недостаточно низко ей поклонилась? Как это похоже на проклятых непорочных: сначала воспользоваться темным колдовством, чтобы заключить союз против орды демонов из Затонувшего королевства, а потом поссориться из-за этикета. Доминго окликнул Феннека, собираясь спросить, не стоит ли подняться наверх, чтобы хорошенько отшлепать императрицу и научить ее хорошим манерам, но ему помешал донесшийся от платформы крик, за которым последовал протяжный свист десятков стрел, выпущенных одновременно.

Крик оборвался, как обычно бывает, когда стрелы попадают в цель.

— Нет! Нет!..

Феннек пошатнулся и ухватился за фургон. Вероятно, ему было видно, что происходит. В следующий миг удивление от того, какой оборот приняли переговоры, сменилось пугающей пустотой в груди полковника. Усбанский Негодяй рванулся к боковой стороне платформы, вытаскивая на бегу меч. Чем бы ни закончилась его атака, это все равно будет означать полную катастрофу.

— Нет!

Однорогая ведьморожденная бросилась следом, но двигалась намного быстрей, и в ее голой ладони меч оказался раньше, чем в кожаной перчатке Негодяя... и вернулся в ножны так стремительно, что Доминго усомнился бы, появлялся ли он вообще, если бы не видел, как анафема ударила его навершием по затылку Феннека.

Указ королевы Индсорит о доукомплектовании каждого имперского полка цепистскими ведьмами был главной причиной, по которой Доминго подал в отставку. Он предпочел уйти с военной службы, лишь бы только не связываться с анафемами. Но сейчас, увидев, насколько легко расправилась ведьморожденная с таким бывалым бойцом, как Феннек, поневоле признал, что эти создания способны приносить пользу. Усбанский Негодяй рухнул не пикнув, и это еще один плюс анафеме — оглушить противника рукоятью меча не так просто, как кажется, и мало кому это удается с первого раза. Ведьморожденная подхватила Феннека, не дав ему упасть на рыжую гравийную дорожку, и перебросила через плечо, хотя сама была намного ниже ростом.

У входа в храм поднялся переполох. Доминго успел заметить, как генерал Чи Хён проскользнула внутрь и помчалась прямо к Вратам. Это более чем неожиданно и...

Он вздрогнул, когда что-то тяжелое плюхнулось рядом с ним на устланное сеном дно фургона. Это оказался Феннек, с нависшей над ним седоволосой анафемой. Та набросилась на Доминго с быстротой акулы, охотящейся на мелководье, обнажив такие же острые, как у акулы, зубы.

— Доминго Хьортт, барон Кокспара и командир Пятнадцатого полка, — сказала она на багряноимперском, — дайте клятву подтвердить то, что сейчас услышите от меня, или умрете на месте. — Доминго не успел даже возмутиться, как анафема добавила: — Меня зовут Чхве, и я ваш телохранитель. Не приставленный кобальтовыми охранник, а имперский охранник, обязанный защищать и помогать. Генерал Чи Хён разрешила мне остаться с вами, учитывая ваши ранения. Я ваш телохранитель. Поклянитесь, что это так.

— Впервые слышу, — выдавил Доминго, в равной степени раздраженный как близостью клыкастой пасти, так и вполне человеческим запахом калди, исходящим из нее. — Что вообще тут тво...

— Я сгрызу до костей мясо с вашего лица, — прорычала красноглазая ведьморожденная. — Или подберусь к императрице Рюки и отомщу за друзей. Только вы можете решить, какой дорогой мне идти, Доминго Хьортт, барон Кокспара. Императрица захочет допросить пленного имперского полковника. Имперского полковника должен сопровождать телохранитель, это вопрос чести. Телохранитель всегда должен быть рядом с ним — поддерживать его и переводить все, что ему скажут. Имперский полковник будет настаивать на этом, или я сгрызу до костей мясо с лица имперского полковника. Ну же, поклянитесь.

— Я... — В пасти не хватало клыков, но оставшихся было вполне достаточно, и, не дожидаясь, когда ему откусят нос, полковник продолжил: — Я клянусь, демоны тебя подери, клянусь! Ты Чхве, мой телохранитель. Клянусь честью.

— Честью — это хорошо.

Чхве выпрямилась и напустила на себя вид полнейшего равнодушия. Доминго чувствовал, что понимает в происходящем не больше, чем лежащий рядом без сознания Феннек.

— Мы оба проиграли сегодня, Доминго Хьортт, барон Кокспара. Но вместе можем все исправить.

Кобальтовые вокруг заволновались, чего и следовало ожидать после бегства их генерала через Врата Отеана, но Доминго не мог следить за ними так же, как за внезапно заплакавшей ведьморожденной, что не сводила красных глаз с императрицы Непорочных островов. Доминго задумался, было ли его решение вступить в сговор с Черной Папессой, чтобы отомстить за смерть Эфрайна, таким же оправданным... и таким же обреченным? Чхве радуется этой сделке ничуть не больше, вынужденно признал он, но разве жажда мести не приводит порой к самым диковинным союзам?

Глава 4

Врата Отеана забрали Чи Хён, как уже случилось однажды, но на этот раз не отпустили ее в следующее мгновение. Во время первого прохождения она зажмурила глаза и не открывала до тех пор, пока Феннек не вывел ее через жуткий портал к теплому ранипутрийскому солнцу. Сейчас же Чи Хён вошла во Врата с открытыми глазами.

Здесь, в Изначальной Тьме, на самом деле не было темноты — одна лишь серость. Чи Хён словно плыла в густой пелене тумана, но вдруг почувствовала, как проходит сквозь холодную гладкую мембрану — будто невидимая завеса скользнула по лицу. Чи Хён встревожилась, не закроет ли эта завеса ей рот и нос, и стоило об этом подумать, именно так и случилось. Мембрана раздувалась и опадала при каждом вздохе... По крайней мере, Чи Хён так показалось, но удушья она не чувствовала, только поначалу совсем ничего не видела вокруг. Потом сквозь мглу начали проступать силуэты, неясные и мерцающие, и появилось отчетливое ощущение, что ее затягивает в водоворот, уводя по сужающейся спирали вниз, все быстрей и быстрей. Что-то продолжало тащить, щекотать и подталкивать, и, хотя глаза уже привыкли к темноте, она все же не могла ничего различить в движущемся тумане, сменившем бесформенную тьму. Мгновение назад ее как будто окружала стая серебристых угрей, плывущих в морской глубине, а в следующий миг она словно проскользнула в глотку какого-то огромного зверя, и хотя эти стремительные изменения делали происходящее похожим на сон, отчего-то оно казалось более реальным, чем все, что Чи Хён довелось испытать прежде. Мало того, в глубине души она испытывала удовлетворение оттого, что оказалась здесь; она словно пребывала в уютном сне, одновременно ощущая сладкий трепет пробуждения, когда мимолетное сменяется постоянным. Это было просветление, о котором грезили мудрецы, чтобы навсегда поселиться в радостном мгновении освобождения разума из плена плоти, и — подумать только! — это напоминало тот самый рай, обещанный проповедниками Цепи, место, где безгрешный дух спасется от бесконечных сомнений и тревог, отягощающих человека. Если бы она не была сейчас бесконечно далеко от привычных смертному ощущений, то наверняка заплакала бы от чувства приобщения к совершенству, от осознания того, что это умиротворение станет теперь для нее основой существования и ничто больше не сможет потревожить ее.

Но что-то все-таки потревожило, что-то мерзкое и острое из унылого мира чувств. Чи Хён попыталась отбросить отвратительную колючую кишку, свернувшуюся кольцами вокруг ее руки, но та лишь сжалась сильней, и боль разрушила абсолютное совершенство. Свободной рукой Чи Хён потянулась к отвратительной массе, но змееподобная серая полоска плоти хлестнула ее по груди. Твердый, как алмаз, клюв, хоть и не пробил кожу, распорол оболочку Изначальной Тьмы, окутавшую Чи Хён. Безмятежность мгновенно испарилась, сменившись яростью такой запредельной, что она забыла, где находится и что с ней произошло. Она увидела перед собой своего второго отца, что лежал на красной дорожке, весь утыканный стрелами. Увидела жестокую ухмылку императрицы, когда лживая старая карга признавалась в убийстве родных Чи Хён. Она подумала о сестрах, брошенных сюда же, окруженных непостижимыми для них силами, представила мольбы первого отца, постепенно угасавшие вместе с сознанием, пока он летел сквозь этот безмолвный мир к концу всего сущего. И дала волю гневу, излив его с диким криком в серую пустоту.

И точно так же освободилась сама. Это было совсем не похоже на прошлый раз, когда она выкарабкалась из Врат Зигнемы, цепляясь за внезапно покрывшуюся мехом руку Феннека, и оказалась в праздничном городе. Да, Чи Хён тогда пережила необычные ощущения, но они были вставлены в переплет реальности — вошла в один храм и вышла из другого, пройдя почти через всю Звезду. Теперь же...

Она словно побывала в непрозрачном мыльном пузыре, который внезапно лопнул. Ступни коснулись твердого грунта, но ее тут же развернуло вверх ногами. Голова продолжала кружиться с невероятной скоростью, в ушах ревел горный водопад, а левый глаз сдавило с такой силой, что он едва не лопнул. Она упала на милосердно мягкую землю, а бедная Мохнокрылка откатилась по снегу в сторону. Чи Хён не видела, куда делась маленькая совомышь, потому что стоило открыть распухший глаз, как яростный натиск ярких, но чуждых цветов едва не взорвал ей мозг. Свет был таким интенсивным, что ее стошнило, и она еще долго лежала содрогаясь, пока огненные блики под опущенными веками окончательно не погасли.

Подняв голову, она нерешительно приоткрыла правый глаз и увидела Мохнокрылку, сидевшую неподалеку на пологом склоне. Совомышь пискнула и захлопала бледными крыльями, поднимая фонтанчики серой пыли, словно пыталась сбросить с себя оцепенение. Чи Хён набралась смелости и попыталась разлепить веки пульсирующего болью левого глаза, но сразу поняла, что это была ошибка. Она снова зажмурилась и пролежала неподвижно до тех пор, пока обжигающе-яркий свет не исчез вместе с тошнотой. Но в голове еще шумело эхо Изначальной Тьмы, как будто Чи Хён приложила к уху морскую ракушку.

Только убедившись, что может шевельнуться так без риска расстаться с содержимым желудка, Чи Хён снова открыла правый глаз. Мохнокрылка уже летала над головой, обеспокоенная состоянием хозяйки. Чи Хён и сама не меньше демона была встревожена этой мигренью, или что там еще случилось с левым глазом, хотя и не вполне понимала причину волнения. Краски, которые наполняли ее, не просто отличались от всего, что доводилось видеть раньше. В них было нечто дурное, словно она стала свидетелем святотатства. По-прежнему крепко зажмурив поврежденный глаз, он села прямо на снег и даже не ощутила холода.

Положение было незавидным, но могло выйти еще хуже. Мохнокрылка опомнилась, опустилась на плечо Чи Хён и уткнулась носом в мокрый от слез подбородок. Путешествие через Врата явно пошло на пользу маленькому демону, а беспокойство, которое все еще испытывала хозяйка, должно было придать сил совомыши. Уцепившись за эту мысль, Чи Хён убеждала себя, что они по-прежнему вместе, вышли из Врат живыми и здоровыми и могут бороться дальше. Они отомстят подлой императрице за смерть обоих ее отцов, а также сестер и всех остальных, казненных в Отеане. Они найдут своих друзей. Они...

Пронзительный и близкий крик заглушил низкий гул, стоявший у нее в ушах. Чи Хён прижала ладонь к левому глазу, желая убедиться, что тот по-прежнему закрыт, и оглянулась, не решаясь встать: головокружение еще не утихло... Но уже в следующий момент оказалась на ногах. Она стояла слегка покачиваясь и раскрыв рот смотрела на бежавшую к ней по склону фигуру и на то, что простиралось позади.

Чи Хён была слишком занята, когда лежала на земле и беспокоилась за больной глаз, так что лишь мельком успела взглянуть на грязный снег, прежде чем весь белый мир завертелся вокруг нее, но по этой смутно знакомой картине она решила, что вернулась назад, на заснеженные равнины Ведьмолова, к Языку Жаворонка.

Но это было другое место.

Невысокие изрезанные горы тянулись до самого горизонта, но куда больше встревожил Чи Хён облаченный в доспехи воин, уже находившийся рядом с ней. По крайней мере, она решила, что это доспехи, а не шипастая раковина. И, учитывая, что человек держал обеими руками тяжелый клеймор, не могло возникнуть сомнений, что это воин. Очень большой воин. Она потянулась к эфесу меча и чуть было не открыла левый глаз, но вовремя вспомнила главную причину, по которой его стоило держать закрытым.

Ей очень пригодилась бы повязка или пластырь на глаз, но времени на их изготовление не было. Невесть откуда взявшийся враг снова заревел, его мощные ноги прокладывали путь через сугроб, и Чи Хён приняла низкую стойку, вытаскивая парные клинки. Она не рассчитывала испытать святую сталь в бою так скоро, но что и когда в последний раз случилось именно так, как ожидала Чи Хён?

Приспособиться к окружающим условиям и извлечь из них выгоду — одно из главных правил боя. Если Чхве и пропавшая телохранительница, милая кавалересса Сасамасо, когда-либо в чем-либо соглашались, то это именно в необходимости правильно использовать особенности местности. Проблема в том, что у местности вокруг Чи Хён особенностей не больше, чем у пространства за Вратами, — покрытый снегом гладкий склон... Впрочем, нет. Когда противник преодолел последнюю разделявшую их дюжину ярдов, Чи Хён наконец поняла, что это вовсе не снег. Это пепел.

Воин набросился на Чи Хён, не замедлив бега по глубокому, до лодыжек, слою пепла. Черные пластины доспехов тускло сверкали на фоне пасмурного неба и унылого пейзажа. Шипы по большей части были обломаны, вытянутое решетчатое забрало скрывало лицо. Единственной острой деталью его вооружения был огромный, в рост самой Чи Хён, клеймор. Он пугал даже сильней, чем неразборчивый рев, сменившийся молчанием, когда воин махнул мечом в сторону Чи Хён. Клинок шел слишком высоко, чтобы через него можно было перепрыгнуть, и слишком низко, чтобы пригнуться. А если бы Чи Хён попыталась блокировать удар, ее либо отшвырнуло бы назад, либо разрезало пополам, в зависимости от того, насколько крепкими окажутся клинки. Не атака, а само совершенство.

Во всяком случае, близко к тому. Чи Хён метнулась в сторону, и хотя пепел был не таким скользким, как снег, но все же его шелковая гладкость помешала супостату упереться каблуками и повернуться следом за ней. Тяжелый клеймор просвистел в пустоте, его хозяин на мгновение потерял равновесие, и Чи Хён бросилась на воина, не дожидаясь, когда он окажется к ней лицом.

В едком облаке пепла, поднятом тяжелыми прыжками воина, было бы непросто выбрать время и место для удара, даже будь оба глаза здоровы. А с накрепко закрытым левым защищаться и контратаковать оказалось еще сложнее. Но Чи Хён не однажды доводилось сражаться почти вслепую, с залитыми кровью глазами. К тому же ей помогла Мохнокрылка. Совомышь сорвалась с плеча хозяйки как раз в тот момент, когда той нужно было увернуться от удара, пролетела перед самым лицом противника и отвлекла его, а тем временем Чи Хён подскочила и, словно ножницами, зажала клинками ногу воина.

Хоть она и ударила точно в щель между броневыми пластинами на колене, ее правая рука онемела, а меч со звоном отскочил... Но тут раздался скрежет и хруст, и левое черное лезвие рассекло броню, прикрывающую голень противника.

Нога подогнулась, и воин упал, подняв столб серой пыли. Он снова заревел и попытался встать, но черный меч Чи Хён оборвал крик. Удар получился таким удачным, что ей самой захотелось завопить от восторга. Меч в ее руке требовал новой крови, но, как только голова врага слетела с плеч, эта жажда угасла, остались только опустошенность и усталость.

Чи Хён не успела отойти и пяти шагов от Врат, еще не избавилась от звона в ушах после пребывания за ними, а уже убила кого-то, к кому вовсе не испытывала ненависти, незнакомца, чья жизнь так и осталась для нее полной загадкой. Чи Хён вытерла клинки о накидку, вложила их в ножны, смахнула золу с опустившегося на ее вытянутую руку маленького слабого демона, потом подняла отрубленную голову, чтобы взглянуть в лицо неизвестному противнику. Голова застряла в железной решетке, и пришлось вытряхивать ее из тяжелого шлема, как орех из неудачно разбитой скорлупы.

— Дикорожденный! — ахнула Чи Хён, когда голова упала в залитый кровью пепел.

Но это было не столько утверждение, сколько мольба о том, чтобы все оказалось так просто. Ей приходилось видеть немало дикорожденных, но ни в ком из них не было так много от дикого зверя и так мало от человека. Покрытая густой шерстью голова с выступающим носом, острыми зубами и спутанной гривой вместо волос скорей подошла бы волку, чем человеку. Левый глаз Чи Хён сердито задрожал под веком, словно недовольный тем, что ему не дают взглянуть на такой необычный трофей.

Сквозь глухой гул в голове донеслись новые звуки, и сердце заскакало в груди. Еще дюжина фигур в черных доспехах спешила к Чи Хён по голому склону, кое-кто даже на четвереньках. Она выронила шлем их разведчика, а Мохнокрылка понюхала ее хауберк, питаясь страхом хозяйки.

— Извини, девочка, но тебе придется потерпеть до настоящего обеда, — сказала Чи Хён совомыши, когда шок слегка отпустил.

Она не собиралась дожидаться этих воинов и спрашивать у них дорогу. Что бы ни помогло ей без потерь пройти сквозь Врата Отеана — поддержка демона или слепая удача, — выбирать не приходится, поэтому она готова сыграть ва-банк и снова нырнуть во Врата, доставившие ее в это унылое, но опасное место. Не важно, куда занесет на этот раз, — хуже все равно не будет.

Только вот никаких Врат позади нее не оказалось. Чи Хён бродила вокруг того места, где они должны были находиться, отказываясь верить единственному здоровому глазу. Но видела лишь узкий выступ покрытого пеплом холма, а за ним — еще более крутой склон, спускающийся все ниже и ниже, в бурлящее серое море, в глухом гуле которого Чи Хён теперь различила крики тысяч воинов, столкнувшихся в яростной битве. По мелководью сражающихся армий ползали огромные темные глыбы с размытыми расстоянием очертаниями, но в целом напоминавшие королеву демонов, которую Хортрэп вызвал на поле боя возле Языка Жаворонка. Уж кто-кто, а Чи Хён навидалась чудес и диковин, и все же ее заворожили масштабы этого сражения и необычность участвовавших в нем армий.

Не задумываясь о последствиях, она моргнула и открыла левый глаз. Cнова нахлынули cлепящие краски и эфемерные фигуры, но, вероятно, сознание уже подготовилось к их появлению, и потому Чи Хён не потеряла ни равновесия, ни остатков своего завтрака. Лишь слегка пошатнулась, удивленно рассмеялась при виде причудливых мерцающих нитей, пронизывающих все вокруг, а затем испуганно охнула, поняв, насколько иначе выглядят далекие гиганты теперь, когда она смотрит на них обоими глазами.

Периферическим зрением Чи Хён уловила и другие изменения. Свернувшийся кольцом демон на ее плече больше не напоминал ни совомышь, ни какое-либо другое создание, обитающее на Звезде. Она снова закрыла левый глаз, и Мохнокрылка приняла прежний вид, а затем снова утратила его. Чи Хён вздрогнула, догадавшись, что произошло. Хортрэп предупреждал, что прохождение через Врата без его помощи может привести к некоторым, как он это назвал, улучшениям. Например, рука Феннека превратилась в когтистую лапу. Первая попытка привела лишь к тому, что волосы Чи Хён утратили цвет, но теперь с ее глазом произошли более существенные изменения. Хотя она пока и представить не могла, какие именно, и лишь с интересом следила за потоками света, что заполняли бесцветный прежде горизонт, освещая яростно сражавшиеся толпы непохожих на людей солдат, а заодно открывая взору то, что было скрыто за мутной завесой испарений.

Но тут Мохнокрылка постучала клювом по плечу Чи Хён, напоминая о том, что стоит уделить внимание воинам, приближающимся по покрытому пеплом склону. Снова прикрыв левый глаз, чтобы не отвлекаться на яркое зрелище, Чи Хён обернулась и увидела, что первый уже совсем рядом. Он скакал на четвереньках, и его вытянутую собачью морду не защищал шлем. С такой же легкостью, с какой Мохнокрылка ловила воздушные потоки, черный клинок впрыгнул в руку Чи Хён, и она разрубила череп чудищу, но без всякого удовольствия, просто потому, что должна была это сделать.

Монстр упал, но его место тут же занял следующий. Чи Хён сразила и его, а затем и еще одного, потому что они сами напрашивались и черный клинок делал свою работу. Их много, но ведь она принцесса Чи Хён Бонг с Хвабуна, последняя из своего рода. И она убьет любого, кто встанет на ее пути, и не важно, сколько окажется врагов и сколько на это потребуется времени. Она найдет дорогу в Отеан, чтобы отомстить императрице Рюки за смерть своих родных. Ничто и никто не остановит ее — ни расстояние, ни демоны, ни монстры, ни смертные. Когда Чи Хён сразит последнего звероподобного воина на этом проклятом склоне и отправится вместе с Мохнокрылкой на поиски дороги домой, она встретится с бесчисленными врагами и неописуемыми опасностями. Но пройдет два жестоких и страшных года, прежде чем она встретится с кем-то отдаленно похожим на человека.

Глава 5

– Ты действительно думаешь, что через неделю мы вернемся к нашему генералу?

Это звучало слишком приятно, чтобы оказаться правдой, но если не забывать, с кем говорит Мрачный и о ком идет разговор, так оно и должно выйти; он не мог не надеяться на лучшее. Сквозь дым костра, в который набросали кедровой коры, чтобы отогнать комаров, Мрачный увидел на лице Гын Джу такие же сомнения, что обуревали и его самого.

— Да, конечно, — ответил Хортрэп, попыхивая сучковатой черной трубкой и выпуская пахнущее геранью облако дыма к бородкам мха, свисающим с дубов и кипарисов.

По вечерам в болотистом лесу Призраков было настолько душно, что Мрачный удивлялся, как ведьмак может сидеть так близко к костру. По крайней мере, дым маскировал тошнотворно-приторный запах самого Хватальщика.

— Значит, ты все обмозговал? — спросил Мрачный, ничуть не обрадованный тем, что безудержное хвастовство колдуна сменилось молчанием.

— Не очень подробно, но я могу вообще не уделять этой задаче никакого внимания и все равно придумать лучше вас всех, — сказал Хортрэп, и этот ответ, по крайней мере, был в его манере. — Даже если предположить, что моя вероломная ученица приведет нас прямо к Марото, не представляю, каким образом мы сможем провести на Джекс-Тоте много времени. Либо найдем удобную возможность помешать вторжению, либо просто схватим нашего обожаемого варвара и проберемся к кобальтовым в Отеан, прежде чем аборигены нас обнаружат. Я никогда не задерживаюсь на одном месте, разве что ради собственного удовольствия, но для отдыха можно найти и более приятный уголок, чем Затонувшее королевство.

— А почему именно твоя ученица должна привести нас к дяде Мрачного? — сощурились в прорезях грязной маски прекрасные глаза Гын Джу. — У нас же остался чудной компас, который ты нам дал; почему бы не пойти, куда он укажет?

— Он был нужен, чтобы я отыскал вас, а не чтобы вы нашли Марото, — объяснил Хортрэп.

Будь на его месте кто-то другой, Мрачный посмотрел бы на Гын Джу с выражением «А что я тебе говорил?». Но в нынешнем положении он не хотел доставлять Хортрэпу такого удовольствия.

— Если бы он и в самом деле мог указать на этого горлопана, неужели я отдал бы его вам, мои веселые Бездельники, а не оставил себе?

— Но игла показывала в ту же сторону, что и волшебное бревно, — проговорил Мрачный и задался вопросом: что, если Хортрэп раньше был честен, а теперь решил заморочить им голову и запел другую песню?

— Потому что я настроил компас на Джекс-Тот, — заявил пожирающий демонов засранец, подтверждая тем самым, что с самого начала издевался над ними. — Вообще-то, я знал, где запропастился Марото, и, когда дорогая Пурна рассказала о вашем поисковом отряде, я позаботился о том, чтобы вы не пошли в неверном направлении.

— Ты просто обманул нас и послал искать ветра в поле! — возмутился Гын Джу.

— Зато у вас было настоящее приключение, — пожал плечами Хортрэп. — Доживите до моих лет, и поймете, что почти любые поиски оборачиваются погоней за призраками.

— Ты солгал Пурне, а значит, солгал всем нам! — Мрачный ухватился за копье с прахом человека, который не допустил бы подобной нелепости. — Ты сказал, что компас приведет нас к дяде Трусливому, но он просто указывал за пределы Звезды, куда нипочем не добраться.

— Он указывал туда, где твой дядя на самом деле ожидает нас, мой дорогой мальчик! — раздраженно поправил Хортрэп, ткнув в сторону Мрачного черенком пожелтевшей трубки. — И прежде чем ты еще сильней рассердишься из-за того, что подарок оказался недостаточно хорош, хочу напомнить, что только благодаря компасу я так быстро нашел вас обоих и спас еще от одной твоей очаровательной родственницы. И что же я слышу вместо слов благодарности?

Разгорячившийся было Мрачный мгновенно остыл, оглянувшись на точно так же успокоившегося Гын Джу и вспомнив, какой ужасной была эта ночь. И могла бы закончиться еще хуже, если бы Хортрэп не дал им компас, по которому следил за их перемещениями.

— Ну хорошо... А как насчет магического столба? По-твоему, он настоящий? Или тоже кусок дерьма?

— Ах да! — ухмыльнулся Хортрэп. — Как можно забыть о магическом столбе? Если бы только...

— Вперед, волшебное бревно! — воскликнул паша Дигглби, отвлекаясь от своей работы.

Он очищал от репейника белую шкуру выздоравливающей рогатой волчицы, что разлеглась в траве неподалеку от костра. Хортрэп бросил на Дига испепеляющий взгляд из тех, что вошли у него в привычку, после того как паша заставил колдуна сдаться.

— Так приговаривала Пурна, когда Мрачный и Гын Джу брали в руки столб, — объяснил Дигглби. — Вперед, волшебное бревно! Забавно, правда?

— В глубине души я смеюсь, — согласился Хортрэп. — Как раз хотел спросить: да неужто можно забыть о магическом столбе? Такое под силу разве что нашим рассеянным героям, оставившим его в болоте демонам. Я нашел его там, но не смог поднять, иначе в поисках Марото у нас было бы средство понадежнее, чем фокусы Неми Горькие Вздохи. Я не имел удовольствия встречаться с вашей Добытчицей, но любая ведьма, оказывающая необычные услуги и ни разу не попавшаяся мне на глаза, должна обладать немалыми способностями. Возможно, она дала вам амулет, который без хлопот привел бы прямо к Марото... если бы вы не потеряли его, оставив нас с одними лишь необоснованными притязаниями моей недоучившейся воспитанницы.

— Что бы ты ни думал о ее так называемых фокусах, Неми отыскала меня, пройдя половину Звезды, и привела с собой мою мать, — заметил Мрачный.

— Вероятно, с помощью Миркур, — добавил Дигглби, погладив дремлющую рогатую волчицу.

Перед тем как заключить соглашение с Неми, Хортрэп, видимо, наложил на Миркур какие-то злые чары, из-за которых ее морда лишилась шерсти, после чего огромный зверь выглядел еще страшнее. Для всех, кроме Дигглби. Чокнутый аристократ массировал туго перевязанную шею волчицы, и та шевельнула ухом размером с треуголку на голове Дига — словно заботливый паша был мухой, запутавшейся в ее шерсти.

— Не сомневаюсь, что с помощью ведьмы и волчицы мы быстро отыщем нашего друга и командира. И когда это случится, постарайтесь не забыть о принципе, истинность которого я доказал прошлой ночью: дипломатия бывает сильней кинжалов и темных искусств. Хорошо?

— Со всем должным уважением, господа, — сказал Гын Джу, используя непорочновское выражение, которое, как объяснила Мрачному Чи Хён, на самом деле означает прямо противоположное, — о поисках капитана Марото на Джекс-Тоте можно подумать позже. Сейчас мне хотелось бы узнать, как мы проделаем такой долгий путь за такое короткое время. Ты собираешься применить черное колдовство?

Хортрэп рассеянно содрал полоску кожи со щеки и бросил в чашечку своей трубки, где лоскут быстро скрючился на горячем пепле, как змея, укусившая ведьмака.

— Это не сложнее, чем вплести лютики в волосы на носу, держа руки над головой и распевая старую добрую усбанскую хоровую песню.

— Правда? — с надеждой спросил Дигглби.

Но Мрачный не поддался на уверения Хватальщика — на носу Хортрэпа волосы росли в изобилии, но слишком короткие, чтобы их можно было заплетать. Мрачный сожалел, что подошел к колдуну слишком близко и заметил эти волосы, но, как говорил его дед, сожаление — все, что остается рыбе, когда она уже на крючке.

— Нет, — ответил Хортрэп, растирая желтую, как воск, кожу по краям своего шрама, пока тот не исчез из виду, — вот точно так же паша накладывал на лицо грим мертвеца. — Наш непорочный друг еще раз доказал, что он настолько же проницателен, насколько и остроумен. Черное колдовство всегда оказывается самым простым и удобным способом передвижения.

— Да, я знал, что ты так скажешь, — заявил Мрачный, догадываясь, что Хортрэпов комплимент — двусмысленный; но в голове все еще стоял туман, не позволявший понять, в чем подвох. — Но о чем мы сейчас говорим? Рядом нет Врат, чтобы воспользоваться твоим коротким путем через Изначальную Тьму, однако у тебя, видимо, есть какой-то другой способ решить проблему. Может быть, ты умеешь летать и нас этому научишь?

— Умею ли я летать? — Хортрэп склонил голову набок и посмотрел на кремнеземца как на моржа, научившегося повторять человеческие слова. — Это очень личный вопрос, Мрачный, и он не относится к теме нашего разговора. Не говори глупости.

— Это не глупость, когда у тебя спрашивают о подробностях твоего плана, — возразил Гын Джу.

Он перевернул прутом жарящиеся на углях корни кудзу. Не такая уж и плохая пища... хотя, конечно, не такая уж и хорошая.

— Моего плана? — раздраженно переспросил Хортрэп. — Я получаю приказы от генерала Чи Хён Бонг, точно так же как и все остальные. Мне просто посчастливилось оказаться старшим офицером в этом элитном отряде. И если вам не нравится пища, которую приготовил повар, это не повод срывать зло на официанте, который принес тарелку.

— Вот это я и называю отговорками, — сказал Дигглби, в последний раз почесав шею Миркур. Он потратил целый час, но не очистил от репьев и половину ее шкуры. — Мы заранее знаем, что нам не понравятся твои бобы, старая бестия, так что накладывай их уже. Как мы собираемся перенестись из леса Призраков в Незатонувшее королевство чуть ли не за одно мгновенье?

— Я призову демонов и подчиню их древним ритуалам, и они проведут нас через Изначальную Тьму, — объяснил Хортрэп, и по злорадной усмешке на его изможденном лице Мрачный понял, что волшебник получил немалое удовольствие, заглянув в глаза Дигглби. — Само путешествие должно получиться быстрым, хотя и не таким простым, как если бы мы прошли через Врата. Львиную доли времени отнимут поиски жертвы, которую нам придется принести. Вы говорили, что до ближайшей деревни день пути?

Гын Джу шумно втянул воздух сквозь зубы, а Дигглби потрясенно отшатнулся, как будто получил удар или, хуже того, как будто кто-то плохо отозвался о его наряде. Но Мрачный был готов к чему-то подобному. В первую свою встречу с Хортрэпом он видел, как ведьмак пожирает живьем бедных демонов, а на следующее утро от них остались только масляные пятна на траве. И от этого гнусного зрелища волосы на макушке Мрачного встали дыбом, как при прохождении сквозь Врата. Несомненно, Хортрэп способен на то, что другим кажется невозможным, но при этом никак не обойтись без демонов.

Однако это вовсе не означало, что Мрачному идея пришлась по душе. Возникло непреодолимое желание оказаться как можно дальше от самодовольного колдуна, от его дурацкой, пышущей цветочным дымом трубки и разговоров об отвратительных для любого нормального человека обрядах. Мрачный нагнулся за своим копьем и встал с бревна, махнув Гын Джу, тоже решившему подняться, чтобы тот оставался на месте. Милый друг уже пошел на поправку, и Мрачный подумывал о том, чтобы позволить ему несложную работу. Яйца, которые давала ведьма, помогли им обоим, с той лишь разницей, что раны Мрачного быстро затягивались, а свою правую руку Гын Джу не вернет никогда.

— Пойду навещу маму. Может, она все-таки заговорит со мной.

— Помни мой совет: не трепли языком под рябиной, — сказал Хортрэп.

Мрачный никак не мог понять, то ли Хватальщик верит своим историям о призраках, то ли подтрунивает над простаком из Кремнеземья. В Мерзлых саваннах не осталось рябин. Но даже Пурна с благоговейным страхом смотрела на большое цветущее дерево, которое она называла «пеплом Врат», а угракарийка относилась к суевериям легкомысленней всех других его знакомых.

— Если рябина опасна, зачем ты велел привязать к ней мою маму? — спросил он недовольно.

— Кто говорил, что она опасна? — с невинным видом ответил Хортрэп. — Я только сказал, что это не совсем дерево, не настоящее. Это щупальце Изначальной Тьмы, которое тянулось к солнцу и проползло сквозь трещины в земле, но лунная магия предала его и превратила в дерево. Заключенные внутри его демоны безвредны, но они прислушиваются к речам человека, а тебе, конечно же, не хотелось бы, чтобы твои секреты стали известны демонам, пусть даже и связанным. Как думаешь, почему я решил перенести лагерь подальше от этого создания преисподней?

— Правда, что ли?

Мрачный почувствовал холодок, словно ворон взмахнул крыльями над его головой. Эта песня отличалась от всего того, что рассказывал Хортрэп о рябине, но в отличие от других, откровенно пугающих сказок она почему-то казалась правдивой.

Хортрэп сдерживался не дольше мгновения, а затем рассмеялся над невежеством Мрачного:

— Нет, конечно, это просто бабушкины сказки, предания Эмеритуса. — Его распухшее лицо снова приняло угрюмый вид. — Или правда? Кто знает, какие духи бродят сейчас вокруг, освобожденные... лунной магией?

Хватальщик от души посмеялся над Мрачным, и тот в ответ показал неприличный жест. После того как его дважды подняли на смех, он был не в том настроении, чтобы корчить страшные рожи.

— Ну хорошо, я передам от тебя привет маме и демонам рябины.

— И я могу пойти, могу помочь, — проговорил брат Рит, напомнив Мрачному, что его жизнь стала теперь несравнимо сложней.

Толстый монах сидел в стороне от костра, и это были первые его слова с тех пор, как Неми вывела спутника из повозки и передала под опеку Мрачного. Ведьма утверждала, что этот самотец принадлежал его матери, поэтому теперь Мрачный должен отвечать за монаха. Он уже готов был заспорить, но вдруг узнал мальчишку из своего прошлого. Неми тут же удалилась в свой дом на колесах, где давала Пурне урок музыки, а Мрачный при виде знакомого лица ощутил странную смесь радостного возбуждения и полной растерянности. Тогда они не перемолвились с пришлым мальчишкой и парой слов, ученик отца Турисы вовсе не собирался сходить с пути истинного и водить дружбу с деревенским анафемой, и все же встретиться с ним здесь было не просто неожиданно, а неожиданно приятно. Когда стало ясно, что от неловкого, но дружеского приветствия миссионер пришел в такой ужас, словно его бросили на растерзание слюнявому королю демонов, Мрачный поспешил успокоить брата Рита, мол, ты свободный человек, никто тебя не держит, можешь катиться на все четыре стороны.

Но монах не поблагодарил Мрачного и даже не сбежал от невольных похитителей. Он сидел сгорбившись и плакал, вместо слез роняя из сверкающих аметистовых глаз зернышки драгоценных камней. Только теперь Мрачный понял, что это не просто необычные очки, которые парень надел после ухода из деревни, согласно неведомым обычаям имперцев или цепистским ритуалам, а нечто еще более диковинное... Однако Мрачный кое-что знал о людях, которые смотрят на тебя нехорошо из-за твоих странных глаз, и потому сказал Риту: если не хочешь, можешь не уходить. Это наконец успокоило мальчишку, но после разговора у костра с Хортрэпом все началось по новой, и, похоже, монах нуждался в любом предлоге для отлучки не меньше, чем сам Мрачный.

А может быть, он действительно хотел помочь маме Мрачного, ведь они проделали вместе долгий путь, мама и монах, и это само по себе удивительно. Как его суровая ко всем и каждому мать нашла в себе терпение нянчиться с этим впечатлительным мальчишкой, недавно ослепшим и потому не способным ходить самостоятельно, не опираясь о чей-нибудь локоть?

— Нет, оставайтесь все здесь... Я хочу поговорить с ней наедине, — сказал Мрачный, в самом деле желая обойтись без свидетелей в тот момент, когда мама наконец-то удостоит его чем-то большим, чем молчание и сердитый взгляд. — Корни готовы? Хочу ее покормить.

— Если бешеная волчица откроет рот, чтобы поесть, пусть заодно попросит о милосердии, — заметил Гын Джу с вполне простительным ядом в голосе. — Она пыталась убить нас и отказалась что-либо объяснять, когда мы попросили ее об этом, а ты беспокоишься из-за того, что она голодна.

— Ладно... Никто не станет вести себя лучше с пустым желудком, — возразил Мрачный, чувствуя себя полным идиотом, продолжающим заботиться о матери даже после всего того, что она натворила.

— Думаешь, она набросилась на нас только потому, что пропустила ужин? — усмехнулся Гын Джу и обернулся к Риту. — Цепист, ты был с ней все время, пока она охотилась за нами. Тебе не показалось, что она при этом сильно голодала?

— Э-э-э... нет? — пробормотал монах.

Теперь, когда с ним заговорили, он выглядел более несчастным, чем прежде, когда никто не обращал на него внимания.

— Как будто ты мог видеть ее за едой, — усмехнулся Хортрэп. — Шучу, шучу!

— Шутка как раз в твоем духе, — заметил Дигглби и пересел поближе к монаху. — К вашему сведению, у парня есть имя, и, может быть, в его глазах больше сокровищ, чем у самого зажиточного горожанина, но с ушами-то ничего страшного не случилось. Так ведь, брат Рит?

— Э-э-э... нет?

— И раз уж об этом зашла речь, дорогой брат, где ты раздобыл эти замечательные глаза? — спросил Хортрэп. — Только не говори, что Неми сама вставила их тебе в глазницы!

— Вот. — Гын Джу проткнул веткой скрюченный корень кудзу и протянул Мрачному, пока брат Рит запинался и мямлил, расстроенный недружелюбным тоном Хортрэпа. — Только следи, чтобы она не откусила тебе пальцы, когда будешь ее кормить.

К горлу подступил ком, горячий клубень жег пальцы, однако Мрачный с покорным вздохом принял и совет, и пищу, а затем направился к темному дереву проведать свою маму. Он не знал, что еще можно сделать. Как всегда.

Кроме того...

Кроме того, он действительно не знал, что делать, драть твою мать! Мрачный не был силен в том, что Чи Хён называла математикой, но он точно знал, каков будет итог. Ему не нравился результат, и поэтому он колебался, мучился, пока не закружилась голова от всех этих «во-вторых», «в-третьих», «в-четвертых». Точно такая же слабость стоила Гын Джу руки и едва не обошлась самому Мрачному еще дороже, когда мама снова ворвалась в его жизнь с единственной целью эту жизнь отнять. И все же Мрачный не держал зла, он любил родительницу так сильно, что готов был умереть за нее, лишь бы не совершить еще более ужасную ошибку — не убить ее. Если бы Хортрэп не подоспел вовремя, Мрачный и Гын Джу были бы уже мертвы.

И ради чего? Ради чести клана Рогатого Волка? Глупейшая причина, даже если предположить, что эта честь в самом деле существует. Не было даже самой хреновой догадки насчет того, почему мама явилась по его душу, потому что каждый раз, когда Мрачный подходил к ней и пытался поговорить, она лишь ухмылялась, отплевывалась и сверлила его злобным взглядом, пока он не оставлял ее в покое.