Убийца войн - Брендон Сандерсон - E-Book

Убийца войн E-Book

Брендон Сандерсон

0,0
5,49 €

Beschreibung

Среди причудливых миров Космера есть один, где правят странные боги — ожившие мертвецы, или возвращенные. Прекрасные и молодые, они бессмертны и не помнят прошлой жизни. Для поддержании жизни им нужен дох — неуловимая субстанция, которая наполняет мир красками и обостряет чувства. Дох есть у каждого человека; боги предпочитают забирать его у детей. Таковы порядки в Халландрене — государстве, погрязшем в роскоши и распутстве. Там правит таинственный Бог-король. Он много лет не знал войн, но скоро все должно измениться. Кто-то разжигает конфликт, стремясь столкнуть Халландрен с холодным горным Идрисом, что неизбежно повлечет за собой Панвойну. Мир можно спасти, если заключить брак между Богом-королем и идрийской принцессой Вивенной. Но в Халландрен отправляется не она. И вряд ли удастся избежать кровопролития, если не вмешается таинственный и легендарный Убийца войн.

Das E-Book können Sie in Legimi-Apps oder einer beliebigen App lesen, die das folgende Format unterstützen:

EPUB
MOBI

Seitenzahl: 813

Bewertungen
0,0
0
0
0
0
0



Содержание

Убийца Войн
Выходные сведения
Пролог
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
Эпилог
Ars Arcanum (Тайное знание)
Благодарности

Brandon Sanderson

WARBREAKER

Copyright © Dragonsteel Entertainment, LLC 2009

All rights reserved

Публикуется с разрешения автора и его литературных агентов, JABberwocky Literary Agency, Inc. (США)

при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия).

Перевод с английскогоАлексея Смирнова

Оформление обложкиВладимира Гусакова

Серийное оформление Виктории Манацковой

Сандерсон Б.

Убийца Войн: роман/Брендон Сандерсон; пер. с англ.А.Смирнова.— СПб. : Азбука, Азбука-Аттикус, 2018. (Звезды новой фэнтези).

ISBN978-5-389-14336-4

16+

Среди причудливых миров Космера есть один, где правят странные боги — ожившие мертвецы, или возвращенные. Прекрасные и молодые, они бессмертны и не помнят прошлой жизни. Для поддержания жизни им нужен дох — неуловимая субстанция, которая наполняет мир красками и обостряет чувства. Дох есть у каждого человека; боги предпочитают забирать его у детей. Таковы порядки в Халландрене — государстве, погрязшем в роскоши и распутстве. Там правит таинственный Бог-король. Он много лет не знал войн, но скоро все должно измениться. Кто-то разжигает конфликт, стремясь столкнуть Халландрен с холодным горным Идрисом, что неизбежно повлечет за собой Панвойну. Мир можно спасти, если заключить брак между Богом-королем и идрийской принцессой Вивенной. Но в Халландрен отправляется не она. И вряд ли удастся избежать кровопролития, если не вмешается таинственный и легендарный Убийца Войн.

©А.Смирнов, перевод,2017

©Издание на русском языке, оформление.ООО «ИздательскаяГруппа„Азбука-Аттикус“», 2017 Издательство АЗБУКА®

Эмили, сказавшей «да»

Пролог

«Умора, как часто все у меня начинается с каталажки», — подумал Вашер.

Пересмеиваясь между собой, стражники с лязгом захлопнули дверь камеры. Вашер встал, отряхнулся и, морщась, повращал плечами. Нижняя половина двери была из толстого дерева, а верхняя — зарешечена, и он увидел, как трое тюремщиков открыли его вместительную котомку и принялись рыться в пожитках.

Один перехватил его взгляд. Здоровенный кабан с бритой наголо головой и в грязном мундире, на котором едва проступали некогда яркие — желтые и синие — цвета городской стражи Т’Телира.

«Яркие краски, — подумал Вашер. — Придется к ним снова привыкнуть».

В любой другой стране веселенькая желто-синяя расцветка солдатской формы показалась бы дикой. Однако он находился в Халландрене — в краю возвращенных богов, безжизненных слуг, биохроматических изысканий и, разумеется, красок.

Тюремщик-амбал лениво приблизился к двери камеры, предоставив друзьям развлекаться имуществом Вашера. Смерил его взглядом.

— Говорят, ты крутой, — сказал он.

Вашер не ответил.

— Трактирщик гонит, что при разборке ты уложил человек двадцать. — Стражник поскреб подбородок. — Мне ты таким крутым не кажешься. Короче, ты зря засветил жрецу. Остальные-то переночуют под замком, а тебя, бесцветный козлина, подвесят!

Вашер отвернулся. Его камера была удобна, хотя и убога. Свет проникал через узкий проем в верхней части одной стены. Сами каменные стены сочились влагой и поросли мхом, в углу гнила куча грязной соломы.

— Что, язык проглотил? — ощерился страж, подступая еще ближе к двери.

Цвета его мундира стали ярче, как будто улучшилось освещение. Перемена была небольшой. У Вашера осталось мало дохов, и его аура слабо влияла на окружающие цвета. Страж не заметил перемен — как и там, в кабаке, когда со своими громилами поднял Вашера с пола и зашвырнул в скотовозку.

— Эй! — подал голос стражник, рывшийся в котомке Вашера. — А это что?

Вашер всегда находил занятным, что люди, ведающие тюрьмами, обычно ничем не лучше тех, кого они караулят. Возможно, так и было задумано. Общество, похоже, не заботило, где именно пребывают такого рода субъекты — вне камер или внутри оных; главное — подальше от более честных людей.

Если таковые существуют.

Стражник извлек из котомки продолговатый предмет, закутанный в белое полотно. Развернул и присвистнул при виде длинного узкого меча в серебряных ножнах. С рукоятью черной как ночь.

Старший всмотрелся в Вашера, прикидывая, не из благородных ли этот тип. Хотя в Халландрене аристократии не водилось, во многих соседних королевствах имелись и лорды, и леди. Но разве лорд облачится в бурый дырявый плащ? Разве лорд будет расхаживать небритым, в сапогах, истоптанных за многие годы пешей ходьбы, да с синяками, которых нахватался в пьяной драке? Стражник отвернулся в уверенности, что Вашер не аристократ.

Он был прав. И в то же время ошибся.

— Дай-ка взглянуть, — потребовал старший и взял меч.

Он крякнул, откровенно удивленный весом оружия. Повернул и заметил застежку, которая крепила ножны к рукояти, не позволяя извлечь клинок. Он расстегнул ее.

Краски стали насыщеннее. Не ярче — не такими, как жилет стражника, когда тот приблизился к Вашеру. Они сделались гуще. Темнее. Красное обернулось бордовым. Желтое уплотнилось до золота. Голубое приобрело цвет морской волны.

— Осторожно, приятель, — кротко предупредил Вашер. — Этот меч бывает опасен.

Стражник поднял глаза. Все было спокойно. Тогда он фыркнул и двинулся прочь от камеры Вашера, не выпуская меча. Остальные двое понесли следом суму Вашера и дошли до караульного помещения в конце коридора.

Хлопнула дверь. Вашер тотчас встал на колени перед кучей соломы, набрал пучок покрепче. Надергал ниток из плаща — подол уж истрепался — и сплел человечка дюйма три ростом, с лохматыми ручками и ножками. Выдрав из брови волосок, он приложил его к голове куклы и вытянул из сапога алый шейный платок.

Затем Вашер дохнул.

Нечто выплыло из него, пыхнуло в воздух — прозрачное, но блескучее, как маслянистые разводы на воде в лучах солнца. Вашер почувствовал, как он исторгся — биохроматический дох, по выражению ученых. Большинство называло его просто дохом. По крайней мере, так бывало обычно. Один человек — один дох.

У Вашера было около пятидесяти дохов — только для первого повышения. Обладая столь малым и помня, чем владел когда-то, он ощутил себя нищим, но многие сочли бы пятьдесят дохов несметным богатством. Увы, но даже пробуждение фигурки из органического материала с фокусировкой волоском — частичкой себя — отняло добрую половину его дохов.

Соломенное чучелко дрогнуло, впитывая дох. Алый платок в руке Вашера наполовину стал серым. Вашер нагнулся, воображая желаемые действия фигурки, и завершил первый этап процесса, отдав команду.

— Забери ключи, — велел он.

Соломенное чучелко встало и вскинуло на Вашера единственную бровь.

Вашер указал на караульное помещение. Оттуда донеслись удивленные возгласы.

«Времени в обрез», — подумал он.

Соломенный малютка пробежал по полу, подпрыгнул, протиснулся меж прутьев. Вашер снял плащ и расстелил на полу. Получились идеальные очертания человеческой фигуры: прорехи соответствовали шрамам на теле Вашера, проделанные в капюшоне дыры — его глазам. Чем больше предмет напоминал человека, тем меньше дохов расходовалось на пробуждение.

Вашер склонился, стараясь не думать о временах, когда ему хватало дохов, чтобы пробуждать, не заботясь о форме и фокусе. Сейчас положение изменилось. Морщась, он выдернул клок волос и рассыпал по капюшону.

Еще один дох.

На этом дохи кончились. Без них — плащ дрожит, платок вконец обесцвечивается — Вашер почувствовал себя... более тусклым. Потеря доха несмертельна. Сказать по правде, те лишние дохи, которыми воспользовался Вашер, когда-то принадлежали другим людям. Они их ему отдали. Но иначе, конечно, и быть не могло. Дох нельзя забрать силой.

Отсутствие доха изменило его всерьез. Краски померкли. Он не чувствовал людской суеты в раскинувшемся над темницей городе — лишился связи, которую всегда считал неизменной и неотъемлемой. Обычно интуитивная настороженность по отношению к окружающим — та, что предупреждает шепотом в полусне, когда в комнату кто-то входит, — была у Вашера в пятьдесят раз острее, чем у большинства.

А теперь она сгинула. Всосавшись в плащ и соломенное чучелко, наделила их силой.

Плащ пошевелился. Вашер нагнулся.

— Защищай меня, — скомандовал он, и плащ замер. Вашер выпрямился и надел его снова.

Соломенная фигурка вернулась к окну и приволокла большое кольцо с ключами. Ножки чучелка испачкались в крови. И алая кровь сейчас казалась Вашеру невыносимо блеклой.

Он взял ключи.

— Спасибо, — сказал. Он всегда их благодарил. Зачем и почему — неизвестно, особенно с учетом дальнейшего. — Твой дох — ко мне, — скомандовал он, дотронувшись до груди соломенного человечка.

Тот мигом опрокинулся за дверь, лишившись жизни, а Вашер вернул свой дох. Привычное чувство бдительности восстановилось — осознание сопричастности, встроенности. Забрать же дох назад он смог лишь потому, что сам пробудил это создание — вообще, такого рода пробуждения редко бывали стойкими. Он использовал свой дох как резерв — сперва поделился, потом вернул.

По сравнению с прежним достоянием двадцати пяти дохов было смехотворно мало. Но по сравнению с ничем — бесконечно много. Он удовлетворенно поежился.

Вопли, доносившиеся из караульного помещения, оборвались. В темнице воцарилась тишина. Нельзя стоять столбом.

Просунув руку за прутья, Вашер отпер ключами камеру. Он распахнул толстую дверь и выскочил в коридор, оставив чучелко валяться на полу. В караулку не пошел и к выходу, который за ней находился, — тоже; взамен он повернул на юг и начал углубляться в тюрьму.

Это была самая ненадежная часть плана. Найти таверну, завсегдатаями которой слыли жрецы Радужных тонов, было достаточно просто. Ввязаться в драку и врезать такому святоше — не труднее. В Халландрене крайне серьезно относились к духовенству, и Вашер заработал не обычное заточение в местную кутузку, а путешествие в темницы Бога-короля.

Зная нравы тамошних тюремщиков, он очень ловко смекнул, что они попытаются извлечь Ночного Хищника и отвлекутся, а он тем временем добудет ключи.

Но дальше предстояло непредсказуемое.

Вашер остановился, пробужденный плащ колыхался. Опознать нужную камеру оказалось легко, благо ее солидно окружили обесцвеченным камнем — тускло-серыми были и стены, и двери. В таких-то местах пробуждающих и держали, ибо нет цвета — нет пробуждения. Вашер подошел к двери, глянул сквозь прутья. Голый, в цепях, под потолком висел человек. Для зрения Вашера он был окрашен ярко: кожа — чистый коричневый цвет, следы побоев — синие и фиолетовые пятна.

Узнику вставили кляп. Еще одна мера предосторожности. Нужны три вещи, чтобы пробуждать: дох, цвет и команда. Иные называли их обертонами и оттенками. Радужные тона, взаимосвязь цвета и звука. Команду полагалось произнести ясно и четко на родном языке пробуждающего. Малейшее заикание, ничтожный сбой в произношении — и пробуждению не бывать. Дох исторгнется, но объект не сможет действовать.

Вашер отпер дверь украденными ключами и вошел в камеру. Когда он приблизился, аура узника резко подчеркнула окружающие цвета. Столь мощную ауру заметил бы любой, хотя достигшему первого повышения такое далось намного легче.

Это была не самая сильная биохроматическая аура на памяти Вашера — те, другие, принадлежали возвращенным, считавшимся здесь, в Халландрене, богами. И все-таки биохрома узника производила сильное впечатление и была гораздо мощнее, чем у самого Вашера. В узнике заключалось много дохов. Сотни сотен.

Человек качнулся в оковах, изучая Вашера. Запечатанные губы кровоточили от обезвоживания. Помедлив секунду, Вашер выдернул кляп.

— Ты, — прошептал узник и глухо закашлялся. — Ты пришел меня освободить?

— Нет, Вахр, — тихо ответил Вашер. — Я пришел тебя убить.

Вахр всхрапнул. Заточение стало для него суровым испытанием. При их последней с Вашером встрече он был дороден. Судя по истощенному телу, его уже какое-то время не кормили. Порезы, кровоподтеки и ожоги были свежими.

Пытки и затравленный взгляд Вахра, под глазами которого набрякли темные мешки, выдали горькую правду. Дох можно было передать лишь добровольной, целенаправленной командой. Но к ней можно подстегнуть.

— Значит, — прокаркал Вахр, — ты осуждаешь меня, как все.

— Твой неудачный мятеж меня не касается. Мне нужен только твой дох.

— Тебе и всему халландренскому двору.

— Да. Но ты не собираешься отдавать его возвращенным. Ты расплатишься им со мной за твое убийство.

— Та еще сделка. — Голос как бы опреснился — утечка эмоций: то, чего Вашер не заметил, когда годами раньше простился с Вахром.

«Странно, — подумал Вашер, — что в самом конце я все-таки нахожу в нас нечто общее».

Вашер держался в безопасном удалении от Вахра. Теперь, обретши голос, тот мог отдать команду. Но он не соприкасался ни с чем, кроме железных цепей, а пробудить металл очень трудно. Тот никогда не оживал и был далек от человеческих очертаний. Лично Вашеру даже при полной силе удавалось лишь считаные разы пробудить металл. Конечно, некоторые сильнейшие пробуждающие умели оживлять предметы на расстоянии. Но это требовало девятого повышения. Такой уймы дохов не было даже у Вахра. По сути, Вашер знал лишь одного такого: Бога-короля.

Поэтому Вашеру, пожалуй, ничто не грозило. Вахр был богат дохами, но пробуждать ему было нечего. Вашер обошел закованного в цепи, затрудняясь выразить хоть какое-то сочувствие. Вахр получил по заслугам. Однако жрецы не дадут ему умереть с таким солидным запасом дохов: умрет — и дохов не станет. Они исчезнут. Необратимо и навсегда.

Упустить такое сокровище не позволяло себе даже правительство Халландрена с его крайне строгими законами о покупке и передаче дохов. Оно жаждало их до того алчно, что воздерживалось от казни опасного преступника. Потом оно проклянет себя за столь убогую охрану Вахра.

Но и Вашер, в конце концов, два года ждал подходящей возможности.

— Итак? — спросил Вахр.

— Отдай мне дох, Вахр, — шагнул вперед Вашер.

Тот фыркнул.

— Сомневаюсь, что ты искуснее палачей Бога-короля, а я продержался против них уже две недели.

— Ты бы удивился. Но это не важно. Ты всяко отдашь мне дох. Ты знаешь, что у тебя только два пути: передать его либо мне, либо им.

Вахр, подвешенный за кисти, медленно вращался. Молча.

— У тебя маловато времени на размышления, — заметил Вашер. — Мертвых стражников могут обнаружить в любую секунду. Объявят тревогу. Я уйду, а тебя обязательно продолжат пытать, и ты точно сломаешься. Затем вся мощь, которую ты накопил, достанется тем самым людям, кого ты призывал уничтожить.

Вахр уставился в пол. Вашер дал ему еще чуток повисеть — пусть до него дойдет суровая действительность. Наконец Вахр поднял взгляд на Вашера.

— Та... вещь, с которой ты ходишь. Она здесь, в городе?

Вашер кивнул.

— Я слышал крики. Это из-за нее?

Снова кивок.

— Как долго ты пробудешь в Т’Телире?

— Какое-то время. Может быть, год.

— Ты используешь дох против них?

— Чем я займусь — мое дело, Вахр. Ты соглашаешься или нет? Быстрая смерть в обмен на дохи. Это я тебе обещаю. Твоим врагам они не достанутся.

Вахр замолчал.

— Забирай, — прошептал он в итоге.

Вашер возложил на чело Вахра ладонь, стараясь не коснуться узника одеждой, дабы Вахр не приобрел для пробуждения цвет.

Вахр не шелохнулся. Он словно оцепенел. Затем, когда Вашер уже заволновался, не передумал ли узник, Вахр дохнул. Краски хлынули из него. Прекрасная Радуга — аура, которая сохраняла его величие вопреки оковам и ранам. Она вытекла изо рта и мерцающим туманом повисла в воздухе. Вашер закрыл глаза и вобрал ее.

— Моя жизнь — к твоей, — скомандовал Вахр с ноткой отчаяния. — Мой дох — стань твоим.

Дох перетек в Вашера, и все вокруг ожило. Бурый цвет плаща насытился, сделался гуще. Кровь на полу предстала ослепительно-красной, как пламень. Даже кожа Вахра выглядела шедевром живописи: густо-черные волосы, ультрамариновые синяки и ярко-алые порезы. Вашер уже много лет не ощущал такой... жизни.

Его захлестнуло, и он задохнулся, валясь на колени; ему пришлось выставить руку и упереться в каменный пол, чтобы не опрокинуться. «Как же я жил без этого?»

Он понимал, что на самом деле его чувства несовершенны, но стал таким зорким! Более восприимчивым к красоте ощущения. Камень восхитил его своей грубостью. А шум ветра за узким тюремным оконцем? Неужто он всегда был таким мелодичным? Как он не замечал?

— Покончи со своей частью сделки, — потребовал Вахр.

Вашер оценил тональность его голоса, красоту каждой нотки, их близость к гармонии. Вашер обрел идеальный слух. Дар каждому, кто достиг второго повышения. Недурно обзавестись этим заново.

Конечно, Вашер мог при желании в любую минуту достичь пятого повышения. Пришлось бы принести определенные жертвы, а этого он не хотел. И потому он заставлял себя действовать по старинке, собирая дохи людей вроде Вахра.

Вашер выпрямился, извлек использованный ранее бесцветный платок. Набросил его на плечо Вахру, затем дохнул.

Он не потрудился придать платку человеческие очертания и не настроил фокус ни волоском, ни кожей, — правда, ему пришлось извлечь из сорочки цвет.

Вашер посмотрел в безнадежные глаза Вахра.

— Души вещи, — скомандовал Вашер, коснувшись пальцами трепещущего платка.

Тот немедленно дернулся, высосав большое — ныне, впрочем, несообразное — количество доха. Платок проворно обвился вокруг шеи Вахра и начал затягиваться, удушая его. Вахр не сопротивлялся и не пытался вздохнуть, только с ненавистью смотрел на Вашера, пока не выпучил глаза и не умер.

Ненависть. В свое время Вашер наелся ею досыта. Он быстро вернул из платка дох и оставил Вахра качаться под потолком. Вашер тихо прошел по тюрьме, дивясь цветам дерева и камня. Пройдя немного, он заметил в коридоре новый цвет. Красный.

Он обогнул лужу крови, которая натекла сквозь наклонный пол, и вошел в караульное помещение. Трое стражников были мертвы. Один сидел на стуле. Ночной Хищник, большей частью остававшийся в ножнах, пронзил ему грудь. За серебряными ножнами примерно на дюйм виднелся черный клинок.

Вашер аккуратно дослал оружие в ножны. Застегнул застежку.

«Я сегодня молодец», — произнес в голове голос.

Вашер не ответил мечу.

«Я всех убил, — продолжил Ночной Хищник. — Ты мной гордишься?»

Вашер поднял оружие, привык к его необычному весу и оставил в одной руке. Забрал и повесил на плечо свою суму.

«Я знал, что ты впечатлишься», — удовлетворенно сказал Ночной Хищник.

1

Быть незначительной крайне выгодно.

Вообще говоря, по меркам многих, Сири сложно назвать незначительной. Все-таки королевская дочь. К счастью, детей у отца было четверо, а семнадцатилетняя Сири — младшая. Фафен, третья по старшинству, исполнила семейный долг и стала монахиней. Выше Фафен стоял Риджер, старший сын и наследник престола.

И оставалась Вивенна. Спускаясь по дорожке обратно к городу, Сири вздохнула. Вивенна, первеница, была... Вивенной. Тут и добавить нечего. Царственная красавица, совершенство во всех отношениях. Обрученная с богом... Так или иначе, а Сири, как четвертый ребенок, оказалась не у дел. Вивенне и Риджеру пришлось сосредоточиться на учебе, Фафен занималась своей работой на пажитях и в домах, но Сири, будучи малозначимой, могла от всего отвертеться и часами пропадать невесть где.

Конечно, это замечали, и да, она попадала в переделки. Но даже отцу приходилось признать, что ее исчезновения не причиняли больших неудобств. Город прекрасно обходился без Сири, — сказать по совести, без нее было даже чуть лучше.

Маловажность. Для кого-то она огорчительна, но для Сири стала благословением.

Она улыбалась, вступая собственно в город, и неизбежно притягивала взгляды. Хотя Бевалис официально являлся столицей Идриса, он не был настолько велик, чтобы все его жители не знали Сири в лицо. Судя по речам прохожих шатунов, ее город недотягивал и до села по сравнению с огромными метрополисами других государств.

А ей он нравился даже с грязными улицами, соломенными хижинами и унылыми, но прочными каменными стенами. Женщины, бегающие за гусями, мужчины, погоняющие ослов с весенней рассадой, и дети, ведущие овец на пастбище. В больших городах — Ксаке, Гудресе, а то и в ужасном Халландрене — встречались экзотические пейзажи, зато их наполняли безликие, горластые, напористые толпы и спесивая знать. Сири такое было не по душе, ей даже Бевалис казался слишком шумным.

«И все-таки, — подумала она, взглянув на свое простецкое серое платье, — цветов там больше, в тех городах. Бьюсь об заклад. Вот бы их увидеть».

Шевелюрой ей больше не выделиться. В полях, где Сири неизменно охватывала радость, длинные локоны, как всегда, посветлели и превратили ее в блондинку. Она сосредоточилась, пытаясь их укротить, но сумела довести цвет лишь до тускло-каштанового. Стоило ей отвлечься — и вот они уже прежние, какими были всегда. У нее плохо получалось управлять ими. То ли дело Вивенна.

В городе за ней увязалась орава малышей. Сири улыбалась, притворяясь, будто не обращает внимания на детей, пока один не осмелел достаточно, чтобы забежать вперед и дернуть ее за платье. Тогда она с улыбкой повернулась. Они ответили суровыми взглядами. Идрийских детей с малых лет приучали не позориться бурными эмоциями. Острийские догмы не усматривали в чувствах ничего дурного, однако привлекать к себе ими внимание не полагалось.

Сири не отличалась особенным благочестием. Она рассуждала, что не ее вина, если Остр создал ее непокорной. Дети терпеливо дождались, когда Сири вынет из фартука несколько цветков, и широко распахнули глаза, таращась на буйные краски. Три цветка были синими, один — желтым.

Цветы ярко выделялись на фоне подчеркнуто серых городских улиц. Ни капли краски — разве что на коже или в глазах. Камни отмыли добела, одежду обесцветили до серой и бурой. Делалось все, чтобы не допустить красок.

Ибо без цвета не будет и пробуждающих.

Девчушка, которая тянула Сири за подол, в конце концов зажала в ручонке цветы и бросилась прочь, а вся ватага устремилась за ней. Сири перехватила неодобрительные взгляды прохожих. Правда, никто не сказал ей ни слова. Есть свои плюсы в том, чтобы быть принцессой, хоть и маловажной.

Она продолжила путь к дворцу — невысокому одноэтажному зданию с просторным, плотно утрамбованным земляным двором. Избегая собравшихся во дворе крикливых толп, Сири обогнула дом и вошла через кухню. Как только дверь отворилась,Мэб, главная стряпуха, перестала петь и смерила взглядом Сири.

— Отец тебя ищет, дитя, — сообщила Мэб, отвернуласьи, мыча под нос что-то невнятное, набросилась на груду луковиц.

— Подозреваю, что да. — Сири подошла к котлу, понюхала. Запах был мирный и пресный, картофельный.

— Снова бродила на холмах? Готова поспорить, что прогуляла уроки.

Сири с улыбкой извлекла еще один ярко-желтый цветок и повертела его в пальцах.

Мэб закатила глаза:

— И снова, наверное, портила городскую молодежь. Честное слово, девочка, в твоем возрасте уже поздно забавляться такими вещами. Отец тебе скажет пару ласковых слов за то, что отлыниваешь от обязанностей.

— Люблю слова, — сказала Сири. — А когда отец злится, всегда узнаю новые. Я ведь не должна пренебрегать образованием?

Мэб фыркнула, нарезая соленые огурцы.

— Серьезно, Мэб, — продолжила Сири, вертя цветок и чувствуя, как ее волосы чуть рыжеют. — Я не понимаю, в чем незадача. Остр сотворил цветы, так? Он их раскрасил, значит они не могут быть злом. Во имя всего святого, ведь мы зовем его богом красок.

— Цветы не зло при условии, что остаются там, где Остр их посадил, — возразила Мэб, добавляя в стряпню пряную траву. — Нам нельзя возвеличиваться за счет красот Остра.

— От цветка я важнее не становлюсь.

— Да неужели? — спросила Мэб, ссыпая траву, огурцы и лук в кипящий котел. Она постучала по нему ножом, прислушалась, кивнула и полезла под стойку за новой порцией овощей. — Скажи кому другому, только не мне, — продолжила она оттуда, и голос ее зазвучал приглушенно. — Ты правда думаешь, что не притягиваешь к себе внимание, когда расхаживаешь по городу с цветком?

— Это только потому, что город такой унылый. Будь вокруг хоть немного красок, цветка никто бы и не заметил.

Мэб выбралась из-под стойки с ящиком всевозможных клубней.

— Ты хочешь, чтобы здесь все разукрасили, как в Халландрене? Может, начнем приглашать пробуждающих? Как ты на это смотришь? Когда какой-нибудь дьявол будет высасывать из детей души, душить людей их собственной одеждой? Поднимать из могил покойников и привлекать к дешевому труду? Приносить в жертву женщин на нечестивых алтарях?

Сири почувствовала, что от страха у нее чуть побелели волосы. «Прекратить!» — подумала она. Но волосы были себе на уме и отзывались на внутреннее состояние.

— Про жертвенных дев — это пустая болтовня, — сказала Сири. — На самом деле там ничего подобного не бывает.

— Болтают не зря.

— Да, старухи зимой у камина. По-моему, нам нечего бояться. Пусть в Халландрене делают что хотят. Меня это устраивает, лишь бы нас не трогали.

Мэб шинковала клубни, не поднимая глаз.

— Мэб, есть договор, — напомнила Сири. — Отец и Вивенна позаботятся о нашей безопасности, и Халландрен оставит нас в покое.

— А если нет?

— Оставит. Тебе нечего бояться.

— У них и войска лучше, — заметила Мэб, не поднимая глаз и продолжая шинковать, — и сталь, и больше еды, и эти... вещи. Вот народ и беспокоится. Ты, может быть, и нет, а люди разумные...

Слова стряпухи было трудно пропустить мимо ушей. Мудрость Мэб не ограничивалась приправами и супами, но и нервничала она часто попусту.

— Мэб, ты напрасно беспокоишься. Вот увидишь.

— Я говорю одно: принцесса выбрала неудачное время, чтобы бегать с цветами, выделяться и гневить Остра.

Сири вздохнула.

— Ладно, — сказала она, бросая последний цветок в сотейник, — теперь мы выделимся скопом.

Мэб замерла, затем закатила глаза, шинкуя корешок.

— Должно быть, это был ванавель?

— Конечно, — ответила Сири, принюхиваясь к пару. — Не буду же я портить хорошее блюдо. И повторяю: ты паникуешь зря.

Мэб шмыгнула носом.

— На, — протянула она нож. — Займись-ка делом. Надо нарубить корешков.

— А отцу не показываться? — спросила Сири, принимаясь за кривой корешок ванавеля.

— Он отошлет тебя сюда и в наказание заставит работать в кухнях, — ответила Мэб, снова стукнув ножом по котлу.

Она твердо верила, что звук говорит о готовности блюда.

— Да поможет мне Остр, если отец прознает, что мне здесь нравится.

— Ты просто любишь быть поближе к еде, — сказала Мэб, выуживая и выбрасывая цветок Сири. — Тебе все равно к нему нельзя. Он совещается с Ярдой.

Сири ничего не ответила, молча продолжила резать, однако ее волосы побелели от волнения. «Отцовские совещания с Ярдой обычно затягиваются на часы, — подумала она. — Зачем торчать тут без дела и ждать, когда он освободится...»

Мэб отвернулась на секунду, а когда посмотрела вновь, Сири уже выскочила за дверь и устремилась к королевским конюшням. Через считаные минуты она уже галопом неслась от дворца, одетая в любимый коричневый плащ, дрожа от восторга и превращаясь в совершенную блондинку. Добрая прогулка верхом — отличный способ завершить день.

В конце концов наказание наверняка будет тем же.

Король Идриса Деделин положил письмо на стол. Он успел на него насмотреться. Настало время решать, посылать ли на смерть старшую дочь.

Несмотря на приближение весны, в его палате стоял холод. Тепло было редкостью на Идрийских Высотах; его жаждали и ему радовались, оно же лишь ненадолго задерживалось каждое лето. В покоях было еще и пусто. В простоте заключалась красота. Кичиться богатством не имел права даже король.

Деделин встал и посмотрел в окно на двор. По мировым стандартам дворец маловат — всего один этаж с заостренной деревянной крышей и осадистыми каменными стенами. Однако по меркам Идриса он был велик и граничил с роскошью. Это считалось простительным, поскольку дворец служил также залом собраний и деловым центром всего королевства.

Король краем глаза видел генерала Ярду. Здоровяк стоял в ожидании, заложив руки за спину, его густая борода была перевязана в трех местах. Больше в палате не было никого.

Деделин снова взглянул на письмо. Ярко-розовая бумага казалась каплей крови на снегу. В Идрисе не водилось ничего розового. Однако в Халландрене — мировом центре красок — такие безвкусные тона считались в порядке вещей.

— Итак, дружище? — спросил Деделин. — Дашь ли ты мне совет?

Генерал Ярда покачал головой:

— Ваше величество, приближается война. Я чувствую ее дыхание в ветрах и читаю о ней в донесениях шпионов. Халландрен продолжает считать нас мятежниками, а наши северные пути слишком заманчивыми. Он нападет.

— Тогда мне незачем ее посылать, — произнес Деделин, снова глянув в окно.

Двор кишел людьми в плащах и шубах, пришедшими на рынок.

— Войну нам не остановить, ваше величество, — сказал Ярда. — Но... мы можем ее отсрочить.

Деделин повернулся к нему.

Ярда шагнул вперед и заговорил мягко:

— Время нынче плохое. Наши войска еще не оправились от осенних набегов Вендиса, а после зимних пожаров в зернохранилище... — Ярда снова покачал головой. — Мы не можем позволить себе летнюю оборонительную войну. Наш лучший союзник против Халландрена — снег. Мы не можем допустить, чтобы конфликт развился на их условиях. Иначе нам всем конец.

Прозвучало разумно.

— Ваше величество, — сказал Ярда, — они и рассчитывают, что мы нарушим договор, дав повод к нападению. Если мы сделаем первый шаг, они ударят.

— Если мы соблюдем договор, они все равно ударят, — возразил Деделин.

— Но позднее. Может быть, через несколько месяцев. Вы знаете, насколько медлительна политика Халландрена. Если мы выполним условия, начнутся дебаты и прения. Если они затянутся до снега, мы выиграем время, в котором так остро нуждаемся.

Все это имело смысл. Жестокий, откровенный смысл. Долгие годы Деделин тянул время и наблюдал, как халландренский двор становился все более агрессивным. Из года в год звучали призывы задать жару «мятежным горцам-идрийцам». И с каждым годом эти голоса приумножались и делались громче. Мирная политика Деделина ежегодно сдерживала войска. Наверное, он надеялся, что вожак повстанцев Вахр и его единомышленники из Пан-Каля отвлекут внимание Халландрена от Идриса, но Вахра схватили, его так называемое войско рассеялось. Но Халландрен не отвлекся, а только больше сосредоточился на врагах.

Мира не сохранить. Не с урожаями Идриса, не с его соблазнительными торговыми путями. Не при нынешнем выводке халландренских богов, которые казались куда безумнее предшественников. Он все это знал, но понимал и то, что нарушение договора будет глупостью. Когда живешь в логове зверя, бестию лучше не злить.

Ярда встал рядом с ним у окна и выглянул, облокотившись о раму. Он был суровым уроженцем страны с лютыми зимами. Но также лучшим человеком, какого знал Деделин; глубоко в душе король мечтал выдать Вивенну за генеральского сына.

Вздор. Деделин всегда понимал, что этот день настанет. Он лично составил договор, по которому требовалось выдать дочь за Бога-короля. Халландрен нуждался в дочери королевской крови, чтобы возродить в своей монархии традиционную кровную линию. Именно этого давно домогались растленные и тщеславные жители равнин, и только этот отдельный пункт договора сберег Идрису последние двадцать лет.

Сей договор стал первым официальным актом в правление Деделина, явившись предметом яростных торгов после убийства его отца. Деделин стиснул зубы. Как быстро он исполнил прихоть врагов! И все же он сделает это снова; монарх Идриса пойдет на все ради своих подданных. В этом заключалась серьезная разница между Идрисом и Халландреном.

— Ярда, мы отправим ее на смерть, — сказал Деделин.

— Ей, может быть, не причинят вреда, — ответил после долгой паузы Ярда.

— Ты отлично знаешь, как будет. Первое, что они сделают с началом войны, — используют ее против меня. Это же Халландрен! Во имя Остра, они приглашают в свои дворцы пробуждающих!

Ярда замолчал. Наконец он покачал головой:

— В последних донесениях говорится, что их армия увеличилась тысяч на сорок безжизненных.

«Бог-повелитель цветов», — подумал Деделин, опять посмотрев на письмо. Его содержание было простым. Вивенне исполнилось двадцать два, и по условиям договора ждать дольше Деделин не имел права.

— Отправка Вивенны — скверный план, но другого у нас нет, — сказал Ярда. — Выиграв время, я сумею заручиться поддержкой Тедрадела — там ненавидят Халландрен еще с Панвойны. И возможно, мне удастся поднять на бунт разгромленную группировку Вахра в самом Халландрене. По меньшей мере мы сможем отстроиться и запастись всем необходимым, чтобы прожить еще год. — Ярда повернулся к королю. — Если мы не отправим халландренцам принцессу, вину за войну возложат на нас. И кто нас поддержит? Нас спросят, почему мы не выполнили условия договора, который наш же король и составил!

— А если мы пошлем к ним Вивенну, в их монархию вольется королевская кровь и притязания на Высоты станут еще правомочнее!

— Возможно, — ответил Ярда. — Но мы оба понимаем: они атакуют в любом случае. А если так, что нам до их притязаний? По крайней мере, они могут дождаться рождения наследника и уж потом напасть.

Выиграть время. Генерал всегда просил больше времени. Но как быть, если платить за него придется родной дочерью Деделина?

«Ярда не колеблясь пошлет солдата на смерть, если это даст время на перестройку армии для атаки, — подумал Деделин. — Мы — Идрис. Как я могу просить у дочери меньше, чем требую от войска?»

Он чуть не поседел при одной только мысли о Вивенне в руках Бога-короля, принужденной вынашивать отпрыска твари. Дитя окажется мертворожденным чудищем, которое станет очередным возвращенным богом Халландрена.

«Есть и другой выход, — пронеслось в голове. — Ты не обязан посылать Вивенну...»

В дверь постучали. Они с Ярдой обернулись, и Деделин разрешил войти. Он мог бы и догадаться, кто пожаловал.

На пороге, одетая в простое серое платье, стояла Вивенна. Она по-прежнему казалась ему столь юной, что сердце щемило. Тем не менее она была образцовой идрийкой: волосы скромно уложены и ни грана косметики для привлечения внимания к лицу. В отличие от некоторых аристократок из северных королевств, она не была ни робкой, ни изнеженной. Только собранной. Собранной, бесхитростной, крепкой и сноровистой.

— Отец, ты уже несколько часов здесь, — сказала Вивенна, почтительно склонив голову перед Ярдой. — Слуги судачат о цветном конверте, с которым вошел генерал. Я догадываюсь, что внутри.

Деделин встретился с ней взглядом и махнул рукой, чтобы села. Она бесшумно притворила дверь и взяла деревянный стул у стены. Ярда продолжил стоять, как подобало мужчине. Вивенна посмотрела на письмо, лежавшее на столе. Она была спокойна, волосы оставались под контролем и сохраняли уважительный черный цвет. Благочестивая вдвое больше, чем Деделин, она, в отличие от младшей сестры, никогда не привлекала к себе внимания взрывами чувств.

— Тогда я полагаю, что должна готовиться к отъезду, — произнесла Вивенна, держа ладони на коленях.

Деделин открыл рот, но не нашелся с возражением. Он глянул на Ярду, который лишь качнул головой, смиряясь с неизбежным.

— Отец, я всю жизнь готовилась к этому, — заметила Вивенна. — И я готова. Но Сири сильно расстроится. Час назад она уехала верхом. Мне нужно покинуть город, пока она не вернулась, иначе может закатить сцену.

— Поздно, — сказал Ярда и уныло кивнул на окно.

В ворота галопом влетела всадница, и люди разбежались по двору. На ней был плащ, темно-коричневый цвет которого был почти нескромен, и волосам она, разумеется, дала волю.

Они стали желтыми.

Гнев и досада закипели в Деделине. Одна только Сири умела вывести его из себя, и он почувствовал, что его шевелюра тоже меняет окраску — словно издевательским контрапунктом источнику ярости. Несколько черных прядей побагровели, будто налившись кровью. Это был отличительный знак королевского рода, который перетек на Высоты Идриса в разгар Панвойны. Другие умели скрывать эмоции, но чувства королевских особ проявлялись в самих волосах.

Вивенна взирала на него с обычным благочестием, и ее хладнокровие придало ему сил, чтобы восстановить черноту волос. Простолюдинам невдомек, сколь сильная воля требовалась для укрощения предательских королевских локонов. Деделин не понимал, как это удавалось Вивенне.

«У бедной девочки и детства-то не было», — подумал он. Жизнь Вивенны с минуты рождения готовила ее к этому единственному событию. Первеница, всегда казавшаяся частью его самого. Девушка, которой он неизменно гордился; женщина, уже заслужившая любовь и уважение народа. Умозрительно он видел ее королевой, даже сильнее себя. Той, кто проведет их через грядущие мрачные дни.

Если успеет дожить.

Вивенна встала.

— Я пошла собираться в путь.

— Нет, — сказал Деделин.

Ярда и Вивенна повернулись к нему.

— Отец, — сказала Вивенна, — если мы нарушим договор, начнется война. Я готова пожертвовать собой для народа. Ты научил меня этому.

— Ты не поедешь, — твердо ответил Деделин, вновь обратив взор к окну.

Там, снаружи, смеялась вместе с конюхом Сири. Деделин различал взрывы хохота даже издалека; ее волосы стали огненно-рыжими.

«Прости меня, бог — повелитель цветов, — взмолился он. — Какой чудовищный для отца выбор! В договоре дословно сказано: я обязуюсь послать в Халландрен мою дочь, когда Вивенне исполнится двадцать два года. Но там не прописано, которую дочь я должен прислать».

Если он не отправит в Халландрен кого-то из дочерей, нападут немедленно. А если пришлет не ту, халландренцы озлятся, но атаки не будет. Он это знал. Они дождутся наследника. Идрис выиграет как минимум девять месяцев.

«И еще... — подумал он. — Если они используют Вивенну против меня, я могу не выдержать и сдаться». Позорный для признания факт, но им определилось решение.

Деделин вновь повернулся к генералу и дочери.

— Вивенна, ты не выйдешь замуж за тирана — бога наших врагов. Я посылаю Сири вместо тебя.

2

Ошеломленная Сири сидела в громыхающем экипаже и с каждой кочкой все больше удалялась от родины.

Прошло два дня, а она все еще не могла поверить в случившееся. Это считалось задачей Вивенны, понятной каждому. В день рождения Вивенны Идрис устроил пир. Желая поднатаскать свою первеницу в придворной жизни и политике, король отдал ее в ученичество, едва она начала ходить. Тому же училась и Фафен, вторая дочь, на случай, если Вивенна умрет до замужества. Но не Сири. Она была лишней. Незначительной.

Не более того.

Она выглянула в окно. Чтобы доставить ее на юг, отец выделил лучшую в королевстве карету вместе с почетной свитой из двадцати солдат. Усиленная сенешалем и несколькими мальчиками-слугами, процессия была самой пышной на памяти Сири. Это граничило с бахвальством, которое заворожило бы ее, не уносись Сири из Идриса.

«Все задумывалось иначе, — думала она. — Этого не должно было случиться!»

Однако случилось.

Все казалось бессмысленным. Карету трясло, но она тупо сидела в оцепенении. «По крайней мере, могли бы позволить ехать верхом, а не усаживать силком в экипаж!» Увы, но это сочли бы неподобающим въездом в Халландрен.

Халландрен.

Она почувствовала, как светлеют от страха волосы. Ее отсылали в Халландрен — в королевство, которое в ее народе проклинали на каждом шагу! Отца она не увидит долго, а то и вообще никогда. Она не сможет поговорить с Вивенной, послушать учителей, ее не пожурит Мэб, она не прокатится на королевских конях, не убежит в глухомань за цветами, не поработает в кухнях. Она...

Выйдет замуж за Бога-короля. Кошмар Халландрена; чудовище, не знающее живого дыхания. Его власть в Халландрене была абсолютной. Он мог казнить из чистого каприза.

«Но я-то уцелею? — подумалось ей. — Я буду его женой».

«Женой. Я выхожу замуж».

«О, Остр, повелитель цветов...»

Ее затошнило. Она подтянула колени к груди; волосы побелели уже до блеска. Легла на сиденье, не понимая, откуда дрожь — трясет ли ее саму или карету, которая неуклонно катит на юг.

— По-моему, отец, ты должен пересмотреть свое решение, —сказала Вивенна, сидя, как учили: чинно, с ладонями на коленях.

— Я думал и так и этак, Вивенна, — отмахнулся король Деделин. — Решение окончательное.

— Сири не годится для этого дела.

— Она прекрасно справится, — ответил отец из-за стола, просматривая бумаги. — Ей нужно только родить. Я уверен, хоть на это она годна.

«Зачем же я училась? — подумала Вивенна. — Зачем готовилась двадцать два года? К чему это все, если главное — подыскать подходящую утробу?»

Она сохранила волосы черными, голос — серьезным, лицо — невозмутимым.

— Сири наверняка убита горем, — сказала Вивенна. — Не думаю, что она выдержит такое испытание.

Отец поднял взгляд, и его волосы чуть покраснели — чернота схлынула, как краска с холста. Лишь этим он выдал свое раздражение.

«Он расстроен ее отъездом сильнее, чем хочет признать».

— Это сделано во благо нашего народа, Вивенна, — произнес он, с усилием восстанавливая цвет волос. — Если начнется война, ты понадобишься здесь, в Идрисе.

— А что тогда будет с Сири?

Отец умолк. Наконец он выдавил:

— Возможно, войны и не будет.

«Остр... — ужаснулась Вивенна. — Он же в это не верит. Считает, что послал ее на смерть».

— Знаю, о чем ты думаешь, — сказал отец, встречаясь с ней взглядом. Неописуемо мрачным. — Как я мог предпочесть одну другой? Отправить на погибель Сири, а жить оставить тебя? Пусть люди думают что угодно, я сделал это не из личной привязанности. Я считаю, так будет лучше для Идриса, когда разразится война.

«Когда» разразится война. Вивенна посмотрела ему в глаза.

— Отец, я собиралась остановить войну. Мне же выпало стать невестой Бога-короля! Я намеревалась говорить с ним, убеждать его. Я разбираюсь в политике, знаю обычаи...

— Остановить? — перебил отец.

Только тогда Вивенна осознала, насколько дерзки ее слова. Она отвернулась.

— Вивенна, дитя мое, — сказал отец, — этой войны не избежать. Их сдерживала только обещанная принцесса, и отправка Сири может добавить нам времени. И... не исключено, что даже в разгар войны она окажется в безопасности. Может быть, кровь Сири оценят так высоко, что оставят в живых — на случай смерти наследника, которого она выносит. — Тон его отдалился. — Да, — продолжил он, — возможно, нам следует бояться не за Сири, а...

«За себя», — мысленно закончила Вивенна. Она не была посвящена во все военные планы отца, но знала достаточно. Война не пощадит Идрис. В конфликте с Халландреном им вряд ли удастся победить. Это станет катастрофой для народа и его обычаев.

— Отец, я...

Король мягко оборвал ее:

— Прошу тебя, Вивенна, я больше не могу это обсуждать. Ступай с миром. Побеседуем позже.

Позже. Когда Сири отъедет еще дальше и вернуть ее будет намного труднее. Тем не менее Вивенна поднялась. Она была послушна — так воспитали. Эта черта всегда отличала ее от сестры.

Она покинула отцовский кабинет, закрыла за собой дверь и пошла по деревянным коридорам дворца, притворяясь, будто не замечает ни взглядов, ни шепота. Она добралась до своей комнаты — маленькой и невзрачной, где села на кровать, сложив на коленях руки.

Вивенна была совершенно не согласна с мнением отца. Она могла что-то сделать. Ей предстояло стать невестой Бога-короля, приобрести влияние при дворе. Все знали, что Бог-король самоустранялся, когда дело касалось политики государства, но жена его, несомненно, могла бы сыграть свою роль в защите соотечественников.

И всем этим отец пренебрег?

«Он и впрямь уверен, что вторжение неизбежно». Отсылка Сири выглядела очередным политическим маневром с целью выиграть время. Идрис поступал так десятилетиями. И если пожертвовать Халландрену королевскую дочь было настолько важно, ехать все равно полагалось Вивенне. Готовность к браку с Богом-королем — ее долг. Не Сири и не Фафен — Вивенны.

Спасенная, она не испытывала благодарности. Ей также не казалось, что она больше послужит Идрису, оставаясь в Бевалисе. Если отец умрет, Ярда станет намного лучшим правителем военного времени, чем Вивенна. Да и к трону годами готовили младшего брата — Риджера.

Ее берегли напрасно. В каком-то смысле это выглядело наказанием. Она внимала, готовилась, училась и упражнялась. Ее называли совершенством. Выходит, она недостаточно хороша для намеченного служения?

Ответа не находилось. Ей оставалось только сидеть и мучиться, положив на колени руки и постигая ужасную правду. Цель ее жизни украли и отдали другой. Теперь она стала лишней. Бесполезной.

Незначительной.

— О чем он думал?! — рявкнула Сири, наполовину высунувшись из окна кареты, которую трясло на грунтовой дороге.

Рядом шагал молодой солдат, и видно было, что ему неуютно при свете дня.

— Я серьезно, — не унималась Сири. — Выдать меня за халландренского короля — разве не глупость? Ты наверняка наслышан о моих выходках. Я сбегаю, как только недоглядят. Прогуливаю уроки. Устраиваю истерики, во имя Остра!

Страж покосился на нее, но никак не отозвался. Сири было наплевать. Она орала не на него, а ради самого ора. Она опасно свесилась из окна, чувствуя, как ветер играет ее волосами — длинными, красными, прямыми — и раздувает пожар гнева. Ярость не позволяла ей плакать.

Летели дни, и зеленые весенние холмы Идрийских Высот постепенно истаяли. Возможно, Сири уже въехала в Халландрен — граница между двумя королевствами была нечеткой, и это не удивляло, потому что до Панвойны они составляли одно государство.

Сири рассматривала несчастного стража, которому оставалось одно — игнорировать беснующуюся принцессу. Затем она наконец рухнула на сиденье. Не стоило с ним так обращаться, но посудите сами — ее взяли и продали, как племенную овцу, по роковому условию документа, написанного за годы до ее рождения. Уж если кто и получил право на истерику, так это Сири!

«Может быть, в том все и дело, — подумала она, сложив руки на груди. — Наверно, отцу надоели мои выходки, и он решил от меня избавиться».

Это показалось не очень правдоподобным. Можно было и проще расправиться с Сири, не поручая ей представлять Идрис при иностранном дворе. Тогда почему? Неужели он всерьез полагал, что она преуспеет? Это ее озадачило. Затем она поняла, сколь смехотворна такая мысль. Отцу бы и в голову не пришло, что она лучше Вивенны, достоинства которой были недосягаемы.

Сири вздохнула, чувствуя, как волосы приобретают печальный каштановый цвет. По крайней мере, был любопытен пейзаж, и она позволила себе ненадолго отвлечься, чтобы не разгореваться вконец. Халландрен раскинулся в низинах — области тропических лесов и странных, красочных животных. Сири слышала о них от шатунов и даже нашла подтверждение их описаниям в случайной книге, которую ее заставили прочесть. Она воображала, будто знает, чего ожидать. Однако, когда холмы сменились пышными лугами, а дорогу наконец обступили деревья, Сири осознала: здесь царит то, чего не в силах передать ни книги, ни рассказы.

Цвета.

Высотные цветы встречались редко и росли разрозненно, как будто понимали, насколько плохо они вписываются в философию Идриса. Здесь же казалось, что они повсюду. Крохотные цветки пестрели на огромных полянах-одеялах. Большие, розовые — свисали с деревьев, словно виноградные грозди. Цветы разрастались друг на дружке, образуя крупные кисти. Цвели даже сорняки. Сири собрала бы букет, не взирай солдаты на них столь неприязненно.

«Если уж я так волнуюсь, каково охране?» — сообразила Сири. Не только ее разлучили с друзьями и близкими. Когда этим людям позволят вернуться? Внезапно она еще сильнее устыдилась того, что сорвала гнев на солдатике.

«Как только приедем, отошлю их домой», — подумала она. И сразу почувствовала, как побелели волосы. Она останется одна в городе, полном безжизненных, пробуждающих и язычников.

Но чем ей помогут двадцать солдат? Пусть хоть кто-нибудь вернется на родину.

— Надо радоваться, — сказала Фафен. — В конце концов, тебе не придется выходить за тирана.

Вивенна бросила в корзину синюшного цвета ягоду и перешла к следующему кусту. Фафен ощипывала соседний. На ней была белая монашеская ряса, волосы полностью сбриты. Фафен была средней сестрой во всех отношениях — ростом между Вивенной и Сири, не такая правильная, как Вивенна, но и не оторва, как Сири. И чуть пышнее обеих, что привлекало взгляды деревенских юнцов. Но их сдерживало то обстоятельство, что для женитьбы на ней им самим пришлось бы пойти в монахи. Если Фафен и замечала свою популярность, то вида не подавала. Она решила стать монахиней, когда ей исполнялось десять лет, и отец искренне одобрил ее выбор. Все благородные и богатые семьи традиционно обязывались отдать кого-то из близких в монастырь. Эгоизм, даже связанный с кровным родством, противоречил пяти видениям.

Сестры собирали ягоды, которые Фафен в дальнейшем раздаст нуждающимся. Пальцы монахини слегка окрасились в лиловый цвет. Вивенна работала в перчатках. Такое количество краски на руках сочтут непристойным.

— Да, — повторила Фафен. — По-моему, ты все воспринимаешь превратно. Помилуй, да можно подумать, что тебе хочется уехать и выйти за это безжизненное чудовище!

— Он не безжизненный, — возразила Вивенна. — Сьюзброн — возвращенный, а это большая разница.

— Да, но он ложный бог. К тому же всем известно, какая он страшная тварь.

— Но ехать к нему и выходить за него — мое дело! Я для этого рождена, Фафен. Без этого я ничто.

— Чушь, — бросила сестра. — Теперь ты наследница вместо Риджера.

«Тем больше нарушается порядок вещей, — подумала Вивенна. — Какое у меня право лишать его будущего?»

Впрочем, она решила покончить с этой темой. Она отстаивала свое мнение уже несколько минут, и продолжать дискуссию было неправильно. Правильность. До сих пор ее редко выводила из себя необходимость быть правильной. Ее бурлящие чувства становились весьма... неудобными.

Она обнаруживала, что уже спрашивает:

— А как насчет Сири? Ты рада ее участи?

Фафен подняла глаза и чуть нахмурилась. Она старалась не обдумывать неприятные вещи, пока не сталкивалась с ними в лоб. Вивенне стало немного стыдно за столь откровенную реплику, но с Фафен часто иначе не получалось.

— Ты права, — сказала Фафен. — Не вижу смысла вообще кого-либо посылать.

— Договор, — напомнила Вивенна. — Он охраняет наш народ.

— Наш народ хранит Остр, — возразила Фафен, переходя к другому кусту.

«Защитит ли он Сири?» — подумала Вивенна. Бедная, невинная, ветреная Сири. Она так и не научилась самоконтролю; при халландренском Дворе богов ее сожрут заживо. Сири ничего не смыслит в политике, не знает вероломства, не различает фальши в лицах и лжи. Вивенна не жаждала выполнить этот долг. Она должна была принести жертву, но все-таки свою, добровольную, на благо народа.

Эти мысли продолжали терзать Вивенну, когда они с Фафен, покончив с ягодами, спускались с холма в селение. Фафен, как все монахини, посвятила себя добрым делам. Она присматривала за живностью, собирала урожай и помогала по хозяйству немощным.

Без личного долга жизнь Вивенны лишилась цели. И все же, если поразмыслить, существовал человек, по-прежнему в ней нуждавшийся. Та, что уехала неделю назад, — в слезах и напуганная, с отчаянием взиравшая на старшую сестру.

Что бы ни говорил отец, Вивенна не нужна в Идрисе. Здесь она оказалась бесполезной. Зато народ, культуру и общество Халландрена она досконально изучила. И пока она шла за Фафен по сельской дороге, в голове складывался план.

Который не назовешь правильным даже при буйном воображении.

3

Жаворонок не помнил, как умер.

Его служители, однако, твердили, что смерть была крайне воодушевляющей. Благородной. Величественной. Геройской. Возврат случался, только если субъект выказывал смертью великие людские добродетели. Вот почему Радужные тона посылали возвращенных обратно: пусть станут примерами и богами для живых.

Каждый бог что-нибудь воплощал. Идеал героической гибели, которой он пал. Жаворонок умер, проявив невиданную отвагу. По крайней мере, так сказали ему жрецы. Жаворонок не помнил ни самого события, ни своей жизни до превращения в бога.

Он тихо застонал, неспособный спать дальше. Перекатился на бок и сел на величественном ложе, чувствуя слабость. Видения и воспоминания роились в его мозгу, и он встряхнул головой в попытке согнать сонный туман.

Вошли слуги, безмолвно откликнувшиеся на нужды своего бога. Он был в числе младших божеств, так как возвратился всего пять лет назад. При Дворе богов обитало дюжины две божеств, и многие были гораздо важнее — и политически намного грамотнее, — чем Жаворонок. А выше всех стоял правитель Сьюзброн, Бог-король Халландрена.

Несмотря на молодость, Жаворонок удостоился огромного дворца. Спал в опочивальне, драпированной ярко-красными и золочеными шелками. Во дворце были десятки покоев, все разукрашенные и обставленные по его вкусу. Сотни слуг и жрецов обслуживали его, и не важно, хотел он их видеть или нет.

«И все потому, что я не понимал, как умереть», — подумал он, когда встал. Слегка закружилась голова. Сегодня его праздник. И пока он не поест, сил не прибавится.

Приблизились слуги, принесшие одежды ослепительно-яркие — позолоченные и красные. Вступив в его ауру, каждый слуга взрывался красками — кожа, волосы, одежда, экипировка. Никакие красители не могли дать столь насыщенные тона. Таково действие врожденной биохромы Жаворонка, его дохов хватило бы на тысячи человек. Он не считал это особо ценным. Он не мог использовать их для оживления предметов и трупов; он был богом, а не пробуждающим. Свой дох он не мог ни отдать, ни даже одолжить.

Разве что однократно. Но это его убьет.

Слуги продолжили свое дело, облачая его в роскошные одежды. Жаворонок был славным малым и вдвое выше любого из его окружения. Он также был широк в плечах и незаслуженно мускулист, если учесть проводимое в праздности время.

— Хорошо ли спалось вашей милости? — осведомился голос.

Жаворонок обернулся. Лларимар, его верховный жрец, — высокий, тучный мужчина в очках, со спокойными манерами. Его кисти почти полностью скрывались в широких рукавах красно-золоченой рясы, и он держал толстый фолиант. И ряса, и книга ярко вспыхнули, как только вторглись в ауру Жаворонка.

— Я спал великолепно, Шныра, — зевнул Жаворонок. — Сплошные кошмары и смутные грезы — все как обычно. Замечательно отдохнул.

— «Шныра»? — вскинул брови первосвященник.

— Да, — подтвердил Жаворонок. — Я решил дать тебе новую кличку. Шныра. По-моему, подходящая: вечно шныряешь вокруг, суешься во все подряд.

— Почту за честь, ваша милость, — ответил Лларимар, присаживаясь на стул.

«Во имя цвета — да можно ли его разозлить?» — подумал Жаворонок.

Лларимар открыл фолиант.

— Приступим?

— Валяй, раз надо, — сказал Жаворонок.

Слуги закончили повязывать ленты, застегивать пуговицы и расправлять шелка. Каждый с поклоном удалился к стене.

Лларимар взял перо.

— Итак, что вы запомнили из сновидений?

— А, да ты сам знаешь. — Жаворонок, ленясь, снова плюхнулся на кушетку. — Ничего стоящего.

Лларимар недовольно поджал губы. Новые слуги начали вносить разнообразные кушанья. Обыденную, людскую еду. Жаворонок, будучи возвращенным, на самом деле не нуждался в таких вещах — подобная пища не придавала сил и не снимала усталость. Она была только потворством. Скоро он отобедает кое-чем намного... божественнее. И укрепится достаточно, чтобы прожить очередную неделю.

— Ваша милость, потрудитесь запоминать сны, — потребовал Лларимар, как обычно учтиво, но твердо. — Не важно, сколь незначительными они кажутся.

Жаворонок вздохнул, смотря в потолок, украшенный, разумеется, фреской. На этой изображались три поля, окруженные каменными пажитями. Видение его предшественника. Жаворонок закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться.

— Я... шел по берегу, — произнес он. — А корабль отчаливал без меня. Не знаю, где это происходило.

Перо Лларимара принялось быстро царапать. Наверно, он усмотрел в воспоминании многие символы.

— Были ли там какие-нибудь цвета? — спросил жрец.

— Парус на корабле был красным, — ответил Жаворонок. — Песок — бурым, конечно, а деревья — зелеными. Мне почему-то кажется, что и вода в океане была красная, да и корабль тоже.

Лларимар исступленно записывал — он всегда волновался, если Жаворонок припоминал цвета. Возвращенный открыл глаза и уставился на потолок с его яркими полями. С ленцой потянулся и взял у слуги с тарелки несколько ягод.

Зачем скупиться и скрывать от людей свои сны? Он был не вправе жаловаться, даже если считал глупостью суету вокруг своей особы. Ему отчаянно повезло. Он обладал божественной биохроматической аурой, телосложением, которому позавидует любой мужчина, а роскоши хватало на десяток королей. Права дуться у него меньше, чем у кого бы то ни было.

Загвоздка заключалась лишь в том, что... короче говоря, он, наверное, единственный в мире бог, который не верил в себя.

— Было ли что-то еще в этом сне, ваша милость? — осведомился Лларимар, оторвавшись от книги.

— Там был ты, Шныра.

Слегка побледнев, Лларимар выдержал паузу.

— Там был... я?

Жаворонок кивнул:

— Ты извинился за то, что постоянно докучаешь мне и не даешь распуститься. Потом принес большую бутыль вина и сплясал. Это было поистине славно.

Лларимар наградил его сумрачным взглядом.

Жаворонок вздохнул:

— Нет, больше ничего. Только судно. Даже оно уже тает.

Лларимар кивнул и встал, напугав слуг и заставив тех отпрянуть, хотя они, конечно, остались в комнате, держа наготове блюда с орехами, вином и фруктами.

— Тогда, ваша милость, не будем откладывать? — спросил Лларимар.

Жаворонок вздохнул и утомленно поднялся. Слуга метнулся, чтобы поправить застежку, которая разошлась, когда бог садился.

Жаворонок пошел бок о бок с Лларимаром, возвышаясь над жрецом на добрый фут. Однако мебель и дверные проемы подогнали под возросшие габариты возвращенного, так что неуместно низкими выглядели жрецы и прислуга. Жаворонок с Лларимаром переходили из покоев в покои, не пользуясь коридорами. Те предназначались для слуг и окружали здание по периметру. Жаворонок шагал по пышным коврам, сотканным в северных государствах, мимо прекрасных сервизов и прочей посуды, доставленной из-за Внутреннего моря. Каждое помещение украшали картины и каллиграфически выписанные стихи — творения лучших художников Халландрена.

В центре дворца находилась небольшая квадратная комната, расписанная красками потемнее — синими, густо-зелеными и кроваво-багровыми без красных и золотых цветов Жаворонка. Каждый цвет — истинный, самостоятельный оттенок, и различить его позволяло только третье повышение.

Едва Жаворонок ступил в комнату, краски ожили. Они стали ярче, гуще, при этом оставаясь темными. Бордовое теперь выглядело более настоящим бордовым, ультрамарин — более насыщенным ультрамарином. Темное и одновременно яркое — контраст, создать который мог только дох.

Посреди комнаты стоял ребенок.

«Почему всегда ребенок?» — подумал Жаворонок.

Лларимар и слуги ждали. Жаворонок шагнул вперед, и девчушка глянула в сторону пары жрецов в красном и золотом облачении. Те поощрительно кивнули. Нервничая, девочка вновь повернулась к Жаворонку.

— Ну-ну-ну, — произнес Жаворонок, пытаясь говорить ободряюще. — Бояться-то нечего.

Но девочка все-таки задрожала.

В памяти Жаворонка всплыли нотации Лларимара, который твердил, что это вовсе не нотации, ибо никто не читает их богам. Не следовало бояться возвращенных богов Халландрена. Боги были благословением. Они прорицали будущее, вели за собой и являлись источниками мудрости.

Чтобы существовать, им было нужно только одно.

Дохи.

Жаворонок колебался, но слабость добралась и до головы. Она закружилась. Украдкой выбранив себя, он опустился на колено и заключил лицо девочки в свои лапищи. Та залилась слезами, но четко и внятно, как научили, произнесла положенные слова:

— Моя жизнь — к твоей. Мой дох — стань твоим.

Дох вылетел облачком. Он прополз по руке Жаворонка —контакт был необходим, — и возвращенный втянул его. Слабостьисчезла, головокружение улетучилось, сменившись кристальнойясностью. Он ощутил себя бодрым, воскресшим, живым.

Девчушка потускнела. Цвет ее губ и глаз слегка увял. Каштановые волосы отчасти утратили лоск, щеки стали бледнее.

«Ерунда, — подумал он. — Большинство людей даже не понимают, что лишились доха. Она доживет до старости. Будет счастлива. Семье хорошо заплатят за ее жертву».

А Жаворонок проживет очередную неделю. Поглощенный дох не усилил его ауру, и это было еще одним отличием возвращенных от пробуждающих. Последних порой рассматривали как низшие, рукотворные подобия возвращенных.

Без еженедельного доха Жаворонок умрет. Многие возвращенные, оказавшиеся вне Халландрена, жили всего восемь дней. Однако с дарованным раз в неделю дохом возвращенный мог жить бесконечно, не старея и получая ночные видения, в которых предположительно прозревалось будущее. Так и возник Двор богов с многочисленными дворцами, где богов выхаживали, охраняли и, главное, кормили.

Священники поспешили вывести девочку из комнаты. «Для нее это ерунда, — снова внушил себе Жаворонок. — Сущий пустяк...»

На выходе они встретились взглядами, и он увидел, что искорка в ее глазах погасла. Она стала бесцветом. Тусклой, или выцветшей. Человеком без доха. Тот больше не разовьется. Жрецы увели ее.

Чувствуя себя виноватым за внезапный прилив сил, Жаворонок повернулся к Лларимару.

— Ладно, глянем на подношения, — сказал он.

Брови Лларимара взлетели над очками.

— Вы приспосабливаетесь стремительно.

«Я должен хоть что-то отдать, — подумал Жаворонок. — Пусть даже безделицу».

Они миновали еще несколько красно-золотых комнат, идеально квадратных, с дверями со всех четырех сторон. У восточной части дворца вошли в другую, длинную и узкую. Стены увешивали картины и полотнища со стихами. Слуги остались снаружи; один Лларимар последовал за Жаворонком, когда бог шагнул к первому изделию.

— Итак? — спросил Лларимар.

Это была пастораль, изображавшая джунгли с поникшими пальмами и красочными цветами. Жаворонок узнал их, потому что видел такие растения в садах вокруг Двора богов. А в джунглях он никогда не бывал — по крайней мере, в нынешнем воплощении.

— Приличная картина, — ответил Жаворонок. — Не совсем в моем вкусе. Нагоняет мысли о внешнем мире. Хорошо бы там побывать.

Лларимар насмешливо взглянул на него.

— А что? — не понял Жаворонок. — Двор иногда надоедает.

— Вина-то в лесу немного, ваша милость.

— Я могу приготовить. Ферментировать... что-нибудь.

— Не сомневаюсь, — сказал Лларимар, кивнув подручным, оставшимся снаружи.

Младший жрец записал высказывание Жаворонка о картине. Где-то в городе жил заказчик, искавший благословения Жаворонка. Возможно, его желание было как-то связано с отвагой — клиент подумывал жениться или был купцом и собирался заключить рискованную сделку. Жрецы дадут толкование мнению Жаворонка о картине и сообщат заказчику предсказание — доброе или дурное — вкупе с точными словами, которые произнес Жаворонок. В любом случае сам акт посылки картины богу сулил заказчику известную удачу.

Якобы.

Жаворонок двинулся прочь от картины. Младший жрец метнулся, чтобы ее снять. Скорее всего, заказчик не написал ее сам, а поручил мастеру. Чем краше изделие, тем лучше отзывались боги. Впору было вообразить, будто грядущее определялось суммой, которую клиент платил живописцу.

«Поменьше цинизма, — подумал Жаворонок. — Без этой системы я умер бы пять лет назад».

Пять лет назад он и умер, хотя по сей день не знал от чего. Была ли его смерть поистине геройской? Может статься, все разговоры о его прошлой жизни оказались под запретом, дабы никто не проведал, что в действительности Жаворонок Отважный скончался от желудочных колик.

Младший жрец исчез вместе с рисованными джунглями. Картину сожгут. Такие подношения создавались специально для конкретного бога, и видеть их мог только он да несколько его служителей. Жаворонок подошел к следующему произведению искусства — стихотворению, начертанному ремесленным шрифтом. Когда Жаворонок приблизился, цветные точки сделались ярче. Халландренский ремесленный шрифт представлял собой особую систему письма, которая опиралась не на форму, а на цвет. Каждая цветная точка соответствовала отдельному звуку халландренского языка. Сочетание двойных разноцветных точек давало алфавит — кошмар для дальтоников.

В таком заболевании признались бы немногие в Халландрене. По крайней мере, так слышал Жаворонок. Хотелось бы ему знать, известно ли духовенству, как много болтают о внешнем мире его боги.

Стихотворение было не ахти. Очевидно, его сочинил невежда и потом заплатил кому-то за перевод на ремесленный шрифт. Это изобличали простые точки. Настоящие поэты использовали более сложные символы, изменявшие цвет непрерывные линии или цветные глифы, которые складывались в картины. Много чего можно сделать с символами, способными преображать форму, не теряя при этом смысла.

Правильное чтение цветов было тонким искусством, требовавшим третьего, а то и большего повышения. С таким числом дохов человек обретал способность безупречно различать оттенки — точно так же, как второе повышение наделяло его идеальным слухом. Возвращенные достигали пятого. Жаворонок не ведал жизни без умения мгновенно распознавать тончайшие оттенки и звуки. Он мог отличить чистую красную краску от той, куда добавили всего каплю белой.

Он отозвался о стихотворении невежды с посильным одобрением, хотя обычно стремился быть честным при осмотре подношений. Это казалось ему долгом и почему-то было одним из немногих дел, к которым он относился серьезно.

Они продолжили обход, и Жаворонок высказывался о разнообразных стихах и картинах. Сегодня их было необычно много. Какой-то неизвестный ему праздник? Когда они достигли конца экспозиции, искусство утомило Жаворонка, хотя его тело, заправленное дохом ребенка, осталось сильным и бодрым.

Он остановился перед последним художеством. Это была абстракция — стиль, недавно набравший популярность, особенно среди картин, посылавшихся Жаворонку, поскольку он ранее благосклонно отозвался о других. И только поэтому он чуть не поставил плохую оценку той, что висела перед ним. Пусть духовенство гадает, что ему приглянется, — так посоветовал кто-то из богов. Жаворонок чуял: многие боги были гораздо расчетливее в своих отзывах, нарочно затуманивая смысл дополнительными значениями.

Жаворонку не хватало терпения на такие игрища, тем паче что от него, похоже, единодушно и искренне ждали честности. Он уделил последнему полотну положенное внимание. Холст густо покрывала краска, каждый дюйм удостоился мощного взмаха кисти. Преобладал темно-красный цвет, почти кармазин, в котором Жаворонок мгновенно угадал смесь красной и синей красок с малой добавкой черной.

Цветные разводы пересекались, накладывались один на другой поступательно. Вроде... волн. Жаворонок нахмурился. Если он не ошибается, это море. И не корабль ли посреди?

К нему вернулись смутные воспоминания о сне. Красное море. Отплывающий корабль.

«Мне мерещится», — сказал он себе.

Вслух же отметил:

— Хороший цвет. Приятные узоры. Умиротворяет, но в то же время содержит в себе напряжение. Я одобряю.

Ответ, похоже, понравился Лларимару. Он кивнул младшему жрецу, стоявшему в сторонке и записывавшему слова Жаворонка.

— Итак, я полагаю, на этом все? — осведомился Жаворонок.

— Да, ваша милость.

«Осталась одна обязанность». Теперь, когда с подношениями разобрались, пришло время перейти к последнему, и менее привлекательному, ежедневному делу. Прошениям. Он должен изучить их, прежде чем заняться вещами более важными — вздремнуть, например.

Однако Лларимар не пошел в петиционный зал. Он взмахом руки отпустил помощника и принялся перебирать планшетные листы.

— Ну же? — подал голос Жаворонок.

— Что, ваша милость?

— Прошения.

Лларимар покачал головой:

— Сегодня вы не выслушиваете прошений, ваша милость. Припоминаете?

— Нет. У меня есть ты, чтобы помнить о таких вещах.

— Что ж, в таком случае, — Лларимар перевернул страницу, — считайте, что официально петиций нет. Ваши жрецы займутся другой работой.

— А именно? — требовательно вопросил Жаворонок. — Что они будут делать?

— Благоговейно преклонять колени во дворе, ваша милость. Сегодня прибывает новая королева.

Жаворонок застыл. «Мне и правда надо подковаться в политике».

— Сегодня?

— Точно так, ваша милость. Наш повелитель Бог-король сочетается браком.

— Так сразу?

— Как только она прибудет, ваша милость.