Хозяйка лабиринта - Кейт Аткинсон - E-Book

Хозяйка лабиринта E-Book

Кейт Аткинсон

0,0
6,49 €

Beschreibung

В высшую лигу современной литературы Кейт Аткинсон попала с первой же попытки: ее дебютный роман "Музей моих тайн" получил престижную Уитбредовскую премию, обойдя "Прощальный вздох мавра" Салмана Рушди, а цикл романов о частном детективе Джексоне Броуди, успевший полюбиться и российскому читателю ("Преступления прошлого", "Поворот к лучшему", "Ждать ли добрых вестей?", "Чуть свет, с собакою вдвоем"), Стивен Кинг окрестил "главным детективным проектом десятилетия". "Произведя революцию в жанре детектива, Аткинсон теперь обратилась к шпионскому роману, — пишет Мэтт Хейг, — и, разобрав по кирпичикам, вдохнула в него новую жизнь". Итак, познакомьтесь с восемнадцатилетней Джульеттой Армстронг. В 1940 году практически случайно она попадает на службу в контрразведку МИ-5, в отдел, занимающийся слежкой за сочувствующими нацизму — пятой колонной. Испытав свою долю и обыденной скуки, и невероятного ужаса, она уверена, что эта страница ее жизни перевернута навсегда. Однако десять лет спустя, когда Джульетта уже работает на Би-би-си, прошлое вдруг возвращается… Впервые на русском.

Das E-Book können Sie in Legimi-Apps oder einer beliebigen App lesen, die das folgende Format unterstützen:

EPUB
MOBI

Seitenzahl: 440

Bewertungen
0,0
0
0
0
0
0



Оглавление

Хозяйка лабиринта
Выходные сведения
1981
Детский час
1950
Мистер Тоби! Мистер Тоби!
1940
Один из нас
А вот и Долли
Наблюдение за выдрами
А вы знакомы со шпионом?
Закладка
Работа на войну
Маскарад
Игра в дезинформацию
Умереть, чтобы жить
Жребий брошен
1950
Технические неполадки
1940
А вот и Долли
1950
Regnum Defende
1981
Невидимый свет
От автора
Список литературы
Благодарности

Kate Atkinson

TRANSCRIPTION

Copyright © 2018 by Kate Costello Ltd.

All rights reserved

Перевод с английского Татьяны Боровиковой

Оформление обложки Виктории Манацковой

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

Аткинсон К.

Хозяйка лабиринта : роман/ Кейт Аткинсон ; пер. с англ. Т. Боровиковой.— М. : Иностранка, Азбука-Аттикус, 2019. (Большой роман).

ISBN 978-5-389-17252-4

16+

В высшую лигу современной литературы Кейт Аткинсон попала с первой же попытки: ее дебютный роман «Музей моих тайн» получил престижную Уитбредовскую премию, обойдя «Прощальный вздох мавра» Салмана Рушди, а цикл романов о частном детективе Джексоне Броуди, успевший полюбиться и российскому читателю («Преступления прошлого», «Поворот к лучшему», «Ждать ли добрых вестей?», «Чуть свет, с собакою вдвоем»), Стивен Кинг окрестил «главным детективным проектом десятилетия».

«Произведя революцию в жанре детектива, Аткинсон теперь обратилась к шпионскому роману, — пишет Мэтт Хейг, — и, разобрав по кирпичикам, вдохнула в него новую жизнь». Итак, познакомьтесь с восемнадцатилетней Джульеттой Армстронг. В 1940 году практически случайно она попадает на службу в контрразведку МИ-5, в отдел, занимающийся слежкой за сочувствующими нацизму — пятой колонной. Испытав свою долю и обыденной скуки, и невероятного ужаса, она уверена, что эта страница ее жизни перевернута навсегда. Однако десять лет спустя, когда Джульетта уже работает на Би-би-си, прошлое вдруг возвращается…

Впервые на русском!

© Т. П. Боровикова, перевод, 2019

© Издание на русском языке, оформление.ООО «Издательская Группа„Азбука-Аттикус“», 2019Издательство ИНОСТРАНКА®

Кейт Аткинсон — настоящее чудо.

Гиллиан Флинн

Столь непринужденному сочетанию комичного и трагичного мог бы позавидовать сам Диккенс — разве что сюжет у Аткинсон выстроен даже хитроумнее.

Хилари Мантел

Талант у Кейт Аткинсон поистине безграничный.

Маргарет Форстер

Кейт Аткинсон совершенно уникальна в своем умении воспроизвести живую ткань самой истории, превосходя даже таких мастеров, как дважды лауреат Букеровской премии Хилари Мантел.

The Times

Зрелая Аткинсон во всей красе: роман идей, в то же время полный юмора и динамичный, как триллер.

Observer

«Хозяйка лабиринта» — лучший роман года с огромным отрывом.

Irish Times

За то, чтобы написать такой шедевр, как эта новая книга Аткинсон, многие авторы готовы душу продать.

Daily Telegraph

Кейт Аткинсон — поразительный мастер. Когда вырасту, я хочу научиться писать, как она. Произведя революцию в жанре детектива, она теперь обратилась к шпионскому роману — и, разобрав по кирпичикам, вдохнула в него новую жизнь.

Мэтт Хейг

Каждую новую книгу Аткинсон ждешь, как Рождества: никто другой из наших современных писателей не способен так виртуозно балансировать на грани между серьезным и увлекательным, комичным и трагичным.

Sunday Telegraph

Один из самых блестящих, остроумных авторов нашего времени.

The Scotsman

По литературному мастерству, по яркости и глубине психологических описаний Кейт Аткинсон сегодня нет равных.

Evening Standard

Поистине выдающийся автор, добавивший новых оттенков в британскую литературную палитру. Главная сила Аткинсон — в наблюдательности и юморе.

Guardian

Кейт Аткинсон переосмысляет историю на самом что ни на есть человеческом уровне.

Daily Mail

Кейт Аткинсон смело экспериментирует с такими понятиями, как свобода воли, предопределение и само время. Ее героев не забудешь при всем желании, а в том, что касается развития сюжета, она без преувеличения гений.

New York Times

Романы Аткинсон замечательны и сами по себе, и как признаки того, что на наших глазах растет блестящий, глубоко оригинальный писатель.

Daily Telegraph

Кейт Аткинсон остроумна, не говорит ни одного лишнего слова, заставляет вас задуматься и не идет ни у кого на поводу.

Sunday Times

Кейт Аткинсон умеет быть загадочной и смешной, поднимая этот свой дар в каждом новом романе до заоблачных высот.

Sunday Tribune

Читать Кейт Аткинсон — все равно что кататься с американских горок. Скучно не будет.

Mail on Sunday

Кейт Аткинсон пишет, руководствуясь остро отточенным литературным чутьем... Забавно, умно и странно трогательно.

Caledonian

Ее книги буквально искрят энергией и остроумием... удовольствие автора от самого процесса письма заразительно.

Literary Review

Как это у нее получается? Аткинсон заставляет читателя то хохотать навзрыд, то рыдать в голос — иногда в пределах одной и той же фразы. Выдающийся триумф, неудержимая радость!

The Boston Sunday Globe

Блестящая, энергичная, лихая проза Аткинсон потрясает... Остроумно, смело и незабываемо.

The Times

Автор явно любит своих героев и выписывает их непростые взаимодействия с азартным упоением. А ее страсть к Англии и всему английскому — немодный и приятный сюрприз.

Spectator

Романы Кейт Аткинсон замечательны сами по себе, и вдобавок каждый из них демонстрирует внушительный рост блистательного и глубоко оригинального писателя.

Daily Express

Секрет ее успеха в том, что не важно, узнаёт ли читатель всякий жест в ее эквилибристике, поскольку множество персонажей описаны с такой яркой точностью, что в центре всего оказываются они сами и события, с ними происходящие.

New York Times Book Review

В каждой семье найдутся свои негодяи, бунтари, лжецы и обманщики — но только Кейт Аткинсон умеет описать их с таким юмором и так полнокровно.

The Washington Times

Литературная карьера англичанки Кейт Аткинсон вычертила довольно необычный зигзаг: начав с «просто романов», писательница переместилась в нишу детектива, добилась там колоссального успеха, а затем, не моргнув глазом, вновь вернулась к «просто романам».

Галина Юзефович

Марианне Вельманс

В военное время правда столь драгоценна, что ее должны охранять караулы лжи.

Уинстон Черчилль

Первый совет директоров вещания, возглавляемый сэром Джоном Рейсом, в 1931 году посвящает сей храм Искусств и Муз Всевышнему Богу. Мы молимся о том, чтобы посеянныедобрые семена принесли добрый урожай, чтобы ничто враждебное миру и чистоте не обитало в этом доме и чтобы люди, склоняя слух к прекрасному, честному и благому, шли по пути мудрости и добродетели.

Перевод латинской надписи в вестибюле Британского дома вещания

«Ч» — утра час, что обязательно настанет,

И старая Британия умрет, а новая восстанет.

Из военного алфавита «Правого клуба»

1981

Детский час

— Мисс Армстронг! Мисс Армстронг, вы меня слышите?

Она слышала, но ответить, похоже, не могла. Сильные повреждения. Переломы. Попала под машину. Возможно, сама виновата — отвлеклась. Она так долго прожила за границей, что, видимо, смотрела не в ту сторону, переходя Уигмор-стрит в летних сумерках. «Меж тьмою и светом дня»1.

— Мисс Армстронг!

Полицейский? Или врач «скорой помощи». Официальное лицо. Наверно, заглянул к ней в сумочку и нашел какую-нибудь бумажку с ее именем. Она шла с концерта. Шостакович, струнные квартеты, все пятнадцать, порциями по три. В Уигмор-Холле. Сегодня среда — Седьмой, Восьмой и Девятый квартеты. Видимо, на остальные она уже не попадет.

— Мисс Армстронг!

В июне 1942 года она была в Королевском Альберт-Холле на концерте, премьере Седьмой, Ленинградской симфонии. Билет достала через знакомого. Зал был забит, атмосфера наэлектризована так, что дух захватывало, — слушателям казалось, что они сами переживают блокаду вместе с жителями города. И вместе с Шостаковичем. Волнением единого сердца. Так давно. И так — теперь — бессмысленно.

Русские когда-то были врагами, потом союзниками, потом опять врагами. То же и с немцами — главный враг, хуже не бывает, а потом вдруг союзник, оплот Европы. Все это пустое сотрясение воздуха. Война и мир. Мир и война. Так и будет идти до скончания веков.

— Мисс Армстронг, я сейчас надену вам шейный ортез.

Джульетта поняла, что думает о своем сыне, Маттео. Ему двадцать шесть. Плод краткой связи с итальянским музыкантом. Она много лет прожила в Италии. Любовь Джульетты к Маттео была одним из главных чудес в ее жизни. Она беспокоилась за него — он жил в Милане с девушкой и был с ней несчастен, и Джульетта как раз погрузилась в переживания по этому поводу, когда ее сбила машина. Лежа на мостовой Уигмор-стрит в окружении сочувствующих прохожих, Джульетта поняла, что из этого положения выхода уже не будет. Ей всего шестьдесят, хотя это, вероятно, немало. Но прошедшие годы внезапно показались ей иллюзией, сном, случившимся не с ней. Все-таки жизнь — ужасно странная штука.

В королевской семье намечалась свадьба. Даже сейчас, пока Джульетта лежала на лондонской мостовой в кругу милосердных незнакомцев, где-то готовили деву к ритуальному жертвоприношению, чтобы утолить страсть публики к пышным зрелищам. Все кругом было увешано британскими флагами. Она точно дома, не перепутаешь. Наконец-то.

— «Эта Англия»2, — пробормотала она.

1Цитата из стихотворения Генри Уодсворта Лонгфелло (1807–1882) «Детский час». — Здесь и далее примеч. перев.

2У. Шекспир. Ричард II. Акт II, сц. 1. (Здесь и далее, если не указано иное, перевод стихотворных цитат выполнен Т. Боровиковой.)

1950

Мистер Тоби! Мистер Тоби!

Джульетта вышла из метро и начала пробираться по Грейт-Портленд-стрит. Она взглянула на часы и поняла, что удивительно сильно опаздывает на работу. Она проспала — вчера засиделась в ресторане «Белль Мёньер» на Шарлотт-стрит с мужчиной, который с каждой минутой становился ей все менее интересен. По инерции — или от нечего делать — она, однако, оставалась за столом. Вероятно, этому способствовали также фирменные блюда ресторана — говядина «а-ля Дианн» и блинчики «сюзетт».

Ее скучноватый собеседник, архитектор, заявил, что отстраивает Лондон после войны. «Что, прямо в одиночку?» — немилосердно прокомментировала она. И когда он сажал ее в такси, позволила ему краткий поцелуй. Из вежливости, а не потому, что ее влекло к этому человеку. В конце концов, он ведь заплатил за ужин, а она весь вечер подпускала ему шпильки без всякой причины, хотя он, кажется, не замечал. В целом от этого вечера у нее осталось неприятное послевкусие. Я сама себя разочаровываю, подумала она, когда вдали показался Дом вещания.

Джульетта была продюсером в редакции программ для школьников. Подходя к Портленд-Плейс, она чувствовала, как падает духом в предвидении грядущего дня — скучное совещание сотрудников отдела во главе с Прендергастом, а потом запись «Прошлых жизней», серии передач, за которой Джульетта присматривала вместо Джоан Тимпсон, пока та лежала на операции. («Несущественная мелочь, дорогая».)

Редакция программ для школьников недавно переехала из подвала Дома кино на Уордор-стрит, и Джульетта скучала по ярким лохмотьям Сохо. В самом здании Би-би-си места для редакции не нашлось, и ее устроили через дорогу, в доме номер 1 по Портленд-Плейс. Сотрудники не без зависти взирали на материнский корабль — огромный, светлый многопалубный лайнер Дома вещания: он уже сбросил маскировочный камуфляж военной поры и устремлялся, взрезая носом волны времени, в новое десятилетие и неизведанное будущее.

Когда Джульетта вошла, в редакции было тихо — разительный контраст с постоянной суетой в здании через дорогу. Вчера они с архитектором усидели на двоих графин красного вина, и сегодня Джульетта едва соображала — хорошо, что не надо здороваться с кучей народу. При появлении Джульетты секретарша выразительно взглянула на часы. Она спала с продюсером из отдела Всемирной службы и считала, что это дает ей особые права. Секретарши на ресепшен в редакции школьных программ сменяли друг друга с удивительной быстротой. Джульетте нравилось воображать, что их пожирает некое чудовище — может быть, Минотавр, живущий в лабиринте коридоров. Хотя на самом деле они просто переводились в более гламурные отделы, в основное здание.

— На кольцевой поезда встали, — сказала Джульетта, хотя и не считала, что обязана давать этой девице какие-то объяснения, правдивые или ложные.

— Опять?

— Да, на этой линии вечно проблемы.

— Да уж похоже. — (Вот ведь нахалка!) — Совещание мистера Прендергаста проходит на первом этаже. Полагаю, оно уже началось.

— Видимо, да.

— Один день из жизни человека труда, — серьезно произнес Прендергаст, обращаясь к немногочисленной аудитории; Джульетта заметила, что несколько человек просто не явились: совещания Прендергаста требовали определенной выносливости. — Мисс Армстронг, вот и вы! — воскликнул Прендергаст при виде ее. — Я уж начал думать, что мы вас потеряли.

— Потеряна и вновь обретена3, — ответила Джульетта.

— Я собираю новые идеи для программ. Например, визит в кузницу к кузнецу. Детям это будет интересно.

Джульетта не помнила, чтобы в детстве испытывала какой-либо интерес к кузнецам. Во взрослом возрасте, впрочем, тоже.

— Или прогулки с пастухом, — не сдавался Прендергаст. — Возможно, в период окота. Все дети любят ягнят.

— Мне кажется, тема животноводства у нас достаточно хорошо освещена в передачах для сельских школ, — сказал Чарльз Лофтхаус.

Он «топтал театральные подмостки», пока не потерял ногу во время бомбежки в «Кафе де Пари» в сорокпервом. Теперь у него была искусственная нога, совершенно непохожая на настоящую. И все старались относиться к нему бережно, непонятно почему — он был язвителен, и потеря ноги этого никак не исправила. Он занимал должность продюсера программы «Клуб путешественников». Джульетта считала, что он просто на редкость неподходящий человек для этого.

— Но ягнят любят все, не только деревенские дети, — возразил Прендергаст.

Он был генеральным менеджером программ, а значит, видимо, все сотрудники редакции так или иначе входили в его паству. Говоря, Прендергаст глядел куда-то в направлении коротко стриженной макушки Георгины Гиббс. У него было плохое зрение — отравлен газом в Первую мировую, — и при разговоре он почти никогда не смотрел собеседнику в глаза. Усердный член Методистской церкви, мирянин-проповедник, он имел призвание к пастырской стезе, о чем сам поведал Джульетте за омерзительно слабым чаем в редакционной столовой полгода назад, когда она вернулась в Лондон из Манчестера, переведясь сюда из тамошней программы «Детский час».

— Надеюсь, мисс Армстронг, вам известно, что такое зов сердца.

— Да, мистер Прендергаст, — ответила Джульетта, зная по опыту, что это гораздо проще, чем ответить «нет».

Она попыталась понять, на какую собаку он похож. Может быть, на боксера. Или английского бульдога. Потрепанного, с унылой мордой. Интересно, сколько ему лет? Он работал в Би-би-си с незапамятных времен, пришел в Корпорацию вещания еще в пору ее младенчества, при лорде Рейсе, когда все было впервые и вновь, а Корпорация располагалась в Савой-Хилле. Все, что относилось к редакции школьных программ, было для Прендергаста свято — дети, ягнята и тому подобное.

— Конечно, у Рейса была проблема: он на самом деле не хотел, чтобы люди получали удовольствие от радио, — сказал Прендергаст. — Он был ужасный пуританин. Люди должны радоваться жизни, вы согласны? Мы все должны жить в радости.

Прендергаст погрузился в раздумья — видимо, о радости, точнее, об отсутствии таковой, — но через несколько секунд встряхнулся и, кажется, пришел в себя. Бульдог, а не боксер, решила Джульетта. Интересно, он одинокий? Семейное положение Прендергаста было никому не известно и, кажется, никого не волновало настолько, чтобы спросить его об этом.

— Радость жизни — прекрасная цель, — заметила Джульетта. — Совершенно недостижимая, конечно.

— Ай-яй-яй. Такая молодая — и такая циничная.

Прендергаст был симпатичен Джульетте, но, похоже, только ей одной. К ней вообще тянулись мужчины постарше, определенного типа. Они явно хотели ее каким-то образом улучшить. Джульетта в свои почти тридцать лет считала, что не нуждается в дальнейшем улучшении. Над ней уже поработала война.

— В море с рыболовным траулером, — предложил кто-то.

Лестер Пеллинг. Он напоминал Джульетте злополучную юную устрицу Кэрролла — из тех, что «со всех ног» бежали за Плотником и Моржом. «Младший инженер звукозаписи» — ему семнадцать лет, голос еще ломается. Зачем Пеллинга пригласили на это совещание?

— Очень хорошо, — благосклонно кивнул Прендергаст.

— Мой отец был... — начал Лестер Пеллинг, но Прендергаст прервал его еще одним добродушным «очень хорошо», воздев руку жестом, более подобающим римскому папе, чем последователю Джона Уэсли4. Джульетта поняла, что, скорее всего, они так и не узнают, кто был отец Лестера Пеллинга. Рыболов на траулере? Герой военных времен? Безумец? Богач, бедняк, нищий, вор?

— Будни простых сельских жителей, в этом духе, — сказал Прендергаст. Знает ли он, что Бизли в редакции Би-би-си срединных графств работает над концепцией именно такой программы? Всякие сведения о сельском хозяйстве, замаскированные под беллетристику. «Дик Бартон5 на ферме», как выразился однажды кто-то. Джульетте стало слегка любопытно: не ворует ли Прендергаст чужие идеи?

— Работа на ткацкой фабрике, — предложила Георгина Гиббс.

Она взглянула на Джульетту и улыбнулась. Георгина была новой младшей ассистенткой по программам — свежая выпускница Кембриджа, явно более способная, чем требовалось на ее должности. В ней была какая-то загадка, которую Джульетте еще только предстояло разгадать. Как и у Джульетты, у Георгины не было педагогического образования. («Это не проблема! — заверил ее Прендергаст. — Ни в коем случае! Скорее наоборот, преимущество».)

— О нет, мисс Гиббс, — возразил Прендергаст. — Промышленность — это прерогатива Севера, не так ли, мисс Армстронг?

Поскольку Джульетта приехала из Манчестера, она считалась главным специалистом по всем северным делам.

Когда война закончилась и страна (в лице контрразведки) больше не нуждалась в Джульетте, она перешла работать из одного столпа нации в другой. Так началась ее карьера в радиовещании, хотя даже сейчас, пять лет спустя, Джульетта не считала это карьерой. Просто работа, которая подвернулась в нужный момент.

Манчестерская студия Би-би-си располагалась в районе Пиккадилли, над банком. Джульетту взяли работать Читателем Срочных Оповещений (название должности так и писали, с заглавных букв). «Женщина!» — восклицали все, словно до сих пор не встречали говорящих женщин. Джульетте до сих пор снились кошмары из тех дней — она боялась внезапных пауз в программе, боялась заговорить на фоне гудков, боялась, что у нее просто кончатся слова. Эта работа была не для слабонервных. Время от времени с помощью объявлений по радио разыскивали родственников какого-нибудь больного в тяжелом состоянии. Однажды в дежурство Джульетты пришел сигнал из полиции — в тот раз искали чьего-то сына, «предположительно находящегося в районе Уиндермира», и вдруг в кабинете Срочных Оповещений (бывшем чулане для швабр) возник кот. Рыжий (наихудший тип кота, по мнению Джульетты). Он вскочил на стол и укусил ее — совершенно внезапно, так что она не удержалась и слегка вскрикнула от боли. Затем кот принялся кататься по столу, тереться мордой о микрофон и мурлыкать так громко, что слушатели наверняка решили: в студию ворвалась пантера, съела ведущую и очень довольна.

Наконец кто-то схватил мерзкую тварь за шкирку и уволок. Джульетта чихала не переставая, пока читала текст оповещения, а потом ошибочно объявила «Форель» Шуберта.

Слово «упорство» было девизом Корпорации вещания. Джульетта однажды конферировала концерт Манчестерского симфонического оркестра — Барбиролли дирижировал Шестой симфонией Чайковского, — и как только произнесла: «Говорит радиостанция северных графств», у нее началось страшное кровотечение из носа. Но Джульетта набралась храбрости, вспомнив, как в 1940 году слушала девятичасовые новости и в прямом эфире раздался взрыв бомбы. («О господи, — подумала она тогда, — только не Би-би-си!») Диктор Брюс Белфрейдж сделал паузу, пережидая обычный ужасный грохот взрыва, а затем слабо произнес: «Все в порядке» — и продолжал передачу как ни в чем не бывало. Именно так поступила сейчас Джульетта, несмотря на стол, залитый кровью (ее собственной — а ведь своя кровь обычно пугает сильнее чужой). Кто-то сунул ей за шиворот связку холодных ключей — средство от кровотечения, которое, как известно, совсем не помогает.

Конечно, тогда, в 1940 году, в студии Би-би-си было совсем не «все в порядке» — на верхних этажах погибло семь сотрудников, но Белфрейдж в тот момент не мог этого знать, а если бы и знал, все равно продолжал бы вещание.

В те времена Джульетта так отточила слух на невнятных разговорах Годфри Тоби в «Долфин-Сквер», что ей иногда казалось: она одна уловила слабый голос диктора, подбадривающий слушателей. Возможно, именно поэтому она после войны пошла работать в Би-би-си. «Все в порядке».

Джульетта хотела незаметно исчезнуть, но Прендергаст опередил ее вопросом:

— Не хотите пообедать в нашей столовой?

В доме номер 1 была своя столовая, жалкое подобие той, что располагалась в подвале главного дома вещания, и Джульетта всячески старалась избегать тамошней прокуренной и изрядно зловонной атмосферы.

— Я бы с радостью, мистер Прендергаст, но у меня с собой сэндвичи, — сказала она, старательно изображая сожаление. Чтобы быть у него на хорошем счету, порой требовалась актерская игра. — Может, пригласите фройляйн Розенфельд?

Фройляйн Розенфельд, австриячка (хотя все упорно звали ее немкой; «Это одно и то же», — заявил Чарльз Лофтхаус), служила консультантом по всем вопросам, относящимся к немецкому языку. Фройляйн, как ее часто называли, было лет шестьдесят: плотная, очень не к лицу одетая, она абсолютно ко всему, даже к сущим мелочам, относилась с мрачной серьезностью. Она приехала в Англию в тридцать седьмом году на конференцию по этике и приняла мудрое решение — не возвращаться обратно. А потом, конечно, была война, и после войны возвращаться уже стало не к кому. Фройляйн показала Джульетте фотографию: пять хорошеньких, веселых девушек на пикнике. Белые платья, широкие белые ленты в длинных темных волосах. «Мои сестры. Я в середине, вот. — Фройляйн Розенфельд робко указала на самую невзрачную из пяти. — Я была старшая».

Джульетте нравилась фройляйн Розенфельд, такая явная европейка на фоне окружающих, таких явных англичан. До войны фройляйн была другим человеком: она преподавала философию в Венском университете. Джульетта решила, что даже одной из этих трех вещей — война, философия, Вена — достаточно, чтобы придать человеку серьезности и мрачности, а также, возможно, неумения одеваться. Если Прендергаст намерен обеспечить на обеде атмосферу радости, ему нелегко придется.

Вообще-то, Джульетта сказала правду — у нее в самом деле были с собой сэндвичи: с салатным майонезом и яйцом, наскоро сваренным, пока она, зевая, ковыляла по квартире сегодня утром. Было лишь начало марта, но в воздухе уже брезжило сияние весны, и Джульетта решила, что неплохо будет для разнообразия поесть на свежем воздухе.

В Кавендиш-сквер-гарденс она без труда нашла свободную скамью — других дураков, решивших перекусить снаружи, не было. На траве уже проступил румянец крокусов, и желтые нарциссы храбро пробивались из земли, но анемичное солнце не грело, и Джульетта сразу продрогла.

Сэндвич ее не утешил — бледный, вялый, он был весьма далек от «завтрака на траве», который она воображала себе утром. Но Джульетта старательно съела его весь. Недавно она купила новую книгу, «Средиземноморскую кухню» Элизабет Дэвид. Покупка, продиктованная надеждой. Единственное оливковое масло, которое Джульетте удалось достать, нашлось в местной аптеке, во флакончике. «Вам ведь ушные пробки размягчать?» — спросил фармацевт, когда Джульетта протянула ему деньги. Она предполагала, что где-то есть другая, лучшая жизнь, главное — суметь ее найти.

Доев сэндвич, Джульетта встала и стряхнула крошки с пальто, встревожив зоркую стайку воробьев, — они дружно взлетели и упорхнули на пыльных лондонских крылышках, готовые вернуться за крошками, как только она уйдет.

Джульетта направилась в сторону Шарлотт-стрит, но не в тот ресторан, где была вчера вечером, а в кафе «Моретти», где она бывала время от времени, рядом с театром «Скала».

И вот, проходя Т-образный перекресток Бернерс-стрит, она заметила его.

— Мистер Тоби! Мистер Тоби!

Джульетта ускорила шаг и догнала его как раз в тот момент, когда он собирался свернуть за угол, на Кливленд-стрит. Она дернула его за рукав. Это был смелый поступок. Однажды она поразила его точно таким же поступком, вручив ему оброненную перчатку. Она помнит, что подумала: «Ведь обычно это женщина так сигнализирует мужчине о своих намерениях, роняя многозначительный платок или кокетливую перчатку». «О, благодарю вас, мисс Армстронг, — сказал он ей тогда. — Иначе я находился бы в полной растерянности относительно ее местонахождения». И ему, и ей было в то время не до флирта.

Она добилась того, что он замедлил шаг. Обернулся, явно ничуть не удивленный — значит слышал, как она его окликала. Посмотрел на нее непроницаемым взглядом, ожидая, что будет дальше.

— Мистер Тоби? Это я, Джульетта, помните меня? — Конечно, он ее помнит, как же иначе! Пешеходы неуклюже огибали их. Мы как островок в океане, подумала она. — Джульетта Армстронг.

Он приподнял шляпу — серую трильби, вроде бы знакомую Джульетте. Слабо улыбнулся и сказал:

— Извините, мисс... Армстронг? Вероятно, вы меня с кем-то спутали. Хорошего вам дня.

Он повернулся и зашагал прочь.

Это он! Она знала, что это он. Та же тяжеловатая фигура, невыразительное совиное лицо, очки в черепаховой оправе, старая шляпа-трильби. И наконец, неопровержимое — и слегка пугающее — доказательство: трость с серебряным набалдашником.

— Джон Хэзелдайн, — произнесла она вслух его настоящее имя.

Она никогда в жизни его так не называла. Это имя прозвучало обвинением.

Он замер на полушаге, спиной к ней. Засаленный габардиновый тренчкот был слегка припудрен тальком перхоти. Похоже, это все тот же, в котором он проходил всю войну. Неужели он никогда не покупает новой одежды? Она ждала, что он повернется к ней и снова отречется от себя, но прошел миг — и он просто двинулся дальше, постукивая тростью по серой лондонской мостовой. Джульетту отбросили. Как перчатку, подумала она.

«Вероятно, вы меня с кем-то спутали». Как странно снова слышать его голос. Это ведь он! Почему же он притворяется кем-то другим, ломала голову Джульетта, усаживаясь за столиком в кафе «Моретти» и заказывая кофе у мрачного официанта.

Она ходила в это кафе до войны. Название осталось, хотя владелец был уже другой. Само кафе — маленькое, не слишком чистое, скатерти в красно-белую клетку вечно в пятнах. Персонал постоянно менялся, никто не помнил Джульетту в лицо, никто не приветствовал как старую знакомую — это скорее хорошо, чем плохо. Кафе на самом деле было ужасное, но Джульетта питала к нему слабость. Оно было нитью, ведущей в лабиринт, и по этой нити Джульетта могла пробраться в довоенную пору, к довоенной самой себе. В мутной атмосфере «Моретти» боролись между собой невинность и опыт. Когда Джульетта, вернувшись в Лондон, обнаружила, что кафе до сих пор на месте, ее это немало обрадовало. Столько всего исчезло без следа. Она закурила и стала ждать свой кофе.

В кафе бывало много иностранцев различного толка, и Джульетта любила просто сидеть и прислушиваться к акценту, пытаясь догадаться, откуда приехал тот или иной посетитель. Когда она только начала сюда ходить, в кафе распоряжался сам мистер Моретти. Он всегда был к ней внимателен, называл ее синьориной и осведомлялся о ее матери. («Как поживает вашаmamma?») Разумеется, мистер Моретти не был знаком с ее матерью, но таковы, видимо, итальянцы: самочувствие матерей волнует их гораздо больше, чем британцев.

Она всегда отвечала: «Очень хорошо, благодарю вас, мистер Моретти», не рискуя назвать его синьором вместо мистера, — это казалось ей излишней самоуверенностью, вторжением на чужую лингвистическую территорию. Мужчина, который сейчас стоял за конторкой, вроде бы армянин, никогда не спрашивал Джульетту ни о чем, тем более о матери.

Конечно, она врала. Ее мать поживала не очень хорошо, а точнее, совсем плохо. Еще точнее, она умирала — в больнице «Миддлсекс», в двух шагах от кафе «Моретти», но Джульетта предпочитала отделываться общими словами о ее благополучии.

До болезни мать была надомной портнихой. Джульетта привыкла слышать, как стонут клиентки («дамы», как называла их мать), карабкаясь по лестнице на третий этаж, в квартирку в Кентиш-Тауне. Там они стояли навытяжку в корсетах и объемистых лифчиках, пока мать подгоняла на них выкройку. Иногда Джульетта поддерживала клиентку, пока та балансировала на трехногом табурете, а мать ползала кругом на коленях, подкалывая подол. Потом мать стала совсем больная и не могла прошить даже простой шов, и дамы перестали приходить. Джульетта жалела об этом — они гладили ее по руке, угощали карамельками и спрашивали, хорошо ли она учится. («Какая умница ваша девочка, миссис Армстронг».)

Мать копила гроши, экономила на всем, работала сверхурочно, чтобы придать Джульетте особый лоск, отшлифовать ее манеры, подготовить к блестящему будущему. Джульетту посылали учиться хореографии и фортепиано. Она даже брала уроки красноречия у одной женщины в Кенсингтоне. Она получила стипендию на обучение в частной платной школе, где целеустремленные девочки учились у еще более целеустремленных учительниц. Директриса порекомендовала Джульетте пойти в университет изучать современные языки или юриспруденцию. А может быть, она хочет попробовать сдать экзамены в Кембридж и Оксфорд? «Они ищут таких девочек, как ты», — сказала директриса, но не объяснила, каких именно.

Джульетта бросила учебу, перестала готовиться к блестящему будущему — ей пришлось ухаживать за матерью, у которой, кроме нее, никого не было. После смерти матери Джульетта не вернулась в школу. Почему-то ей казалось, что это невозможно. Той шестиклассницы, всячески старающейся выслужиться перед взрослыми, полузащитницы в школьной хоккейной команде, звезды школьного драматического кружка, ежедневно упражнявшейся на школьном пианино (потому что дома пианино некуда было ставить), активной участницы отряда герл-гайдов6, обожающей театр, музыку, живопись, — не стало. Утрата преобразила ее, и она исчезла. И насколько Джульетта могла судить, так и не вернулась.

У Джульетты вошло в привычку заходить к Моретти каждый раз, когда мать лежала в больнице «Миддлсекс». Именно здесь она сидела, когда мать умерла. Это был лишь «вопрос дней», как выразился врач, определивший мать в палату тем утром. «Время пришло», — сказал он Джульетте. Понимает ли она, что это значит? Да, ответила Джульетта. Это значило, что она вот-вот потеряет единственного человека, который ее любит. Ей было семнадцать лет, и она горевала о себе почти так же сильно, как и о матери.

Отца своего Джульетта никогда не знала и не испытывала к нему никаких чувств. Мать как-то туманно говорила о нем, и Джульетта, похоже, была единственным доказательством, что он вообще существовал. Моряк торгового флота, он погиб в результате несчастного случая и был похоронен в море еще до рождения Джульетты. Она иногда предавалась фантазиям о коралловых костях и перлах вместо глаз7, но сам этот человек был ей глубоко безразличен.

Смерть матери, напротив, требовала поэтичности. Когда на гроб упал первый ком земли, у Джульетты перехватило горло. Мать задохнется под этой толщей, подумала она, сама уже задыхаясь. В мыслях возник образ: мученики, задавленные насмерть высыпанной на них кучей камней. Это я, думала Джульетта, вот так меня раздавит потеря. «Не ищи затейливых метафор», — говорила когда-то учительница английского языка, проверяя ее сочинения, но смерть матери показала, что не бывает слишком вычурной метафоры, когда скорбишь. Смерть ужасна и потому нуждается в приукрашивании.

В день, когда умерла мать, погода стояла гадкая — мокро и ветрено. Джульетта сидела в теплом убежищеу Моретти, сколько могла. Она пообедала сыром с поджаренным хлебом — сыр с поджаренным хлебом, который подавали у мистера Моретти, неизмеримо превосходил все, что ели у Джульетты дома («Это итальянский сыр, — объяснил мистер Моретти. — И итальянский хлеб»), — а потом, сражаясь с собственным зонтиком, одолела всю обратную дорогу по Шарлотт-стрит до больницы. Придя в палату, она узнала, что никогда нельзя полагаться ни на чьи чужие слова. Оказалось, что смерть матери была вопросом не дней, а лишь пары часов и она умерла, пока Джульетта смаковала свой обед. Когда Джульетта поцеловала мать в лоб, он был еще теплый, и слабый запах материнских духов, ландыша, пробивался сквозь больничную вонь.

— Вы совсем чуть-чуть опоздали, — сказала санитарка, словно смерть матери была автобусным рейсом или театральным представлением. На самом деле это была развязка драмы.

И вот — все кончено. Finito.

Работникам кафе «Моретти» тоже пришел конец — их всех интернировали после объявления войны, и ни один не вернулся. Джульетта слыхала, что мистер Моретти потонул на «Звезде Арандоры» летом 1940 года вместе с сотнями его компатриотов, тоже интернированных. Многие из них, подобно мистеру Моретти, держали кафе и рестораны.

— В «Дорчестере» совершенно разучились обслуживать. Просто безобразие, — сказал Хартли.

Но то Хартли, что с него взять.

Визиты в кафе «Моретти» навевали на Джульетту грусть, и все же она продолжала туда ходить. Воспоминания о матери будили печаль — что-то вроде балласта, противовеса для собственной души Джульетты, которую она сама считала чересчур легкомысленной и беззаботной. Мать представляла для нее некую истину — нечто такое, от чего Джульетта удалилась за прошедшее со смерти матери десятилетие и сама это знала.

Она коснулась нити жемчуга у себя на шее. Внутри каждой жемчужины скрывается крохотная частица, инородное тело, загрязнение. Это и есть истинная душа жемчуга, верно ведь? Красота жемчужины — лишь попытка бедной устрицы как-то оградить себя от боли. От грязи. От истины.

Устрицы напомнили Джульетте Лестера Пеллинга, младшего инженера программ, а Лестер, в свою очередь, Сирила, с которым она работала во время войны. У них двоих много общего. С этой мысли она перескочила на другую и в конце концов пришла обратно к Годфри Тоби. Все на свете взаимосвязано — огромная сеть, что простирается через время, через историю. Форстер, конечно, призывал «только соединить»8, но Джульетта решила, что порой бывает нужно и отъединиться, рассечь все связующие нити.

Жемчуга на шее Джульетты не принадлежали ей — она сняла их с мертвой женщины. Смерть, конечно, тоже истина, поскольку она абсолютна. «Боюсь, она тяжелее, чем кажется. Ну-ка, раз-два — взяли!» От воспоминания Джульетту передернуло. Лучше об этом недумать. Наверно, лучше вообще не думать. От лишних мыслей у нее всегда были только неприятности. Джульетта допила кофе и закурила еще одну сигарету.

Мистер Моретти делал ей прекрасный кофе — по-венски, с корицей и взбитыми сливками. Разумеется, война и этому положила конец. Теперь в кафе «Моретти» варили кофе по-турецки, и он был практически невыносим. Горький, полный гущи, его подавали в чашечке, похожей на толстостенный наперсток, и кое-как проглотить этот напиток можно было, лишь добавив несколько ложек сахара. Европа и Османская империя — в кофейной чашке. Джульетта руководила программой для школьников, которая называлась «Взгляд на вещи». Она много знала о чашках. Она на них глядела.

Она заказала еще ужасного кофе, стараясь не смотреть на странного низкорослого человечка, сидящего за угловым столиком. Незачем его поощрять. Он поглядывал на Джульетту с самого ее прихода в кафе, и ее это сильно выбивало из колеи. У него был потрепанный вид, как у многих других посетителей кафе, представителей послевоенной европейской диаспоры. Еще в нем было что-то от тролля — будто его сшили из остатков тел. Такого могли прислать из театрального агентства — изображать бедняка. Одно плечо выше другого, глаза мутные, словно галька, чуточку несимметричные, будто один съехал вниз. Лицо в оспинах, будто по нему стреляли дробью (может, так оно и есть). Раны былой войны, подумала Джульетта, очень довольная такой формулировкой. Годится на заглавие для романа. Может, ей стоит написать роман. Но ведь, кажется, творческие проекты — последнее прибежище неприкаянных людей?

Джульетта решила разобраться с человечком, задав ему вопрос в лоб — вежливо, как подобает англичанке: «Простите, разве мы с вами знакомы?», хотя была совершенно уверена, что запомнила бы такого странного типа. Но не успела она к нему обратиться, как он вдруг встал.

Она была уверена, что он хочет подойти и заговорить с ней, и приготовилась к какому-нибудь скандалу, но вместо этого он поковылял к двери — оказалось, что он хромает, но вместо трости пользуется большим сложенным зонтиком. Он исчез в дверях, ведущих на улицу. Он не заплатил, но армянин за стойкой лишь взглянул ему вслед, сохраняя нехарактерное для себя спокойствие.

Когда принесли кофе, Джульетта проглотила его, как лекарство, надеясь, что оно поддержит ее силы в испытаниях, предстоящих после обеда. Затем она, словно гадалка, уставилась на узоры кофейной гущи в чашечке. Почему Годфри Тоби отказался ее признать?

Он выходил из банка. Тогда, давно, у него была такая легенда — банковский служащий. Отлично придумано на самом деле, ведь никто не станет расспрашивать банковского служащего о его работе. Джульетта часто думала, что у человека, с виду настолько заурядного, должна быть какая-то тайна — захватывающее прошлое, ужасная трагедия, — но со временем поняла: заурядность и есть его тайна. Ведь это самое лучшее прикрытие, разве не так?

Джульетта никогда не называла его про себя Джоном Хэзелдайном, ибо он так полно, так великолепно вжился в весьма скучную оболочку, именуемую Годфри Тоби.

В лицо его называли «мистер Тоби», но за глаза — исключительно Годфри. Это не было знаком фамильярности или дружбы — просто привычка. А свою операцию они называли «дело Годфри», и в Регистратуре хранилось немало папок, подписанных просто «Годфри», даже иногда без надлежащей перекрестной нумерации. Конечно, это порой доводило работающих в Регистратуре девиц до истерики.

Когда война закончилась, его, по слухам, перевели за границу. Новая Зеландия. Во всяком случае, что-то такое. Может быть, Южная Африка. Обезопасить на случай возможной мести. Но разве месть из того или иного источника не грозила им всем?

А его информаторы, пятая колонна, — что стало с ними? Кто-то хотел продолжать наблюдение за ними в мирное время, но Джульетта не знала, осуществился ли этот план. Она знала, однако, что после войны их решили оставить в неведении. Никто не сказал им о коварстве MИ-5. Они так и не узнали, что все их разговоры записывались микрофонами, спрятанными в штукатурке квартиры в жилом комплексе «Долфин-Сквер», куда они со всех ног прибегали каждую неделю. Не знали они и того, что Годфри Тоби работал на МИ-5 и что они приносили свою предательскую информацию вовсе не агенту гестапо, каковым его считали. И были бы очень удивлены, узнай они, что на следующий день в соседней квартире девушка садится за большую пишмашинку «Империал» и расшифровывает их предательские разговоры. Один первый экземпляр и два под копирку. Разумеется, этой девушкой была Джульетта.

Когда в конце сорок четвертого года операция завершилась, информаторам сказали, что Годфри снят с поста и «эвакуирован» в Португалию. На самом деле его отправили в Париж допрашивать пленных немецких офицеров.

Где он был после того, как война закончилась? Почему вернулся? И самое главное, почему притворился, что незнаком с Джульеттой?

Я-то его знаю, подумала она. Они работали вместе всю войну. Господи боже мой, она была у него дома, в Финчли, где он тогда жил, — в доме с парадной дверью сплошного дуба и мощным латунным дверным молотком в форме львиной головы. С витражами в свинцовых переплетах и паркетным полом. Она сидела на разрезном плюше его массивного дивана. («Не желаете ли, я принесу вам чаю, мисс Армстронг? Вероятно, это пойдет на пользу. Мы с вами пережили немалое потрясение».) Она мыла руки мылом, пахнущим фрезией, у него в ванной комнате, видела ряды пальто и обуви у него в шкафу в прихожей. Она даже мельком узрела розовую обивку пухового одеяла, под которым он спал вместе с миссис Тоби (если таковая существовала).

И еще они вместе совершили отвратительное деяние — такое, хочешь не хочешь, связывает тебя с другим человеком навсегда. Может, поэтому он теперь от нее отрекается? («Два кусочка сахара, верно, мисс Армстронг?») Или он из-за этого и вернулся?

Надо было за ним проследить, подумала она. Но он бы сбросил хвост. Он был виртуозом в этом деле.

3Цитируется известный протестантский гимн «AmazingGrace» (в русском переводе — «О благодать»).

4Джон Уэсли (1703–1791) — протестантский проповедник, основатель методизма.

5Дик Бартон — главный персонаж серии остросюжетных радиоспектаклей Би-би-си «Дик Бартон — агент особого назначения» (шла с 1946 по 1951 г.), а также нескольких кинофильмов, телесериала и пьесы. Дик Бартон раскрывает преступления, находит выход из опасных ситуаций и постоянно спасает страну от различных катастроф.

6Гёрл-гайды — организация, аналогичная бойскаутам, но для девочек. В описываемое время девочки в Ассоциацию бойскаутов не допускались. (С 1976 г. Ассоциация бойскаутов переименована в Ассоциацию скаутов и туда принимаются дети обоих полов.)

7Отсылка к «Буре» У. Шекспира:       Отец твой спит на дне морском.       Кораллом стали кости в нем.       Два перла там, где взор сиял...

(акт I, сц. 2, цитируется по переводу Т. Щепкиной-Куперник.)

8Из романа Э. М. Форстера «Говардс-Энд» (1910).

1940

Один из нас

— Его зовут Годфри Тоби, — сказал Перегрин Гиббонс. — Он выдает себя за агента немецкого правительства, но на самом деле он один из нас.

Так Джульетта впервые услышала имя Годфри Тоби.

— Значит, он на самом деле не немец?

— Боже, нет, конечно. Большего англичанина, чем Годфри, трудно вообразить.

Но ведь апофеоз англичанина — это сам Перегрин Гиббонс, подумала Джульетта. Одно имя чего стоит.

— И более надежного человека тоже трудно найти, — продолжал Перегрин Гиббонс. — Годфри уже очень давно живет под чужим именем и легендой. В тридцатые годы он посещал митинги фашистов и всякое такое. До войны контактировал с рабочими заводов Сименса — их английские отделения всегда кишели немецкими разведчиками. Он хорошо известен представителям пятой колонны, они считают его своим. Я полагаю, мисс Армстронг, вы знаете, что такое пятая колонна?

— Сочувствующие фашистам, сторонники врага, сэр?

— Именно. Лица с подрывными взглядами. «Нордическая лига», «Звено», «Правый клуб», «Имперская фашистская лига» и сотня организаций поменьше. Те, что встречаются с Годфри, — они в основном из Британского союза фашистов, своры Мосли. Наши собственные, доморощенные сорняки, к сожалению. Наш план состоит в том, чтобы не выпалывать их с корнем, а дать им расцвести — но в саду, обнесенном стеной, откуда они не смогут сбежать и распространить свои ядовитые семена дальше.

Пока разберешься во всех этих пышных метафорах, пожалуй, помрешь от старости, подумала Джульетта, а вслух произнесла:

— Очень точно сказано, сэр.

Джульетта проработала в Регистратуре два скучных месяца, но вчера в столовой к ней подошел Перегрин Гиббонс и сказал:

— Мне нужна девушка.

И глядь, она уже здесь. Его девушка.

— Я организую спецоперацию, — объяснил он. — Нечто вроде ловушки, обманки. Вы будете играть важную роль.

Так что, она должна стать агентом? Шпионить! Нет, оказалось, ее судьба — быть прикованной к пишущей машинке.

— В военное время оружие выбирать не приходится, мисс Армстронг, — сказал он.

Не вижу, почему бы и нет, подумала она. Что бы выбрала она сама? Острый меч? Лук пылающий златой? Возможно, стрелы страсти9.

Но как бы там ни было, ее выбрали. Избрали.

— Для этой работы требуются особенные люди, мисс Армстронг, — сказал он.

Перегрин Гиббонс («Прошу вас, зовите меня Перри») умел разговаривать так, что собеседник сразу вырастал на голову, чувствуя себя избранным. Гиббонс был привлекательным мужчиной — возможно, не герой-любовник, скорее актер на характерные роли. Высокий, весьма элегантно одетый — галстук-бабочка, твид в елочку с головы до ног (двубортный костюм-тройка, сверху большой плащ — да, тоже из твида), и все это носится этак небрежно и залихватски. Позже Джульетта узнала, что среди прочего Гиббонс изучал месмеризм, и задалась вопросом — не применяет ли он его на людях без их ведома? Может, он — Свенгали, при котором она обречена играть роль Трильби?10(Имя Трильби всегда напоминало ей шляпу, и все вместе казалось нелепостью.)

И вот теперь он привез ее в Пимлико, в многоквартирный комплекс «Долфин-Сквер», чтобы показать ей «диспозицию». Он снял две соседние квартиры. «Изоляция — лучшая секретность. Мосли живет в этом доме. Будет нашим соседом. — Последнее, кажется, его забавляло. — Бок о бок с врагом».

Жилой комплекс «Долфин-Сквер» был построен несколько лет назад. Он располагался недалеко от Темзы, и до сих пор Джульетта видела его только снаружи. Они вошли в большую арку со стороны реки, и Джульетту поразил открывшийся вид — десять десятиэтажных корпусов, стоящих вокруг внутреннего двора-сада с деревьями, цветочными клумбами и отключенными по зиме фонтанами.

— Замысел и исполнение немного напоминает советскую архитектуру, правда? — заметил Перри.

— Наверно, — ответила Джульетта, подумав, что вряд ли в СССР назвали бы жилые корпуса в честь легендарных британских капитанов и адмиралов — Битти, Коллингвуда, Дрейка и прочих.

Перри сказал, что снятые им квартиры находятся в корпусе, носящем имя Нельсона. Сам Перри будет жить и работать в одной из них — в этой же квартире предстоит работать Джульетте, — а в другой, соседней, сотрудник МИ-5 Годфри Тоби, маскируясь под немецкого агента, будет собирать людей с профашистскими взглядами, чтобы они поставляли ему информацию.

— Все секреты, которые они принесут Тоби, уже не достанутся немцам, — объяснил Гиббонс. — Годфри будет каналом, отводящим их предательство в наш собственный резервуар. — Метафоры ему явно не давались. — И каждый из этих людей выведет нас на другого и так далее. Вся красота этого замысла — в том, что они сами будут искать и вербовать единомышленников.

Перри уже вселился в квартиру — на полочке у зеркала в крохотной ванной лежал его бритвенный прибор, а через приоткрытую дверь спальни Джульетта заметила на двери гардероба белую рубашку на вешалке (качественный, плотный твил — мать одобрила бы). В остальном спальня, однако, выглядела так сурово, что могла бы служить монашеской кельей.

— У меня, конечно, есть квартира в другом месте, — сказал он. — На Петти-Франс. Но такой расклад удобен для операции Годфри. К тому же здесь есть все, что нам нужно, — ресторан, торговый пассаж, бассейн, даже собственная служба такси.

В гостиной устроили контору, хотя, как с радостью заметила Джульетта, оставили удобства в виде небольшого диванчика. Рабочий стол Перегрина Гиббонса — настоящий монстр с поднимающейся деревянной шторкой, скопище выдвижных полочек, шкафчиков, бесконечных ящичков со скрепками для бумаг, резиновыми колечками, чертежными кнопками и прочими канцелярскими принадлежностями; все это тщательно раскладывал по ящичкам, сортировал и перекладывал сам Перри. Джульетта поняла, что он аккуратист. А я — неряха, горестно подумала она. Это непременно будет раздражать его.

Единственным украшением стола Перри служил небольшой тяжелый бюст Бетховена — Джульетта попала под его мрачный взгляд, когда уселась за собственный рабочий стол, унылый и жалкий рядом с махиной Перри.

— Вы любите Бетховена, сэр? — спросила она.

— Не особенно. — Перри явно удивился. — Но им удобно придавливать бумаги.

— Я уверена, что он был бы рад узнать об этом, сэр.

Он слегка нахмурился, и Джульетта подумала: «Надо постараться не шутить. Шутки сбивают его с толку».

— И еще... — Перри подождал секунду, словно желая знать, не последует ли с ее стороны еще какое-нибудь не относящееся к делу замечание, — конечно, помимо нашей очень важной операции...

«Нашей», — мысленно отметила она, и это слово было ей приятно.

— ...вы будете выполнять общие обязанности моего секретаря и тому подобное. Наряду с этой операцией я веду ряд других, но не беспокойтесь, я не буду перегружать вас работой. — (Неправда!) — Я люблю сам печатать свои отчеты. — (Неправда!) — Чем меньше людей видят наши бумаги, тем лучше. Изоляция — лучшая секретность.

Ты это уже говорил, подумала она. Должно быть, это твой любимый принцип.

Поначалу она обрадовалась переводу сюда. Последние два месяца она работала в тюрьме — МИ-5 переехала в здание тюрьмы «Уормвуд Скрабз», чтобы разместить новые кадры, набранные с началом войны. Работать там было неприятно. Весь день сотрудники бегали вверх-вниз по открытым лязгающим железнымлестницам. Женщинам дали особое разрешение носить брюки, поскольку, когда они шли по ступеням, стоящие внизу мужчины могли заглядывать им под юбку. А удобства, которыми пользовались женщины, совсем не походили на нормальные дамские туалеты — это были уборные для арестантов, с коротенькими дверками, за которыми все просматривалось, от груди вверх и от колен до пола. Рабочими кабинетами служили тюремные камеры, и в них постоянно кого-нибудь запирали по ошибке.

Пимлико по сравнению с этим казался весьма привлекательным местом. Но все же. Все эти разговоры про изоляцию и секретность. Может, ее тоже будут тут запирать?

Ей казалось странным, что придется проводить рабочие дни так близко от жилья Перри Гиббонса — на расстоянии вдоха от места, где он спит, не говоря уже о более интимных процессах домашнего быта. Вдруг она наткнется на его сохнущие в ванной «предметы туалета» или учует запах копченой трески, которой он ужинал? Или еще хуже — услышит, как он принимает ванну, или наоборот... страшно сказать... Это будет совершенно невыносимо. Но конечно, он отдает белье в стирку и не готовит сам для себя. А что до ванной, то, похоже, телесные отправления — как свои, так и чужие — для него не существовали.

Не лучше ли было бы остаться в Регистратуре? Не то чтобы у Джульетты был выбор, конечно. Возможность выбора, кажется, пала первой жертвой этой войны.

Джульетта не подавала заявления в контрразведку: она хотела вступить в какое-нибудь женское армейское подразделение — не столько из патриотизма, сколько оттого, что уже несколько месяцев после смерти матери крутилась, выживая, и очень устала. Но после объявления войны ее вызвали на собеседование; повестка была на правительственном бланке, и Джульетта поняла, что спорить не приходится.

Она явилась вся красная и потная — ее автобус сломался прямо на Пиккадилли-Сёркус, и всю дорогу до неприметной конторы, расположенной в еще более неприметном здании на Пэлл-Мэлл, ей пришлось бежать. Чтобы попасть к входу, нужно было пройти насквозь другое здание. Джульетта подумала, что, может быть, это своего рода проверка способностей. Медная табличка на двери гласила: «Паспортное отделение», но за ней не оказалось ни сотрудников, выдающих паспорта, ни посетителей, желающих их получить.

Джульетта не расслышала фамилии человека, который вел собеседование (Мортон?). Он небрежно откинулся на стуле, словно ожидая, что она сейчас будет его развлекать. Он сказал, что обычно не собеседует соискателей работы, но мисс Диккер сегодня больна. Джульетта понятия не имела, кто такая мисс Диккер.

— Джульетта? — задумчиво произнес он. — Это как в «Ромео и Джульетте»? Очень романтично.

Он засмеялся, словно то была шутка, понятная только им двоим.

— Кажется, это на самом деле трагедия, сэр.

— А что, есть разница?

Он был не старый, но молодым тоже не выглядел (а может, никогда и не был). Он производил впечатление эстета. Худой, какой-то удлиненный, как журавль или цапля. Его, кажется, смешили почти все слова Джульетты и почти все собственные реплики тоже. Он потянулся за трубкой, лежащей у него на столе, и принялся набивать и раскуривать ее не торопясь — втягивая воздух, утрамбовывая табак, посасывая и исполняя все прочие загадочные ритуалы, по-видимому обязательные при правильном курении трубки. Наконец он произнес:

— Расскажите о своем отце.

— Об отце?

— Об отце.

— Он умер.

Повисла пауза, и Джульетта поняла, что должна ее заполнить.

— Его похоронили в море, — сообщила она.

— Правда? Он был военным моряком?

— Нет, торгового флота.

— А. — Он едва заметно приподнял бровь.

Джульетте не понравилась эта снисходительная бровь, и она решила даровать своему неизвестному отцу повышение в чине:

— Он был офицером.

— Ну конечно. А ваша мать? Как она поживает?

— Очень хорошо, спасибо, — машинально ответила Джульетта.

Она чувствовала, что сейчас у нее разболится голова. Мать часто говорила, что Джульетта слишком много думает. Джульетта решила, что, вероятно, думает недостаточно. От воспоминания о матери у нее стало тяжело на сердце. Та все еще скорее присутствовала, чем отсутствовала в ее жизни. Джульетта предполагала, что в один прекрасный день положение изменится, но сомневалась, что это будет к лучшему.

— Я вижу, вы учились в хорошей школе, — заметилсобеседник (как его, Марсден?). — Притом в довольно дорогой сравнительно с доходами вашей матери. Она ведь швея, правильно? Швея-надомница.

— Портниха. Это другое.

— В самом деле? Я в этих вещах не разбираюсь. — (Она ясно поняла, что он в этих вещах разбирается очень хорошо.) — Вы наверняка задавали себе вопрос, откуда мать берет деньги на ваше обучение.

— Я получала стипендию.

— Какие чувства это у вас вызывало?

— Чувства?

— Вы чувствовали себя неполноценной?

— Неполноценной? Конечно нет.

— Вы любите живопись? — внезапно спросил он, и она растерялась:

— Живопись?

Что он имеет в виду? В школе ее взяла под крыло учительница рисования, энтузиастка своего дела, мисс Джайлс. («У тебя хороший глаз», — сказала ей мисс Джайлс. «У меня их два», — подумала тогда Джульетта.) До смерти матери Джульетта часто бывала в Национальной галерее. Она не любила Фрагонара и Ватто и всю эту миленькую дребедень, от которой любому приличному санкюлоту захочется отрубить кому-нибудь голову. То же относилось к Гейнсборо и его богатым аристократам, самодовольно позирующим на фоне принадлежащих им роскошных далей. И Рембрандт. Рембрандта она особенно не любила. Что такого замечательного в безобразном старике, который постоянно рисует сам себя?

Может, она на самом деле не любит живопись. Точнее, у нее на этот счет своеобразные взгляды.

— Конечно я люблю живопись, — сказала она. — Разве бывают люди, которые ее не любят?

— Вы не поверите. А кто ваши любимые художники?

— Рембрандт. — Она прижала руку к сердцу, изображая страстную любовь.

Она любила Вермеера, но не собиралась откровенничать об этом с незнакомцем. «Я преклоняюсь перед Вермеером», — однажды призналась она в разговоре с мисс Джайлс. Теперь ей казалось, что это было в другой жизни.

— А как насчет языков?

— Люблю ли я языки?

— Владеете ли вы ими? — Он вгрызся в черенок трубки, словно младенец, у которого режутся зубы, — в зубное кольцо.

Господи боже, подумала она. Этот человек был ей просто на удивление неприятен. Позже она узнала, что это его конек. Он был одним из лучших специалистов по допросам. Однако то, что именно в этот день он заменял мисс Диккер, по-видимому, получилось случайно.

— Не особенно.

— Неужели? Не знаете языков? Может, азы французского или чуточку немецкого?

— Едва-едва.

— А как насчет музыкальных инструментов? Вы играете?

— Нет.

— Даже на пианино? Хоть немножко?

Не успела она произнести очередное «нет», как в дверь постучали и в кабинет просунулась женская голова.

— Мистер Мертон! — («Мертон!») — Полковник Лайтуотер хочет перекинуться с вами словечком, когда вы освободитесь.

— Скажите ему, что я буду через десять минут.

Господи, еще десять минут этого допроса с пристрастием, подумала Джульетта.

— Итак... — произнес он. Это словечко показалось ей перегруженным зловещими смыслами. Он снова занялся трубкой, и это добавило тяжести. Может, военное министерство теперь отпускает слова по карточкам? — Вам восемнадцать лет?

Это прозвучало как обвинение.

— Да.

— Вы довольно развиты для своих лет, не так ли?

Он что, хочет ее оскорбить?

— Отнюдь нет, — веско заявила она. — Мое развитие полностью соответствует средней норме для моего возраста.

Он засмеялся — захохотал с неподдельной радостью — и взглянул на какие-то бумаги, лежавшие у него на столе, потом уставился на нее:

— Секретарский колледж Святого Иакова?

В колледже Святого Иакова учились девицы из хороших семей. Джульетта после смерти матери посещала вечерние курсы в заштатном колледже в Паддингтоне, а днем работала горничной в равно заштатной гостинице в Фицровии. В колледж Святого Иакова она зашла один раз, в самом начале, чтобы справиться о стоимости учебы, поэтому сейчас совершенно правдиво ответила: «Я начинала там, но закончила в другом учебном заведении».

— И как?

— Что — как?

— Вы чувствуете себя законченной?

— Да, вполне. Благодарю вас.

— Скорости хороши?

— Простите?

Джульетта растерялась. Он хочет спросить, как скоро она может отсюда уйти? Потому что считает ее не закончившей учебу? Она сама считала, что не закончила учиться. Если честно, то еще и не начинала толком.

— Скорости. Печати и все такое, — пояснил он, взмахнув трубкой в воздухе.

Да он вообще не смыслит в секретарском деле, подумала Джульетта.

— Ах скорости. Да. Хорошие. У меня есть сертификаты.

Она не стала вдаваться в подробности — этот человек пробудил в ней чисто ослиное упрямство. Наверно, это не самый удачный настрой для соискателя на должность, подумала она. Но ее совсем не привлекала конторская работа.

— Еще что-нибудь хотите рассказать о себе?

— Нет. Ничего. Сэр.

Он принял разочарованный вид.

А потом он совершенно небрежно — словно интересуясь, что она больше любит, мясо или картошку, — осведомился:

— Если бы вам дали выбор, на чью сторону вы бы предпочли встать — коммунистов или фашистов?

— Кажется, и то и другое не очень приятно, сэр.

— Вы должны выбрать. Вам приставили пистолет к виску.

— Я могу выбрать, чтобы меня застрелили.

«А кто же держит этот пистолет?» — подумала она.

— Нет, не можете. Вы должны выбрать одно из двух.

Джульетта подумала, что коммунизм как доктрина самую чуточку добрее.

— Фашистов, — решила сблефовать она.

Он засмеялся.

Он пытался из нее что-то выжать, но она не понимала, что именно. Может, зайти пообедать в «Лайонс»? — подумала она. Сделать для себя что-то хорошее. Раз уж больше никто на свете не намерен этим заниматься.

Мертон внезапно встал и обошел стол, направляясь к ней. Джульетта тоже встала, словно защищаясь. Он придвинулся ближе, и Джульетта растерялась, не понимая, каковы его намерения. На один безумный миг ей показалось, что он хочет ее поцеловать. Что ей тогда делать? В гостинице в Фицровии она часто получала нежелательные знаки мужского внимания — там останавливались коммивояжеры, желающие развлечься вдали от семьи, и их обычно удавалось отпугнуть резким пинком по щиколотке. Но Мертон — государственный служащий. Можно ли его пинать? Вдруг это уголовно наказуемо? А может, даже приравнивается к государственной измене?

Он протянул руку, и Джульетта поняла, что он ждет от нее рукопожатия.

— Я уверен, что мисс Диккер захочет взглянуть на ваши верительные грамоты и так далее и даст вам на ознакомление под расписку Закон о государственной тайне.

Так что, значит, она принята на работу? Это все?

— Ну конечно, — сказал он. — Вас приняли на работу еще до того, как вы вошли в эту дверь. Я просто должен был задать все нужные вопросы. Чтобы убедиться лишний раз, что вы честны и порядочны. И все такое.

Но я не хочу здесь работать, подумала Джульетта.

— А я хотела вступить в Женский вспомогательный территориальный корпус, — храбро заявила она.

Он засмеялся, как смеются над словами ребенка:

— Мисс Армстронг, вы намного больше сделаете для победы, работая с нами.

Позже она узнала, что Майлз Мертон (таково было