Любовник королевы - Филиппа Грегори - E-Book

Любовник королевы E-Book

Филиппа Грегори

0,0
5,49 €

Beschreibung

Осенью 1558 года все церковные колокола возвещают о восшествии на английский престол Елизаветы Тюдор — королевы, для которой долг перед страной был превыше всего. Для блестящего политика сэра Роберта Дадли воцарение Елизаветы означало то, что он с почестями возвратится ко двору. Но, получив почти неограниченную власть, сэр Роберт завоевал и сердце молодой королевы. И теперь его обуревает мечта — жениться на ней и сесть рядом с Елизаветой на троне Тюдоров. Ему кажется, что для этого нужно решиться всего лишь на один шаг: избавиться от любящей его жены... Филиппа Грегори — одна из самых популярных современных английских писательниц. Ее блистательные исторические романы об английских королях и королевах переведены на многие языки, а роман "Еще одна из рода Болейн" стал мировым бестселлером и успешно экранизирован с Натали Портман и Скарлетт Йоханссон в главных ролях.

Das E-Book können Sie in Legimi-Apps oder einer beliebigen App lesen, die das folgende Format unterstützen:

EPUB
MOBI

Seitenzahl: 796

Bewertungen
0,0
0
0
0
0
0



Содержание

Любовник королевы
Выходные сведения
Посвящение
Осень 1558 года
Годом раньше: лето 1557 года
Зима 1558 года
Лето 1558 года
Осень 1558 года
Зима 1558/59 года
Весна 1559 года
Лето 1559 года
Осень 1559 года
Зима 1559/60 года
Весна 1560 года
Лето 1560 года
От автора

Philippa Gregory

Originally published in the English language by HarperCollins Publishers Ltd. under the title:

THE VIRGIN’S LOVER

Copyright © Philippa Gregory Ltd 2004

All rights reserved

Перевод с английскогоИгоря Иванова

Серийное оформление и иллюстрация на обложке Сергея Шикина

Грегори Ф.

Любовник королевы : роман / Филиппа Грегори ; пер. с англ. И. Иванова. — СПб. : Азбука, Азбука-Аттикус, 2018.

ISBN 978-5-389-14915-1

16+

Осенью 1558 года все церковные колокола возвещают о восшествии на английский престол Елизаветы Тюдор — королевы, для которой долг перед страной был превыше всего. Для блестящего политика сэра Роберта Дадли воцарение Елизаветы означало то, что он с почестями возвратится ко двору. Но, получив почти неограниченную власть, сэр Роберт завоевал и сердце молодой королевы. И теперь его обуревает мечта — жениться на ней и сесть рядом с Елизаветой на троне Тюдоров. Ему кажется, что для этого нужно решиться всего лишь на один шаг: избавиться от любящей его жены...

Филиппа Грегори — одна из самых популярных современных английских писательниц. Ее блистательные исторические романы об английских королях и королевах переведены на многие языки, а роман «Еще одна из рода Болейн» стал мировым бестселлером и успешно экранизирован с Натали Портман и Скарлетт Йоханссон в главных ролях.

© И. Иванов, перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018 Издательство АЗБУКА®

Посвящается Энтони

Осень 1558 года

Все колокола Норфолка звонили в честь Елизаветы, и Эми казалось, будто их языки ударяют ей прямо в голову. Дискантовый даже вскрикивал, как безумная женщина, и его отчаянный вопль нестройно подхватывали другие. Наконец их стенания перекрывались басом большого колокола. Казалось, он предостерегал всю эту свору, но ненадолго. Едва его голос начинал затихать, малые и средние колокола тут же исторгали новые вопли. Эми крепко прижала к голове подушку, но та лишь делала звон чуть потише. Неистовство колоколов выгнало из гнезд грачей, которые заметались в небе предвестниками скорых несчастий. Столбом черного дыма взвились над колокольней летучие мыши. Они тоже будто спешили возвестить, что мир перевернулся с ног на голову и теперь вместо дневного света наступит вечная ночь.

Эми никого не расспрашивала. Она и так знала, из-за чего поднялась вся эта шумиха. Точнее, из-за кого. Несчастная, больная королева Мария наконец-то умерла, и единственной наследницей, не имеющей соперников, стала принцесса Елизавета. Хвала Небесам. Вся Англия должна возрадоваться. Принцесса-протестантка взойдет на престол и станет английской королевой. По всей стране народ от радости будет звонить в колокола, выкатывать из подвалов бочки с элем, плясать на улицах и настежь распахивать двери тюрем. Наконец-то англичане получили свою Елизавету. Теперь можно забыть дни правления Марии Тюдор, густо пропитанные страхом. Все жители Англии праздновали это событие.

Все, кроме Эми.

Колокольный перезвон, столь бесцеремонно разбудивший Эми, не принес ей радости. Во всей Англии, пожалуй, она одна не ликовала и не праздновала стремительное восшествие, даже вскакивание Елизаветы на престол. В пении колоколов она не слышала стройности. Каждый их удар отзывался в ней встречной волной ревности, вспышкой ярости, рыдающим криком покинутой женщины.

— Да покарает ее Господь смертью, — дерзко шептала в подушку Эми, голова которой раскалывалась от звона колоколов, воспевающих Елизавету. — Да поразит в молодости за гордыню и лишит красоты. Господи, сделай так, чтобы лицо ее подурнело, волосы поредели, зубы сгнили. Пусть она умрет в одиночестве. Да, в одиночестве, как...

За все это время Эми не получила от уехавшего мужа ниодной весточки. Впрочем, она их и не ждала. Прошел еще одиндень. Неделя, как его нет. Едва узнав о смерти королевы Марии, он, конечно же, сломя голову понесся из Лондона в Хатфилдский дворец. Он мечтал стать первым, кто преклонит колени перед принцессой, сообщит ей, что отныне она — королева, и, наверное, стал таковым.

У Елизаветы наверняка уже и речь заготовлена. Бывшая принцесса упражнялась в ее произнесении точно так же, как фехтовальщик в выпадах. Роберта за это ждет щедрое вознаграждение. Возможно, сейчас он, наравне с Елизаветой, тоже упивается своим восхождением к величию. Эми шла к реке, чтобы собрать коров на дойку. Парень, что ходил за скотиной, заболел, а в Стэнфилд-холле — так называлась семейная ферма ее мачехи — рук не хватало. По пути Эми остановилась возле дуба. Ветер, словно поземку, кружил побуревшие листья и гнал их на юго-запад, в сторону Хатфилда, где до недавнего времени томилась Елизавета. Туда же, подобно ветру, улетел и муж Эми.

Казалось бы, ей нужно только наслаждаться ситуацией. Напрестол взошла королева, благоволящая к ее супругу. Эми следовало бы радоваться вдвойне, ибо вместе с возвышением Роберта начнет возрастать положение и благополучие ее семьи. А разве не повод для удовольствия, что она снова станет ледиДадли, получит отнятые земли, место при дворе и, быть может, даже сделается графиней?

Однако Эми не радовалась. Она предпочла бы видеть мужа обвиненным в предательстве, но рядом с собою как в тяготах дня, так и в теплой тишине ночи. Что угодно, но только не знать, что он, такой красивый и обаятельный, стал фаворитом другой женщины. Эми понимала, что она рассуждает как ревнивая жена, а ревность в глазах Господа есть грех.

Понурив голову, она медленно двинулась в сторону лугов, где коровы щипали скудную траву, вздымая неуклюжими копытами землю и камни.

— Как у нас дошло до всего этого? — шептала Эми, обращаясь к нагромождениям облаков, застлавших небо над Норфолком. — Ведь я люблю его до беспамятства, а он — меня. Для нас никого не существовало, только мы вдвоем. Как же онмог оставить меня страдать в этой глуши и помчаться к ней? Унас было такое блистательное начало, и чем все обернулось? Тяготами и моим одиночеством?

Годом раньше: лето 1557 года

Он вновь увидел во сне пустую комнату: пол из неструганых досок, большой очаг, обрамленный песчаником, на поверхности которого они вырезали свои имена, и окно со свинцовыми переплетами, тянущееся от пола до потолка. Подтащив к окну узкий и длинный обеденный стол, пятеро молодых людей влезли на него и посмотрели вниз, вытянув шеи. Там по ступеням эшафота медленно поднимался их отец.

Его сопровождал священник католической церкви, недавно восстановленной в правах. Отец покаялся в грехах и публично отрекся от своих убеждений. Он умолял о пощаде, рабски извинялся, в обмен на шанс быть помилованным отринул всю верность прежним убеждениям. Сейчас отец беспокойно оглядывал небольшую толпу собравшихся. Он всматривался в лица, надеясь, что в финале данного действа, похожего на спектакль, ему даруют прощение.

У него были все основания рассчитывать на это. Новая королева принадлежала к династии Тюдор, а те знали силу подобных спектаклей. Набожная католичка, конечно же, не отвергнет сокрушенное сердце раскаявшегося грешника. Но более всего она была женщиной, мягкосердечной и тупоголовой. Ей не хватит духа казнить столь великого человека, как недоставало и решимости настаивать на своем.

«Поднимись, отец, — мысленно умолял его Роберт. — Весть о помиловании вот-вот подоспеет. Негоже так унижаться, выпрашивая его».

За их спинами открылась дверь, и в комнату ввалился тюремщик.

Увидев, как пятеро юношей стоят на столе, щурясь от яркого летнего солнца и прикрывая ладонями глаза, он грубо расхохотался:

— Только не вздумайте выскочить из окна. Нельзя, чтобы из-за таких худосочных мальчишек, как вы, палач остался без заработка. Следом настанет ваш черед, а потом и той красотки.

— Я запомню тебя, — пообещал Роберт. — Позже, когда наспомилуют и выпустят отсюда, ты ответишь за эти слова.

Тюремщик проверил толстые решетки на окнах, убедился, что узникам нечем разбить стекла, и, продолжая хохотать, вышел и запер дверь снаружи.

А внизу, на эшафоте, священник подошел к осужденному и стал читать ему молитвы из латинской Библии. Богатыеодежды клирика, раздуваемые ветром, показались Роберту парусами вторгающейся армады кораблей. Потом священник резко прервал чтение, протянул осужденному распятие для поцелуя и отступил.

Роберту вдруг стало холодно. Оконное стекло, в которое он упирался ладонями и лбом, сделалось ледяным. Все тепло его тела будто бы неумолимо поглощалось действом, разворачивающимся внизу. Отец смиренно встал на колени перед плахой. Подошедший палач завязал ему глаза и что-то сказал. Отец повернул голову, чтобы ответить, и от этого простого движения потерял ориентацию. Он убрал руки с плахи и не смог найти ее, вытягивал руки, ощупывая пространство, как слепец. Палач потянулся за топором, а когда повернулся снова, узник отчаянно шарил перед собой, готовый вот-вот рухнуть на пол эшафота.

Лицо палача скрывал капюшон, но чувствовалось, что онвстревожен и рассержен. Человек с топором закричал на отца,а тот стал срывать повязку и тоже вопить, что не готов. Раз он не смог ощупью найти плаху, казнь надо отложить.

— Успокойся! — заорал отцу Роберт, барабаня по толстому оконному стеклу. — Отец, успокойся! Ради бога, успокойся!

— Погоди! — кричал внизу его отец, обращаясь к палачу. — Я не могу найти плаху! Я не готов! Не готов! Погоди! Погоди!

Отец ползал по соломе, устилавшей эшафот. Одной рукой он пытался нащупать плаху, другой срывал с глаз тугую повязку.

— Не подходи ко мне! Она меня помилует! Я не готов! — кричал он.

Бедняга продолжал кричать, когда палач взмахнул топором, и лезвие рубануло по шее приговоренного. Брызнула кровь. Ударом отца отбросило в сторону.

— Отец! — закричал Роберт. — Отец мой!

Из раны хлестала кровь, но несчастный продолжал извиваться на соломе, словно умирающая свинья. Он еще пытался встать, однако ноги, обутые в башмаки, его не слушались. Немеющие руки еще шарили в поисках плахи. Палач, проклиная собственную нерасторопность, снова взмахнул громадным топором.

— Отец! — в ужасе завопил Роберт, видя, как лезвие опустилось. — Мой отец!

— Роберт! Господин мой!

Чья-то рука осторожно трясла его за плечо. Он открыл глаза и увидел перед собой Эми. Ее каштановые волосы были заплетены в косу, что она всегда делала перед сном, а карие глаза широко распахнуты. Пламя свечи, освещавшей спальню, делало их еще больше.

— Боже милостивый, — пробормотал Роберт. — Какой кошмар. Упаси меня от повторения. Боже, умоляю тебя!

— Снова тот сон?—спросила она.—Про казнь твоего отца?

Ему становилось не по себе при одном упоминании об этом.

— Просто сон, — торопливо проговорил Роберт, пытаясь взять себя в руки. — Страшный кошмар, и не более того.

— Ты опять видел его? — продолжала допытываться Эми.

— Ничего удивительного, что он мне снится. — Роберт пожал плечами. — Слушай, у нас есть эль?

Эми вскочила с постели и накинула на плечи халат. Повторившийся кошмарный сон она расценила по-своему.

— Это знамение, — убежденно сказала жена, наливая мужукружку эля. — Тебе подогреть?

— И холодным выпью.

Эми подала ему кружку. Роберт залпом выпил почти весь эль. Остывающий ночной пот холодил ему голую спину. Недавно пережитый ужас теперь вызывал у него стыд.

— Это предупреждение, — сказала Эми.

Роберт попытался беззаботно улыбнуться, однако ужас, пережитый им в минуту отцовской казни, и все последующие невзгоды, обрушившиеся на него с того черного дня, не спрячешь за натянутой улыбкой.

— Будет тебе, — отмахнулся он и допил эль, припав лицомк кружке, чтобы не видеть укоризненного взгляда жены.

— Дурной сон вроде этого всегда несет предостережение. Тебе нельзя плыть с армией короля Филиппа.

— Мы с тобой уже тысячу раз говорили об этом. Я должен отправиться в поход.

— Не сейчас! Не после этого страшного сна. Ведь тебе приснилось не что-то еще, а смерть твоего отца. Разве это не предупреждение? Ты берешь на себя непосильную ношу. Достаточно того, что твой отец умер смертью изменника, попытавшись возвести сына на английский престол. Не позволяй гордости управлять тобою.

— Дело тут не в гордости, — возразил Роберт, пытаясь улыбнуться. — Сейчас я могу рассчитывать лишь на младшего брата да на моего коня. Мне не набрать и батальона, готового идти за мной.

— Твой отец из могилы шлет тебе предостережение.

— Эми, мне слишком больно слышать об этом. — Роберт устало покачал головой. — Не упоминай о моем отце. Ты ведь даже не знаешь, каким он был. Отец только обрадовался бы моим замыслам восстановить права рода Дадли. Ему бы ивголову не пришло отговаривать меня. Он всегда хотел, чтобы наш род возвысился. Эми, любовь моя, будь мне хорошей женой. Отец не отговаривал бы меня, ты тоже не делай этого.

— А ты будь мне хорошим мужем, — ответила Эми. — Не оставляй меня. Куда мне деваться, когда ты уплывешь в Нидерланды? Что станется со мною?

— Мы ведь условились, что ты отправишься в Чичестер, к Филипсам, — ответил Роберт, чувствуя, как возвращаетсяк нему уверенность.—А если кампания затянется и я не сумею вернуться пораньше, ты поедешь в Стэнфилд-холл, к своей мачехе.

— Я хочу вернуться в Сайдерстоун, в собственный дом, где мы жили бы вместе, — сказала она. — Я желаю всегда оставаться с тобой как твоя жена.

Даже сейчас, после двух лет позора, ему приходилось проявлять твердость, отказывая ей.

— Ты же знаешь, что королевская власть отобрала у вас Сайдерстоун. У нас нет денег. Это тебе тоже известно. Твоя мечта недостижима.

— Но мы могли бы попросить мою мачеху, и она взяла бы нам Сайдерстоун у короны в аренду, — упрямо возразила Эми. — Мы работали бы на земле. Ты знаешь, что я умею это делать и не боюсь упорного труда. Он принесет свои плоды, и мы поднимемся. А что тебе даст участие в авантюре на стороне чужого короля? Ты готов рисковать жизнью во имя туманных обещаний?

— Да, Эми, работать ты умеешь, — согласился Роберт. — Я знаю, ты вставала бы затемно и встречала бы рассвет в поле. Но я не хочу, чтобы моя жена гнула спину, словно крестьянка. Я родился для более значительных дел и обещал твоему отцу, что у тебя будет достойная жизнь. Мне мало иметь полдюжины акров земли и корову. Я хочу владеть половиной Англии.

— Люди подумают, что ты устал от меня, потому и уехал, — укоризненно сказала Эми. — Это всякому придет в голову. Не успел вернуться, как снова меня оставляешь.

— Я пробыл с тобой целых два года! — воскликнул Роберт, но тут же справился с раздражением. — Эми, прости меня, но я не могу так жить. Эти месяцы показались мне вечностью. Мое имя запятнано обвинением в государственной измене, и потому мне запрещено владеть чем-либо. Я не могу ни производить, ни продавать, ни покупать. Все, что было у моей семьи, корона забрала себе. И собственность твоей семьи тоже! Наследство твоего отца, деньги матери. Из-за меня ты потеряла все. Я обязан вернуть тебе то, что принадлежит нам.

— Я не хочу, чтобы ты возвращал все это такой ценой, — решительно заявила Эми. — Я постоянно слышу от тебя, что ты делаешь это для нас, но хочу совсем не этого. Мне нужно другое. Я желаю жить с тобой под одной крышей. Меня не тяготит, что у нас ничего нет, не угнетает мысль о том, что нам придется оставаться с моей мачехой и уповать на ее щедрость. Я смирюсь с чем угодно, лишь бы ты был рядом со мной и тебе больше не грозила бы опасность.

— Эми, я не могу зависеть от настроения твоей мачехи. Это все равно что каждый день ходить в тесных башмаках, которые стискивают тебе ноги. Когда ты выходила за меня, я был сыном самого великого человека во всей Англии. У нас с ним был общий замысел: возвести на престол моего брата, а Джейн Грей сделать королевой. Нам оставались считаные дюймы до осуществления этого замысла. Я стал бы членом английской королевской фамилии, ждал этого, сражался, был готов отдать жизнь, чтобы наши замыслы исполнились. А почему бы нет? Наши притязания на трон не менее обоснованны, чем у Тюдоров, только они успели опередить нас на три поколения. Следующей королевской фамилией Англии могли бы стать Дадли, невзирая на то что мы потерпели неудачу, были разбиты...

— И унижены, — тихо добавила она.

— Верно, унижены и растоптаны в пыль, — согласился Роберт. — Но никто не в силах отнять у меня принадлежность к роду Дадли. Я родился для величия и обязан вернуть себе отнятые права. Мое призвание — служение своей семье и стране. Муж-фермер, копошащийся на сотне акров? Зачем тебе такой? Я хочу, чтобы мы жили во дворце, а не в жалком фермерском доме с закопченным потолком.

— Роберт, за все эти годы ты не слышал от меня ни единого упрека, — напомнила Эми. — Ты спросил, зачем мне такой муж. Как раз он-то мне и нужен. Скромный фермер, у которого сотня акров земли, делает Англию более приятным и пригодным для жизни местом. Мне это милее, чем интриги любого придворного, заботящегося только о собственной власти при дворе.

Он с трудом удержался от смеха и заявил:

— Возможно, тебе и милее. Но я никогда не мечтал о жизни скромного фермера. Ни поражение, ни даже страх смерти не сделали бы меня таковым. Я родился от великого, даже величайшего отца, воспитывался вместе с королевскими детьми как равный им. Фермерство среди вечно сырых полей Норфолка? Да это меня погубит хуже любой войны. Я должен счистить всю грязь, которой обливали мое имя. Я хочу быть замеченным королем Филиппом, добиться, чтобы королева Мария восстановила меня в правах. Я должен возвыситься.

— А если тебя убьют в сражении, что тогда?

На мгновение Роберт оторопел, но тут же сказал:

— Дорогая, твои слова равносильны проклятию. Это наша последняя ночь перед разлукой. Что бы ты ни говорила, завтра я все равно отплываю. Если ты меня и впрямь любишь, то не станешь желать мне несчастий.

— Но ты видел сон! — Эми забрала у мужа пустую кружку, потом взяла его руку в свою и заговорила так, словно наставляла малого ребенка: — Господин мой, я тебя только предостерегаю. Я бы слова не сказала, если бы не этот сон. Он приснился не случайно. Тебе нельзя ехать.

— А я все равно поеду, — отрезал Роберт. — Лучше уж погибнуть и смертью вернуть себе доброе имя, чем прозябать в Англии, где правит Мария. Здесь на меня смотрят как на полное ничтожество без роду и племени.

— Ты предпочел бы Англию, где правит Елизавета? — не столько прошептала, сколько прошипела Эми.

— Всенепременно, — с чувством ответил Роберт.

Эми молча выпустила его руку, задула свечу и повернулась к нему спиной, повыше натянув одеяло. Сон не шел ни к кому из них, и они оба лежали с открытыми глазами, устремленными в темноту.

— Этому никогда не бывать, — тихо сказала Эми. — Елизавета не увидит трона. Королева в силах зачать другого ребенка. Филипп Испанский мечтает о сыне. У них родится мальчик, который станет императором Испании и королем Англии. А Елизавета так и будет киснуть в принцессах, на которую никто не польстится. Потом ее выдадут за какого-нибудь чужеземного принца, спровадят с глаз долой и забудут.

— Или же будут помнить долго, — отозвался Роберт. — Мария ведь может умереть и бездетной. Тогда моя принцесса станет королевой Англии и уж точно меня не забудет.

Утром Эми не хотелось разговаривать с мужем. Они молча позавтракали в общем зале постоялого двора, после чего Эми отправилась наверх, дабы увязать последний тюк с одеждой, которую Роберт брал в поход. Муж крикнул ей, что будет ждать ее на пристани, вышел с постоялого двора и сразу же попал в шумное бурление улиц.

В Дувре — городишке, больше похожем на деревню, — царил неописуемый хаос, вызванный отплытием в Нидерланды военной экспедиции испанского короля Филиппа. Что только не продавали на улицах и улочках, прилегающих к пристани! Торговцы надрывали глотки, расхваливая снедь и иные товары, весьма нужные в военном походе. В общем гуле слышались пронзительные голоса знахарок, убеждавших отплывающих солдат обзавестись амулетами и заклинаниями. Тут же сновали разносчики, предлагая в качестве прощальных подарков разные безделушки. Прямо на улице трудились цирюльники и зубодеры. Многие солдаты, опасаясь вшей, обривали не только бороды, но и головы, почти наголо. Двое священников поставили свои исповедальные будочки для тех, кто боялся отправляться на смерть, не покаявшись в грехах и не очистив совесть. Их не смущало близкое соседство с многочисленными шлюхами. Хрипло посмеиваясь, те обещали солдатам все виды быстрых наслаждений на дорожку.

На пристани толпились женщины, пришедшие проститься с мужьями и возлюбленными. На кораблях шла беспрестанная погрузка. Люди поднимали на борт пушки и телеги, загоняли упирающихся лошадей, не желавших идти вверх по сходням. Отчаянно ругаясь, грузчики подталкивали испуганных животных сзади, а конюхи тянули их спереди.

Выйдя с постоялого двора, Роберт не успел пройти и нескольких шагов, как его схватил за руку подбежавший младший брат.

— Генри! Рад тебя видеть! — крикнул Роберт, крепко обнимая девятнадцатилетнего юношу. — А я все думал, как же мы с тобой встретимся в этой сутолоке? Вообще-то, я ждал, что ты появишься минувшим вечером.

— Амброс меня задержал. Потребовал, чтобы мою лошадь заново подковали. А без этого и отпускать не хотел. Ты же его знаешь. У него в характере появилась властность. Одно слово — старший брат. Мне пришлось клятвенно пообещать ему, что в опасные места соваться не буду и тебя не пущу.

— Желаю тебе сдержать обещание. — Роберт засмеялся.

— Я приехал утром и сразу стал везде высматривать тебя.

Генри отошел на шаг и внимательно оглядел своего среднего брата. Роберт был всего на четыре года старше. В нем сохранилось прежнее обаяние, однако годы страданий и лишений безжалостно содрали весь лоск богатой, избалованной юности. Худощавый и подвижный Роберт производил впечатление человека, который мог заставить считаться с собой.Он улыбнулся Генри, и вся суровость на его лице растаяла, превратившись в теплую улыбку любящего, заботливого брата.

— Боже милосердный, как же я рад тебя видеть, парень! А какое славное приключение нам предстоит!

— Двор уже здесь, — сообщил Генри. — Король Филипп находится на борту своего корабля. Там же и королева с принцессой.

— Что? Елизавета здесь? Ты с ней говорил?

— Новый корабль называется «Филипп и Мария», — продолжал Генри, не отвечая на вопрос брата. — Вид у королевы совсем угрюмый.

— А Елизавета? Весела не в пример сестрице? — смеясь, спросил Роберт.

— Внешне этого не показывает, но рада-радешенька досадить Марии, — с воодушевлением ответил Генри. — Слушай, а это правда, что она любовница короля Филиппа?

— Вранье, — ответил Роберт Дадли, знавший характер подруги своего детства. — В отличие от Марии Елизавета умна и заставляет короля Филиппа плясать под свою дудку. Она может флиртовать с королем, но ей от Филиппа нужна только гарантия собственной безопасности. Если бы не благоволение короля, завтра половина Тайного совета велела бы казнить ее. Елизавета не дурочка, которой можно вскружить голову любовью. Думаю, король не скоро сообразит, что она никогда не окажется в его постели. Я восхищаюсь ею. Буду просто счастлив, если перед отплытием сумею с ней повидаться.

— Она всегда была к тебе неравнодушна. — Генри усмехнулся. — Уж не желаешь ли ты затмить самого короля?

— Не раньше, чем у меня будет что ей предложить, — сказал Роберт. — Елизавета — девица расчетливая, да хранит ее Господь. Скажи, мы можем грузиться?

— Моя лошадь уже на корабле. Я шел за твоим жеребцом.

— Сейчас заберу его из здешней конюшни.

Братья прошли через каменную арку и попали на задний двор, где Роберт оставил своего коня.

— Скажи, когда ты видел ее в последний раз? Принцессу? — спросил Генри.

— Когда мы с ней были в сиянии славы. — Роберт печально улыбнулся. — В то далекое Рождество, при дворе. Эдуард терял силы, а наш отец был королем во всем, кроме титула. Принцесса-протестантка, любимая сестра. Что Елизавета, что я — мы оба купались в самодовольстве. Торжествовали скорую победу. Марию мы вообще нигде не видели. Помнишь?

— Смутно, — хмуро признался Генри. — Я тогда еще мал был. И потом, ты же знаешь, я всегда плохо разбирался в том, кто у кого в милости или в опале.

— Пришлось бы научиться, — сухо произнес Роберт. — В нашей семье, какой она была тогда, это считалось обязательным.

— Я только помню, что Елизавету обвинили в государственной измене и заключили в Тауэр. А мы уже находились там.

— Как я радовался, когда узнал, что ее освободили, — признался Роберт. — Елизавете всегда дьявольски везло.

Увидев хозяина, большой черный жеребец радостно заржал.

Роберт подошел, потрепал коня по мягкому влажному носу и сказал:

— Пора в путь, мой милый. Пошли, Первый Шаг.

— Как ты назвал его? — спросил Генри.

— Первый Шаг. Когда нас выпустили из Тауэра, я вернулсяк Эми, в дом ее мачехи. Там я узнал, что за время заключения превратился в нищего. Более того, отныне мне даже не позволялось иметь собственную лошадь. Одолжить чужую я тоже не имел права.

Генри присвистнул и заявил:

— А я-то думал, в Стэнфилде гостей принимают с радушием.

— Других, возможно, и принимают. Но только не зятя, которого опозорили и обвинили во всех смертных грехах. Спасибо, голову не отрубили.

— Так что же ты сделал? — спросил младший брат.

— Отправился пешком на ближайшую конскую ярмарку.К счастью, сапоги для верховой езды у меня сохранились. Тамя и выиграл этого коня. Его прежний хозяин заклад мне проспорил. Я уж не помню, как его звали до этого. А я дал ему такое имя. Он мой первый шаг к возвращению на мое законное место.

— Значит, поход станет для нас следующим. — Генри обрадовался, как мальчишка.

Роберт кивнул и сказал:

— Если мы войдем в милость короля Филиппа, нас вернут кодвору. Человеку, который сможет удерживать Нидерландыпод испанским владычеством, простится все.

— Дадли! Мы из рода Дадли!

Это был их старинный боевой клич, и пока Генри воодушевленно кричал, Роберт молча вывел коня со двора.

Всю дорогу до пристани Первый Шаг пугливо озирался по сторонам. Ласками и уговорами Роберт подвел коня к нужному месту и поставил позади еще нескольких лошадей, которых предстояло поднять на борт. Первый Шаг раздувал ноздри и перебирал ногами. Водная гладь с легкими волнами действовала на него угнетающе. Когда настал его черед подниматься по сходням, конь, едва ступив на них передними ногами, застыл от страха.

Какой-то грузчик, подойдя сзади, уже поднял руку, намереваясь огреть его хлыстом.

— Не смей бить моего коня! — рявкнул Роберт, перекрывая общий гул.

— А как еще ты загонишь его в трюм? — сердито спросил грузчик.

Роберт молча опустил поводья и пошел по сходням в темное чрево трюма. Первый Шаг тревожно переминался, шевелил ушами и вертел головой, высматривая хозяина. Тогда Роберт свистнул, подзывая коня. Первый Шаг, забыв про все свои страхи, тут же поднялся по сходням.

Отведя коня в стойло, стреножив его и ласково похлопав по спине, Роберт вышел из трюма и увидел на пристани Эми с узлами.

Он спустился на берег, улыбнулся жене, поднес к губам ее маленькую холодную руку и весело сказал:

— Вот мы и погрузились. Полный порядок. Прости!.. — уже тише продолжал Роберт. — Вчерашний сон совсем выбилменя из колеи. Пусть это останется в прошлом. Давай не будем сейчас ссориться и простимся по-дружески.

— Роберт, прошу тебя, останься, — прошептала она, заливаясь слезами, хлынувшими из карих глаз.

— Довольно, Эми. Ты знаешь, что я должен отплыть. Всесвое жалованье я буду отсылать тебе. Надеюсь, ты благоразумно распорядишься деньгами и присмотришь ферму, которую мы затем купим. Жена моя, мы должны снова возвыситься, и я очень рассчитываю на твою житейскую мудрость. Это лучшая помощь, которую ты можешь мне оказать.

Она попыталась улыбнуться.

— Ты же знаешь, я никогда тебя не подводила, и впредь такого не допущу. Просто...

— Королевская барка! — воскликнул Генри.

Все, кто был на пристани, торопливо стаскивали шапки и шляпы, склоняли головы в приветствии.

— Прости нас, — только и сказал Роберт жене, и они с братом поспешили на борт личного корабля короля Филиппа, чтобы получше разглядеть подплывающую барку.

Королева сидела на корме, под навесом, на котором повторялись государственные цвета, тогда как двадцатидвухлетняяпринцесса Елизавета, сверкая белыми и зелеными одеждами — то были цвета Тюдоров, — с веселой дерзостью стояла на носу и приветственно махала собравшимся.

Гребцы подогнали барку к самому борту королевского корабля и теперь удерживали ее на одном месте. Братья Дадли, перегнувшись через перила палубы, смотрели вниз. Роберт надеялся, что принцесса его заметит. Долго ждать ему не пришлось.

— Эй, Дадли! — крикнула Елизавета, задирая голову.

Ее звонкий голос перекрыл гул толпы. Елизавета лучезарно улыбнулась Роберту.

— Приветствую вас, принцесса, — официально поздоровался он, наклоняя голову, затем взглянул на королеву, которая не узнала его. — Приветствую вас, ваше величество.

Мария холодно подняла руку. Ее шею окутывали нити жемчуга, в ушах сверкали бриллианты, а капюшон сплошь был расшит изумрудами. Но все это великолепие не могло скрыть печальных глаз королевы, потускневших от горя. Скорбные морщины вокруг рта наводили на мысль, что Мария разучилась улыбаться.

Елизавета сделала пару шагов, взялась за перила барки.

— Роберт, и вы отправляетесь на войну? — спросила она. —Никак решили стать героем?

— Надеюсь! — крикнул он в ответ. — Готов послужить королеве во владениях ее мужа и вернуть себе ее благорасположение.

— Уверена, что у королевы не будет более верного солдата, чем вы! — Елизавета так и стреляла в него глазами и почти открыто смеялась над Марией.

— И более прекрасной подданной, чем вы, — подхватил Роберт.

Елизавета изо всех сил сдерживалась от хохота. Роберт видел, каких усилий ей это стоило.

— Как поживаете, принцесса? — уже не столь громко спросил он.

Этот невинный, вполне официальный вопрос таил в себе сразу несколько других, уже не продиктованных светской любезностью, обращенных к спутнице своих детских игр, которую он не привык называть на «вы». «Как твое здоровье?» — спрашивал Роберт, зная, что от испуга у Елизаветы начиналась водянка. Ее пальцы и ступни распухали, вынуждая принцессу лежать в постели. «В безопасности ли ты?» — так звучал другой его вопрос. Находиться вблизи трона Марии так же приятно, как стоять возле плахи, а король Филипп — ее единственный союзник в Тайном совете — покидал Англию. Наконец, третий, самый главный и потаенный вопрос был таким: «Ждешь ли ты, как и я, наступления лучших времен и молишься ли, чтобы они наступили как можно раньше?»

— Благодарю, Роберт. Я прекрасно поживаю. Как всегда. Неизменно. А вы?

— Я тоже. Неизменно, — ответил он, глядя на нее с высотыпалубы.

Другие слова им и не требовались.

— Да благословит и хранит вас Бог, Роберт Дадли, — сказала Елизавета.

— И вас, принцесса, — отозвался Роберт, мысленно добавив: «И да ускорит Он твое возвращение к величию и власти, чтобы через тебя и я занял подобающее место при дворе».

Судя по дерзкому, почти наглому блеску ее глаз, Роберт понял, что она прочитала его мысли. Каждый из них всегда точнознал, о чем думает другой.

Зима 1558 года

Всего через полгода после торжественного отплытия из Дувра Эми, сопровождаемая своей подругой Лиззи Оддингселл, стояла на пристани Грейвсенда и смотрела на корабли, входившие в гавань. Они двигались тяжело, словно хромали. Куда только делся их горделивый вид! Дырявые паруса, обугленные перила. На палубах лежали раненые солдаты вперемешку с их убитыми товарищами, а живые и здоровые стоялис понуро опущенной головой, стыдясь проигранной кампании.

Корабль Роберта пристал самым последним. Эми прождала целых три часа, все более проникаясь уверенностью в том, что уже не увидит мужа живым. Но по прошествии этих долгих трех часов небольшое судно, на котором он плыл, нехотя заняло свое место у причальной стенки.

Поднеся к глазам ладонь, чтобы не мешало солнце, Эми вглядывалась в людей, стоявших на палубе. Она очень боялась этого момента, зная, что он неминуемо настанет. Женщина не плакала и даже не всхлипывала, а с предельным вниманием обводила глазами палубу, забитую людьми, ища Роберта. Эми понимала: если она не увидит мужа, значит он либо в плену, либо мертв.

Но потом она его заметила. Роберт стоял возле грот-мачты. Судя по позе, он не бросился к перилам, когда вдали замаячил английский берег, да и сейчас не торопился к сходням, чтобы сбежать по ним и обнять жену. Рядом с Робертом стояли двое мужчин — явно не солдаты — и женщина с темноволосым младенцем, которого она прижимала не к груди, а к животу. Генри рядом с ними не было.

Портовые матросы шумно приладили к кораблю сходни. Эми хотелось взбежать на палубу и поскорее обнять мужа, но Лиззи Оддингселл удержала ее.

— Обожди, — посоветовала ей старшая и более опытная подруга. — Вначале приглядись к нему.

Эми оттолкнула сдерживающую руку Лиззи, однако осталась стоять на пристани. Роберт так медленно ступал по сходням, что Эми охватила новая тревога: не ранен ли он?

— Роберт! — крикнула она.

— Эми, — отрешенно произнес он.

— Слава богу, ты жив и в безопасности! — воскликнула она. — До нас тут доходили ужасные новости. Говорили, Кале подвергся жестокой осаде и пал. Мы понимали, что это вражеские слухи, но...

— Это правда.

— Кале потерян?

Такое трудно было себе представить. Среди заморских территорий Англии Кале занимал особое место, по праву считаясь жемчужиной. На его улицах звучала английская речь, его жители платили подати английской королеве. Между Кале и Англией велась оживленная торговля шерстью и тканями. Владение Кале позволяло каждому английскому монарху именоваться королем Англии и Франции. Этот город был витриной Англии. Он показывал всем странам, что Англия — мировая держава. Стоящий на французской земле, Кале считался таким же английским портом, как, скажем, Бристоль. У Эми в голове не укладывалось, что теперь этим городом владеют французы.

— Да, потерян, — после затянувшегося молчания ответил Роберт.

— А где твой брат? — в страхе спросила Эми. — Роберт, где Генри?

— Мертв. В сражении за Сен-Кантен его сильно ранило в ногу. Он умер от заражения крови у меня на руках. — Роберт невесело рассмеялся. — Зато в той битве я был замечен королем Филиппом и за храбрость упомянут в донесениях, отправленных королеве. Мой расчет оправдался. Я сделал первый шаг. Но он стоил мне потери младшего брата. Слишком высокая цена. Ныне я — командир разбитой армии. Сомневаюсь, что королева помнит мою доблесть, проявленную при Сен-Кантене. Потеря Кале перечеркивает все. Удача там была не на моей стороне.

— Разве это важно? — порывисто воскликнула Эми. — Ты жив-здоров, мы снова вместе, что нам еще нужно? Роберт, едем домой. Что нам до королевы? Такая ли уж это трагедия — лишиться Кале? А я тебя сейчас обрадую: мы можем выкупить Сайдерстоун. Едем со мною. Ты увидишь, как счастливо мы заживем!

Роберт покачал головой и упрямо возразил:

— Я обязан вручить донесения королеве.

— Не будь глупцом! — взвилась Эми. — Пусть другие сообщают ей дурные вести.

Это было оскорбление, да еще нанесенное прилюдно.

Темные глаза Роберта вспыхнули, однако он сдержался и ровным голосом произнес:

— Мне жаль, что ты считаешь меня глупцом. Но король Филипп отдал мне личный приказ, и я обязан повиноваться. Ты можешь возвращаться в Чичестер, к Филипсам, оставайся там, пока я не заберу тебя оттуда. Кстати, ты меня очень обяжешь, если возьмешь с собой эту женщину и ее малыша. Она лишилась дома в Кале и нуждается во временном пристанище на английской земле.

— И не подумаю, — ответила Эми, к которой мгновенно вернулось ее былое высокомерие. — Кто она мне? А тебе?

— Ее зовут Ханна Грин. Бывшая шутиха королевы. Она была мне верной служанкой и другом, когда всех своих друзей я мог пересчитать по пальцам одной руки. Прояви милосердие, Эми. Возьми ее с ребенком в Чичестер. Я должен где-то раздобыть лошадь и ехать ко двору.

— Выходит, в довершение к рухнувшим замыслам ты еще и потерял своего коня? — уколола мужа Эми. — Блистательное возвращение! Без брата, без лошади, без денег. Ты не разбогател, а вернулся обедневшим во всех отношениях. Все случилось именно так, как меня предупреждала мачеха. Кто виноват, что леди Робсарт оказалась права?

— Моего прекрасного коня убило пушечным ядром прямо подо мной, — сказал Роберт, словно не замечая колкостей жены. — Конь рухнул на меня и загородил от других ядер. Можно сказать, он отдал свою жизнь, верно служа мне. Я обещал ему быть заботливым хозяином, а вместо этого обрек на гибель. Я назвал коня Первым Шагом, но сам поскользнулся, едва двинувшись вперед. Я потерял все: брата, коня, жалованье.Мне больше не на что надеяться. Можешь порадоваться вместе с мачехой. Возможно, это конец рода Дадли. Сомневаюсь, что мы когда-либо сумеем подняться.

Пути Роберта и Эми временно разошлись. Он отправился во дворец, где его ждал холодный прием, каким удостаивают всякого, кто является с дурными известиями. Эми вернулась к своим друзьям в Чичестер и задержалась там надолго. Однако время шло, и супругам вновь пришлось отправляться в Стэнфилд-холл, в дом мачехи Эми. Оба ехали туда весьма неохотно, но другого жилья у них не было.

— У нас на ферме не хватает рабочих рук, — в первый же вечер без обиняков заявила леди Робсарт.

— Что? — переспросил Роберт, поднимая голову от пустой миски.

— Мы распахиваем луг, — объяснила леди Робсарт. — Сена с него все равно мало, а лишний клочок земли не повредит. Работников, как ты слышал, у нас не хватает. Твоя помощь пригодится. Выходить на работу надо завтра с утра.

Некоторое время Роберт глядел на мачеху жены так, словно та изъяснялась на иностранном языке, потом спросил:

— Вы что же, хотите, чтобы я работал на поле?

— Леди Робсарт имела в виду, что ты мог бы надзирать за работой пахаря, — вклинилась в разговор Эми. — Почему бы тебе не взяться за это?

— Эми, не говори глупостей, — осадила ее мачеха. — Как можно надзирать за работой пахаря? Сомневаюсь, что твой муж вообще знает, с какого бока подойти к плугу. Зато он, кажется, умеет обходиться с лошадьми. Вот и пускай водит их по борозде. Все помощь пахарю.

— По-моему, неплохое предложение, — подхватила Эми, поворачиваясь к мужу.

Услышанное настолько возмутило Роберта, что к нему не сразу вернулся дар речи.

— Вы хотите, чтобы я водил лошадей по пахоте? Как простой крестьянин?

— А чем еще ты способен зарабатывать себе на пропитание? — поинтересовалась леди Робсарт. — Ты, дружочек, похож на полевую лилию. Не сеешь и не жнешь.

Лицо Роберта заметно побледнело, стало цвета упомянутойлилии.

— Я не могу работать в поле, как простолюдин, — прошептал он.

— А с какой стати я должна принимать тебя здесь как лорда? — грубо спросила леди Робсарт. — Ты лишился всего: титула, состояния. Удача в войне и та от тебя отвернулась.

— Даже если я никогда уже не поднимусь, все равно не стану ворочать вилами навоз. Я не могу ронять свое достоинство.

— Ты уже его уронил, ниже некуда, — заявила леди Робсарт. — Король Филипп в Англию больше не вернется. Наша королева, храни ее Господь, настроена против тебя. Твое имяпокрыто позором. Доверия к тебе никакого. Единственное, чтоу тебя есть, — это любовь Эми и мое покровительство.

— Ваше покровительство? — чуть не закричал Роберт.

— Да, любезный. Ты здесь жил и кормился. Задаром. А теперь мне пришло в голову, что молодой здоровый мужчинамог бы отработать свое пребывание в моем доме. У нас тут никто не бездельничает. Эми шьет, управляется с курами и работает по дому. Я веду хозяйство, сыновья мои ходят за скотом и трудятся на поле.

— Скажите лучше, раздают приказания пастуху и пахарю! — бросил ей Роберт.

— Да, поскольку сами дело знают и работать умеют. А ты ни на что не годен. Поэтому придется тебе выполнять чужие приказы.

Роберт медленно поднялся из-за стола.

— Вот что, леди Робсарт. Хочу вас предупредить: не доводите меня до крайности. Я унижен и раздавлен, но очень не советую вам пытаться уколоть меня еще сильнее.

— Что же тогда будет? — спросила леди Робсарт, явно наслаждавшаяся этим спектаклем и своей ролью в нем. — Только не говори, что жестоко мне отомстишь. Твои угрозы меня не пугают.

— Вести себя так со мною могут лишь мелочные натуры, — с достоинством произнес Роберт. — Я пал очень низко, сокрушен, скорблю о гибели Генри. За два минувших года я лишился троих любимых братьев, и вина за их гибель лежит на мне. Подумайте, каково переживать все это! Если у вас нет доброты, проявите хотя бы крупицу щедрости. Когда я именовался лордом Робертом, вас и отца Эми все во мне устраивало.

Леди Робсарт не ответила.

— Эми, идем, — сказал он жене.

— Ты иди. Я скоро приду, — ответила та.

Леди Робсарт отвернулась, пряча улыбку.

— Идем, — с раздражением повторил Роберт, протягивая Эми руку.

— Я должна убрать посуду и смести со стола.

Больше Роберт не стал ее звать. Он повернулся и направился к двери.

— Не проспи работу. Изволь завтра на рассвете явиться в конюшню, — сказала ему вслед леди Робсарт.

Под аккомпанемент ее торжествующего голоса он вышел и плотно закрыл дверь.

Эми дождалась, когда стихнут шаги мужа, и только тогда накинулась на мачеху:

— Как вы могли?

— А почему я должна с ним миндальничать?

— Вы же буквально выгоняете его из дома.

— Ну и пусть, — усмехнулась леди Робсарт. — Мне он здесь не нужен.

— Зато мне нужен! Если вы прогоните Роберта, я тоже уйду.

— Не горячись, Эми, — посоветовала ей мачеха. — Пораскинь умом. Роберт полностью провалился по всем статьям. Он ни на что не годен. Не удерживай его. Пусть себе возвращается к Филиппу Испанскому или ввязывается в иную авантюру. В каком-нибудь сражении его убьют, и ты освободишься. Твой брак был ошибкой с самого начала, так не мешай естественному ходу событий исправить ее.

— Никогда! — яростно крикнула Эми. — Только безумец может мечтать о гибели другого человека. Если Роберт выйдет в поле, я буду работать вместе с ним. Но если вы сделаете его своим врагом, то в моем лице приобретете второго. Я люблю Роберта. Он — мой, а я — его. Негоже бросать мужа в беде. У нас с ним все наладится.

— Эми, одумайся, — пошла на попятную леди Робсарт. — Я никогда не видела, чтобы ты так горячилась. Тебя, часом, не подменили?

— Нет, леди Робсарт. Я все та же. Но я не могу быть тихой и послушной, когда вы унижаете моего мужа. Вы пытаетесь нас разделить, поскольку думаете, что я слишком люблю этот дом и никогда отсюда не уйду. Так знайте же: убегу не задумываясь! Для меня нет ничего важнее, чем быть рядом с лордом Робертом. Моя любовь к нему больше, нежели к этому дому и даже к вам. Если сам он не вызывает у вас почтения, отнеситесь к нему уважительно хотя бы ради меня.

— Ну и словесный поток, — заметила леди Робсарт, нехотя выказывая свое восхищение напористостью падчерицы. — Буря на пустом месте.

— Вовсе не на пустом, — упрямо возразила Эми.

— А это мы еще поглядим, — куда более миролюбиво заключила мачеха. — От работы в поле ты своего муженька избавила. Но тебе придется подыскать ему другое занятие. Эми, я не позволю ему болтаться без дела.

— Надо купить ему лошадь, — решила Эми. — Совсем молодую, почти жеребенка. Такие стоят недорого. Пусть объездит ее, выучит всем премудростям. Потом мы ее продадим, уже подороже, а ему купим другую. У Роберта настоящий талант по части лошадей. Они его понимают и слушаются.

— На какие же деньги ты собираешься покупать ему лошадь? — спросила леди Робсарт. — Я не дам тебе ни гроша.

— Продам отцовский медальон, — не моргнув глазом ответила Эми.

— Ты никогда этого не сделаешь!

— Для Роберта — сделаю!

Мачеха задумалась и сдалась:

— Хорошо, я одолжу тебе денег. Только не продавай медальон.

— Благодарю вас, — сказала Эми, улыбаясь одержанной победе.

Эми решила дать Роберту время успокоиться и остыть. В течение часа она занималась разной домашней работой, затем поднялась наверх и пошла в отведенную им убогую спаленку, рассчитывая найти его уже лежащим на кровати с веревочной сеткой. Эми хотелось поскорее рассказать мужу, что она переупрямила мачеху. Завтра ему не надо будет идти в поле, поскольку скоро у него появится лошадь и достойное занятие! Комнатка была пуста, постель не тронута: с кровати свисали грубые полотняные простыни. Роберт исчез.

Лето 1558 года

Роберт Дадли отправлялся ко двору, исполненный непреклонной решимости. Он сверх меры испил чашу унижений в доме своей жены, думал, что достиг дна и дальше падать некуда. Но теперь, находясь в Ричмонде, в заново отстроенном прекрасном дворце, который он любил, Роберт понимал: унижения бездонны. Здесь он познал, каково быть оскорбляемым ежедневно. Роберт пополнил собой толпу просителей, мимо которых когда-то проходил с безразличием, удивляясь, почему эти люди не нашли себе лучшего занятия, чем выклянчивать милости. Теперь он сам терпеливо дожидался чьей-либо благосклонности, надеясь быть представленным тому, кто занимал верхние ступеньки лестницы людских амбиций. При дворе Тюдоров источником всех благ являлся королевский трон. Здесь брали начало потоки, несущие деньги, власть и положение. Постепенно эти потоки дробились, распадаясь на все более мелкие рукава и ручейки. Королевская казна управлялась скверно, громадные богатства вытекали из нее так же легко, как эль из дырявой бочки. Но чтобы тебе перепали хотя бы скромные капли, нужно было заручиться благосклонностью того, кто имел непосредственный доступ к денежному ручейку.

Роберт некогда стоял на вершине придворной иерархии. Второй человек после своего отца, помыкавшего королем, он прекрасно знал работу самой верхней части этого механизма. Нынче жизнь заставляла его постигать, как крутятся живые колесики и шестеренки в самом низу придворной машины.

Роберт остановился в доме Генри Сидни, своего зятя, и целые дни проводил при дворе, рассчитывая получить хоть что-то: место, пенсион, даже возможность пойти в услужение к какому-нибудь второстепенному лорду. Однако никто не звал его к себе. Некоторые вообще не снисходили до разговора с ним. Для службы в каком-нибудь заштатном поместье Роберт был чересчур хорошо образован. Кто решится поручать человеку, говорящему на трех языках, составить список имущества, которое требовалось забрать из одного дома и перевезти в другой? Лорды-католики ненавидели его, помня стремительное возвышение отца и сына Дадли в годы правления короля Эдуарда — времена протестантской реформации. Он был слишком обаятелен, смел и ярок для тех, кого тогда сажали в дальнем конце стола, кто не поднимался выше младшего конюшего. Не самым знатным персонам Роберт Дадли не требовался даже в качестве слуги, стоящего за стулом хозяина. Кому в здравом уме захочется, чтобы его затмил собственный лакей? Ни одна добропорядочная леди не взяла бы к себе в дом человека столь привлекательного, ни один глава семейства и близко не подпустил бы его к жене и дочерям. Красивый, умный, дерзкий Роберт Дадли не годился и на роль канцелярской крысы, а поручать ему какую-либо самостоятельную работу было попросту опасно.

Он бродил по дворцу, словно красавец, отмеченный следами проказы, изучил все холодные интонации голосов, отказывающих ему. Многие из тех, кто в дни величия и славы лорда Роберта были бы рады стать его друзьями и союзниками, нынче отрицали сам факт знакомства с ним. Роберт убедился, насколько коротка человеческая память. В родной стране он стал изгоем.

Благосклонность Филиппа Испанского более ничего не значила. Все понимали: король покинул и Англию, и свою королеву. У Филиппа теперь был блистательный двор в Нидерландах. Ходили сплетни, что он завел себе красивую любовницу. Говорили и о том, что в Англию он уже не вернется. Королева Мария — его покинутая супруга — призналась в том, что ее вторая беременность тоже оказалась ложной. Она не смогла зачать ребенка и теперь уже не подарит Англии наследника. Мария сильно исхудала, редко выходила из покоев и своим поведением больше напоминала вдову, нежели правящую королеву.

Не будь имя Дадли запятнанным, Роберт не стал бы обивать пороги королевского дворца. Однако нынешнее плачевное положение лишало его всяческих прав. Он не мог ничего покупать и продавать, даже примкнуть к торговому сословию и войти в одну из их компаний, потому как его подпись не имела законной силы. Роберт знал, что в Англии все дороги ему закрыты, до тех пор пока с его имени не будет снято обвинение в государственной измене. Сделать это и восстановить его в правах могла только королева Мария. Роберт одолжил у своего зятя Генри Сидни новую шляпу и плащ и одним сырым туманным утром пришел в помещение, где собирались все, кто надеялся обратить на себя внимание королевы, когда она выходила из своих покоев и направлялась в часовню. Там уже собралось не менее полудюжины просителей. Все ониоживились и задвигались, когда двери открылись и оттуда вышла королева. Одетая в черное, она брела с опущенной головой в сопровождении всего лишь двух женщин.

Роберт боялся, что венценосная особа пройдет мимо, не поднимая головы, но Мария мельком взглянула на него, узнала и остановилась.

— Роберт Дадли?

— Да, ваше величество, — ответил он, склоняя голову.

— Тебе от меня что-то понадобилось? — устало спросила королева.

Он решил ответить прямо, под стать заданному вопросу.

— Я осмелюсь просить вас о снятии с моего имени позорного обвинения в государственной измене, — откровенно начал Роберт. — Я служил вашему мужу, сражался под его знаменами за Сен-Кантен и Кале. Эта война унесла последниекрохи моего состояния и отняла у меня младшего брата. Вашевеличество, с запятнанным именем я не имею возможности заняться каким-либо делом. Я даже не могу ходить с поднятой головой. Моя жена лишилась унаследованной ею небольшой фермы в Норфолке, а я, как вам известно, потерял все, что получил от отца. Мне невыносимо сознавать, что моя жена вынуждена прозябать в бедности и терпеть унижения, связав свою жизнь со мною.

— Женщины всегда разделяют судьбу своих мужей, — сухо заметила королева. — Как хорошую, так и плохую. А дурной муж — вечное отчаяние для жены.

— Да, — согласился Роберт. — Но жена вышла за меня не из-за моих богатств. Потом, когда на меня обрушились несчастья, она не упрекнула меня ни единым словом. Ей хотелось лишь тихо жить вдали от городской суеты. Я был бы рад исполнить ее желание, но не в состоянии это сделать. Мы даже не можем жить вместе, поскольку ее мачеха открыто издевается надо мною. Я не могу купить ей собственное жилье. Ваше величество, мне тягостно сознавать, но я не оправдал ее надежд.

— Как и доверия короля при обороне Кале, — напомнила ему Мария.

Роберт выдержал ее жесткий взгляд, ответил ей тем же и сказал:

— Я никогда этого не забуду. Не знаю, кто обманул короля, но оборона Кале была устроена из рук вон плохо. Каналы предполагалось заполнить водой, дабы они служили еще одной преградой, но шлюзы со стороны моря не были вовремя открыты. Нам сообщили, что форты находятся в исправном состоянии, там якобы будет сосредоточено достаточно наших сил. Увы! Я и мои солдаты делали все, что в наших силах, однако французы превосходили нас числом и умением. Никто не упрекнет меня в том, что мы не пытались удержать город. Ваш муж лично хвалил меня за сражение при Сен-Кантене.

— Ты всегда отличался красноречием, — сказала королева, и на ее губах появилась тень улыбки. — В твоей семье умели с помощью языка пробиться в рай.

— Вы правы, ваше величество. Наверное, поэтому так много моей родни уже там. А тем, кто остался в живых, нынче приходится очень несладко. Когда-то у меня было семеро братьев и пять сестер. Двенадцать проворных ребятишек. Сейчас нас осталось всего четверо.

— Мне и самой сейчас приходится весьма нелегко, — призналась Мария. — Знаешь, Роберт, когда я взошла на престол, сокрушила тебя и твоего отца, мне думалось, что все мои беды позади. А они только начинались.

— Сожалею, что правление доставило вам так мало радости, — участливо произнес Роберт. — Корона — тяжелая ноша, особенно для женщины.

К своему ужасу, он увидел, как из темных глаз королевы по морщинистым щекам потекли слезы.

— Особенно когда женщина одна, — почти прошептала Мария. — Елизавете еще предстоит в этом убедиться, хотя пока она хорохорится и не сознает своей участи старой девы. Да, тяжко править одной, но как разделить трон? Какому мужчине можно доверить столько власти? Кто сумеет занять трон, взять жену, но позволить ей править?

Роберт опустился на одно колено, поцеловал руку королевы и сказал:

— Видит Бог, меня удручает печаль вашего величества. Никогда не думал, что все так сложится.

Некоторое время Мария не отнимала своей руки. Его прикосновение успокаивало ее.

— Благодарю тебя, Роберт.

Он поднял на нее глаза, и королеву окутало волной обаяния, исходившего от этого все еще молодого человека, чем-то похожего на испанца. Внешне он и сейчас сошел бы за баловня судьбы, если бы не глубокие морщины, пролегшие между его черными бровями. Отметины страданий.

— Но у тебя еще все впереди, — криво усмехнувшись, сказала королева. — Ты молод, отменно здоров, не лишен обаяния и, конечно же, веришь, что Елизавета, которая унаследует от меня престол, вернет тебе все отнятое. Но ты должен любить свою жену, Роберт Дадли. Для женщины невыносимо тяжко, если муж охладевает к ней.

Роберт встал и пообещал с легкостью ребенка:

— Я буду ее любить.

Мария кивнула и заявила:

— Не вздумай плести заговоры против меня или моего трона.

На этот раз Роберт отнесся к приносимой клятве куда серьезнее. Глядя королеве прямо в глаза, он сказал:

— Те дни остались в прошлом. Вы — моя законная повелительница. Я преклоняю колени перед вами, королева Мария, и раскаиваюсь в своей гордыне.

— В таком случае я дарую тебе освобождение от обвинений в государственной измене. — Голос королевы вновь зазвучал устало, словно этот разговор ее утомил. — Тебе будут возвращены земли твоей жены и твой титул. Вы оба получите возможность жить при дворе. Я желаю тебе благополучия.

Усилием воли Роберт спрятал охватившие его чувства. Ликовать он будет потом.

— Благодарю вас, ваше величество, — сказал он и низко поклонился. — Я буду молиться за вас.

— Тогда идем со мной в мою часовню, — сказала Мария.

Не колеблясь, Роберт Дадли, отец которого стоял во главе английской протестантской реформации, последовал за королевой на католическую мессу и преклонил колени перед сиянием икон за алтарем. Малейшее замешательство, один косой взгляд — и его ждал бы допрос и обвинение в ереси. Но Роберт Дадли не колебался. Он глядел прямо перед собой, осенял себя крестным знамением, словно марионетка припадал к алтарю, сознавая, что предает свою веру и убеждения своего отца. Ошибки в суждениях и полоса неудач все-таки поставили Роберта Дадли на колени, и он это сознавал.

Осень 1558 года

Все колокола Хартфордшира звонили в честь Елизаветы, которой казалось, будто их языки ударяют ей прямо в голову. Дискантовый даже вскрикивал, как безумная женщина, и его отчаянный вопль нестройно подхватывали другие. Наконец их стенания перекрывались басом большого колокола. Казалось, он предостерегал всю эту свору, но ненадолго. Едва его голос начинал затихать, малые и средние колокола тут же исторгали новые вопли. Елизавета открыла ставни и настежь распахнула окно. Ей хотелось утонуть в этом шуме, оглохнуть от своего ликования прямо здесь, в Хатфилдском дворце. Неистовство колоколов выгнало из гнезд грачей, и они заметались в небе предвестниками скорых несчастий. Столбом черного дыма взвились над колокольней летучие мыши. Они тоже будто спешили возвестить, что мир перевернулся с ног на голову и теперь вместо дневного света наступит вечная ночь.

Елизавета громко смеялась, слушая всю эту шумиху, поднимавшуюся к равнодушным серым небесам. Несчастная,больная королева Мария наконец-то умерла, и принцесса Елизавета стала ее единственной преемницей.

— Слава Господу нашему! — крикнула Елизавета, обращаясь к клубящимся тучам. — Теперь я стану королевой, какой хотела видеть меня моя мать. Мария не смогла стать ею. Эта ноша была не по ней, а я родилась, чтобы править.

— Так о чем ты думаешь? — игриво спросила Елизавета.

Муж Эми улыбнулся и взглянул в дерзкое юное лицо, почти касавшееся его плеча. Они неторопливо шли, направляясьв холодный сад Хатфилдского дворца.

— О том, что тебе ни в коем случае нельзя выходить замуж.

— В самом деле? — Принцесса удивленно заморгала. — По-моему, все остальные уверены, что я немедленно так и сделаю.

— Тогда тебе нужно найти совсем дряхлого старика, — предложил Роберт.

— Зачем? — Будущая королева весело захихикала.

— Чтобы он умер через несколько дней после свадьбы. Ты так обворожительна в черном бархатном платье. Тебе стоило бы всегда носить такие.

Шутка плавно перетекла в изящный комплимент. Этим искусством Роберт Дадли владел в совершенстве. К числу прочих занятий, в которых он немало преуспел, относились верховая езда и политика. Что касается неуемного честолюбия, то оно являлось врожденной чертой его характера.

Елизавета была с головы до ног в трауре, как и подобало принцессе, скорбящей по скончавшейся королеве. Кончик носа Елизаветы порозовел от холода, и сейчас она дула на руки, обтянутые кожаными перчатками, согревая замерзшие пальцы. На ней лихо сидела шляпа, из-под которой выбивалась золотисто-рыжая прядь. Следом за Елизаветой и Робертом, держась на почтительном расстоянии, двигалась процессия озябших просителей. Все терпеливо ждали, когда будущая королева обратит на них внимание. Только Уильям Сесил, ее давнишний советник, знал, что его известие не вызовет недовольства высочайшей особы, и потому осмелился нарушить интимную беседу двух друзей детства.

— Здравствуй, Призрак, — весело обратилась к советнику Елизавета. — Какие новости ты мне принес?

Сесил почти всегда ходил в черном, поэтому ему не понадобилось подбирать себе траурную одежду.

— У меня для вас добрые вести, ваше высочество, — сказал он, кивнув Роберту Дадли. — Я получил письмо от сэра Фрэнсиса Ноллиса и понял, что такую новость нужно сообщить вам без промедления. Они с женой и всем семейством покинули Германию и к Новому году будут здесь.

— Значит, Екатерина не успеет к моей коронации? — спросила Елизавета.

Она скучала по своей двоюродной сестре Екатерине, истой протестантке, обрекшей себя на добровольное изгнание.

— Понимаю вашу досаду, — сказал Сесил. — Но семейству Ноллис никак не поспеть к вашей коронации. А мы не имеем права откладывать такое событие.

— А она согласится быть моей фрейлиной? У Екатерины ведь и дочь подросла. Как зовут девочку? Вспомнила. Летиция. Я бы и ее тоже сделала фрейлиной.

—Она будет только рада, — отозвался Сесил. — Сэр Фрэнсис торопился отправить мне это письмо. Сообщение от ледиНоллис вы получите позже. Сэр Фрэнсис пишет, что его женезахотелось поведать вам о столь многом, что он просто не посмел задерживать курьера.

— Жду не дождусь, когда увижу Екатерину! Мне тоже нужно ей столько сказать. — Лицо Елизаветы расцвело в улыбке.

— Если так, то нам придется удалить из дворца всех придворных, чтобы вы могли беспрепятственно болтать, — заметил Дадли. — Помню, когда мы играли в молчанку, Екатерина вечно проигрывала. А ты помнишь?

— Помню. Еще она первой начинала моргать, когда мы играли в гляделки.

— Зато когда Амброс засунул ей мышь в сумку для рукоделия, Екатерина не только моргала. Она вопила на весь дом.

— Я скучаю по ней, — призналась Елизавета. — Екатерина — почти вся родня, что у меня осталась.

Ни Роберт, ни Сесил не осмелились напомнить ей о жестокосердных Говардах, отрекшихся от Елизаветы, едва она впалав немилость. Теперь же члены этой семьи толкались среди возникавшего двора будущей королевы, уверяя, что всегда считали ее своей родней.

— У тебя есть я, — тихо напомнил ей Роберт. — И моя сестра, которая любит тебя ничуть не меньше, чем если бы она была твоей.

— Екатерина непременно попеняет мне за свечи в королевской часовне и за то, что я поставила там распятие. — Елизавета надула губы, подбираясь окольным путем к главной своей тревоге.

— То, как вы собираетесь молиться в королевской часовне, выбирать не Екатерине, а вам, — напомнил Елизавете Сесил.

— Так-то оно так, но ведь Екатерина предпочла покинуть Англию, только бы не жить под духовной властью папы римского. Теперь, когда она и все остальные протестанты возвращаются на родину, они наверняка ожидают увидеть страну реформированной.

— Уверен, мы все на это надеемся, — сказал советник будущей королевы.

Роберт Дадли вопросительно посмотрел на Сесила, словно давал понять, что не все обладают столь ясным видением дальнейших событий. Сесил не обратил на это ни малейшего внимания. Он с ранних лет был убежденным протестантом, за что немало пострадал, когда Мария стала вновь насаждать в Англии католицизм. Роберт знал Сесила едва ли не с детства. Прежде чем стать советником опальной принцессы, этот человек служил у его отца и немало способствовал наступлению Реформации. Роберт и Сесил были давними союзниками, хотя дружба между ними как-то не сложилась.

— В распятии на алтаре нет ничего папистского, — заявила Елизавета. — Меня нельзя упрекнуть за это.

Сесил покровительственно улыбнулся. Так делают взрослые, потакающие детским шалостям. Елизавета любила богатое церковное убранство: золото, драгоценные камни, роскошные одежды священников, расшитые алтарные салфетки, яркие цвета стен, все внешнее великолепие, присущее католической вере. Однако Сесил не сомневался, что сможет удержать будущую королеву в лоне реформированной Церкви, поскольку раннее детство Елизаветы протекало в протестантской среде.

— Я не потерплю, чтобы у нас на причастии раздавали облатки и поклонялись им как Богу, — твердо заявила Елизавета. — Это папистский обряд, и мне он не нужен. Я сама этого не принимаю и не допущу, чтобы кто-то вносил смущение в умы моих подданных. Поклоняться облатке — грех. Она какязыческий идол. Возносить ей клятвы — значит лжесвидетельствовать. Такого я не потерплю.

Сесил кивнул. Он знал, что половина страны согласится с новой королевой. К сожалению, остальные бурно воспротивятся. Для них облатка, раздаваемая во время причастия, была и останется живым Богом. Все, что хоть как-то сокращает обряд причастия, они сочтут страшной ересью, за которуюеще неделю назад виновного приговорили бы к сожжению у столба.

— Так ты нашел священника, который будет служить траурную мессу по королеве Марии? — вдруг спросила у Сесила Елизавета.

— Да. Джон Уайт, епископ Винчестерский. Он сам изъявилжелание, поскольку горячо любил покойную королеву, к томуже он пользуется уважением среди католиков. — Сесил помол