Сновидение - Франк Тилье - E-Book

Сновидение E-Book

Франк Тилье

0,0
4,99 €

Beschreibung

Абигэль — выдающийся психолог, специалист, которого полиция часто призывают на помощь в серьезных расследованиях. Однако ее жизнь с давних пор омрачает нарколепсия — таинственная болезнь, из-за которой сны перепутаны с действительностью. Теперь Абигэль идет по следу человека, который уже похитил троих детей, и, похоже, вскоре у полиции будет четвертая жертва... Вопросы множатся, похититель где-то совсем рядом. Но кто он? Ответ хранится в памяти Абигэль — памяти, где реальность неотвратимо сжимается, как шагреневая кожа... Впервые на русском языке!

Das E-Book können Sie in Legimi-Apps oder einer beliebigen App lesen, die das folgende Format unterstützen:

EPUB
MOBI

Seitenzahl: 532

Bewertungen
0,0
0
0
0
0
0



Содержание

Сновидение
Выходные сведения
Пролог
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87

Franck Thilliez

REVER

Copyright © 2016, FleuveЕditions, Dеpartement d’Univers Poche

Перевод с французскогоНины Хотинской

Серийное оформлениеи оформление обложкиВадима Пожидаева

Тилье Ф.

Сновидение:роман/ Франк Тилье ; пер. с фр.Н.Хотинской.— СПб. : Азбука, Азбука-Аттикус, 2017. (Звезды мирового детектива).

ISBN978-5-389-13419-5

16+

Абигэль — выдающийся психолог, специалист, которого полиция часто призывает на помощь в серьезных расследованиях. Однако ее жизнь с давних пор омрачает нарколепсия — таинственная болезнь, из-за которой сны перепутаны с действительностью. Теперь Абигэль идетпо следу человека, который уже похитил троих детей, и, похоже, вскоре уполиции будет четвертая жертва... Вопросы множатся, похититель где-то совсем рядом. Но кто он? Ответ хранится в памяти Абигэль — памяти, где реальность неотвратимо сжимается, как шагреневая кожа...

Впервые на русском!

©Н. Хотинская,перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017 Издательство АЗБУКА®

Дорогой читатель!

Чтение триллера — это путешествие, сотканное из открытий, ощущений, эмоций, которое уведет вас далеко на обширные территории саспенса и страха. На этих землях, теперь хорошо мне знакомых, я буду вашим проводником. Предупреждаю: это путешествие и во времени. Невероятная история Абигэль Дюрнан колеблется, подобно стрелке, между декабрем 2014 и июнем 2015 года, а значит, будут чередоваться главы об этих двух периодах. Прошу учесть ценные указания, расположенные, как правило, в началекаждой главы, они очень важны для того, чтобы все прошло в наилучших условиях. Черная стрелка укажет вам момент, когда разворачивается действие.

Вы хорошо снарядились? Никто не тревожит, свет горит, легкая музыка звуковым фоном, почему бы нет? Итак, приготовьтесь погрузиться вместе с Абигэль в самые темные тайники человеческого разума.

Пролог

Дрожащей рукой Абигэль Дюрнан выбила из пачки «Мальборо» сигарету и сунула в рот. Щелчок зажигалки «Зиппо» завладел ее вниманием. Она не курила, но научилась видеть, слушать, ощущать, как никто другой, и на этот раз снова каждая мельчайшая деталь окружения наполнялась смыслом.

Вокруг нее горела заброшенная сортировочно-промывочная станция. Красные языки пламени метались, как десятки чертей, вдоль грязных стен. Они с хрустом пожирали изношенные балки, жонглировали раскаленными углями, выплевывали клубы черного дыма. Не было возможности спуститься по пылающей лестнице и не существовало никакого другого выхода. Абигэль оказалась в западне, на высоте больше пятнадцати метров среди пустоши, и никто не мог услышать ее криков. Скоро она сгорит заживо.

Она залюбовалась формой этих оголодавших языков, их цветом, извилистым и изящным танцем, который они исполняли. Они казались ей такими реальными, такими живыми и трудновоспроизводимыми. Как мог ее рассудок создать их с такой точностью? Совершенно невозможно.

Абигэль закатала рукав свитера, открыв правое предплечье, на котором темнели следы от иглы и, главное, пять бурых кружков. Сморщенные кратеры, глубокие, похожие на свищи. Каждый из этих ожогов сигаретой вел ее к последней встрече, помогал найти дорогу, подсказка за подсказкой, как белые камешки Мальчика-с-пальчика. Но, не в пример сказке Перро, эта история грозила кончиться плохо.

Ответы крылись где-то в этих стенах. Нужен был последний шрам, чтобы покончить с этим раз и навсегда. Укусам огняна ее плоти можно было верить, так же как и странным татуировкам, спрятанным одна под другой на внутренней стороне ее левого бедра, за которые она цеплялась всякий раз, когда ее одолевало сомнение.

Кто такой Джош Хейман?

Отыскать демонов ДжХ

ДжХ близко знает Леа и Артура. Откуда?

Леа должна была быть четвертой

Рухнула балка, вызвав дьявольский хохот. Дерево трещало, здание скрипело сверху донизу и готово было опасть, сжаться, точно обугленная рука. Пора было с этим кончать. Абигэль с силой затянулась, кончик сигареты заалел. Она поднесла его к запястью и нашла местечко между следами иглы и прежними ожогами.

Если больно не будет, значит ничего этого никогда не было. Абигэль не проснулась сегодня утром в крови, с изрезанным животом. Она не в горящей промывочной, а лежит в своей постели, свернувшись под одеялом, и видит невероятно подробный сон. Положительный момент: она не сгорит, как дрянная тряпичная кукла.

А вот если будет больно, значит Абигэль столкнулась с чем-то невозможным. С парадоксом, связанным с ее автомобильной аварией и мрачными тайнами, которые скрывал ее отец.

Что же это — горящая промывочная или сон о горящей промывочной?

Проворный огонь разгорался все ярче, она, глубоко вдохнув, зажмурилась и, как делала это уже пять раз за последние дни, раздавила пламенеющий кончик о свою руку.

1

Девятью днями раньше.

Дневник снов Абигэль Дюрнан

Сон № 297, 15 июня 2015 г.

Мой отец всегда говорил, что можно двояко смотреть на деревянный поддон. Можно просто как на деревянный поддон. А можно — как на результат гения наркоторговцев: то, что мозг воспринимает как знакомую и необходимую для транспортировки вещь, оказывается десятью килограммами кокаина, которому талантливые химики придали запах, вид, структуру деревянного поддона. Вот почему контрабанду наркотиков так трудно пресечь. В окружающих нас вещах, таких привычных и очевидных, мы просто не в состоянии их разглядеть.

А мне бы все-таки хотелось сказать отцу, что человеческий мозг куда изощреннее в области снов, чем в наркоторговле. В самом деле, он заставляет нас верить, что сон реален, и когда нас преследует динозавр. Во сне мозг постоянно попадает в собственную ловушку, силясь противостоять уловкам даже самого распоследнего картезианца. И Эйнштейн, и Ньютон, и Декарт однажды поверили, что могут прыгнуть с высокого утеса и полететь. И они это сделали.

Для большинства людей сон кончается с пробуждением. Но мне различать сон и реальность становится с каждым днем все сложнее. Да, в последнее время даже наяву я должна постоянно убеждаться, что не сплю. Быть уверенной: то, что видят мои глаза и слышат уши, РЕАЛЬНО.

С тех пор как «это» усугубилось, я всегда ношу при себе иглу. И когда задаюсь вопросом: «Сплю я или нет?», втыкаю острие этой иглы в кожу. Во сне у меня никогда не идет кровь, это я давно поняла. Это как бы щель в моем подсознании: если я уколюсь и пойдет кровь, значит я в реальности, а не сплю. Разумеется, мне никогда не приходит в голову уколоть себя во сне, и поэтому я не знаю, что это сон, вот в чем вся загвоздка. Здесь, в реальности, мои руки все в точках от уколов.

Все это похоже на речи сумасшедшей, но я не сумасшедшая, поверьте. Потому что сумасшедший не сознавал бы всего этого.

Сейчас 5:08 утра, я только что укололась, и капелька крови выступает на моем большом пальце, течет, падает на письменный стол.Таким образом, я знаю, когда пишу эти строки, что действительно проснулась,и вполне сознаю, что делаю.

Я в реальности. Это важно для дальнейшего.

Реальность, реальность, реальность, реаль...

2

У нее отказала ручка, вот так, вдруг. Абигэль научилась не доверять случайностям, совпадениям: в ее снах их было предостаточно. Она вгляделась в капельку крови на столе, потрогала, понюхала. Медный запах, консистенция, цвет... Не может быть, что она еще спит.

Удостоверившись, она в свете маленькой лампочки достала из ящика другую ручку и продолжила свой рассказ.

Перейдем ко сну, который я только что видела: я стою в комнате моей дочери Леа, рядом с большой пустой кроватью. Простыни смяты. Деревянный вентилятор вращается над моей головой. В кружении лопастей дугой вырисовывается надпись: «Жемчужинка Любви». Это ласковое прозвище Леа, которое она так ненавидела.

Напротив меня трое детей держатся за руки посреди комнаты и водят хоровод, распевая песенку «Оборотень»:

Мне говорят, я это сочиняю, Мне говорят, я голову теряю, Он под кроватью у меня, я знаю, И до утра, боюсь, мне не дожить.

Дети перепуганы, их голоса дрожат, они поют и кружатсяочень быстро (не так быстро, как вентилятор, но почти), успокаивая себя. На меня они не обращают внимания. Я узнаюАлису,Виктора и Артура, похищенных детей. На Артуре футболка сборной Франции с номером 9. Да, и на этот раз тоже все пропавшие дети в той одежде, в которой были в день похищения.

Не хватает четвертого ребенка — похищенной девочки с длинными светлыми волосами, как у моей дочери; ее имени так никто и не знает, в жандармерии ее называют Золушкой, — и я знаю, где она прячется. Я нагибаюсь и нахожу ее скорчившейся под кроватью. И на этот раз тоже у нее нет лица. Как будто ее черты скрыты под плотным чулком. Вид жуткий.

Золушка прижимает к груди черного плюшевого котенка моей дочери. Уже не в первый раз она крадет вещи Леа (ср. сны 232, 216, 198 и 181 из самых последних). Она агрессивна, и я, зная ее реакции — сколько раз они мне снились, — предпочитаю ее не провоцировать. Я встаю. Дети исчезли, но их голоса продолжают петь «Оборотня»:

Каждую ночь мне не уснуть, Каждую ночь мне страшно, аж жуть...

По-прежнему во сне я выхожу из комнаты в моем бывшем доме в Эллемме и вдруг оказываюсь здесь, в гостиной лилльской квартиры моего друга Фредерика. Я направляюсь к стулу, на котором сижу сейчас. Достаю из ящика стола тетрадь, в которой сейчас пишу, открываю ее и начинаю записывать череду букв. Я помню ее начало: «Puellainferus». Дальше вспомнить не могу.

Я пишу (по-прежнему во сне) и чувствую вокруг себя вибрацию, смотрю на люстру — она качается взад-вперед, лампочка то загорается, то гаснет, как будто происходят микрозамыкания. Это знаки: приближается ТА САМАЯ машина, смертельная авария неминуема, и я паникую. В каждом новом кошмаре, где присутствует черный седан с неработающей левой передней фарой, крепнетопыт моих предыдущих снов. Теперь я знаю, что, где бы я ни пряталась, отцовская машина все равно наедет на меня. Авария и моя смерть неизбежны.

Как правило, когда мной овладевают острые эмоции, например сильный страх, я падаю на землю и не могу пошевелиться (катаплексия). Это происходит со мной и в снах. Но на сей раз я жду, быстро кружась на месте посреди комнаты: я говорю себе, что отец, откуда бы он ни появился, узнает меня на этот раз и, может быть, не станет убивать. И тогда он расскажет мне, чтона самом деле произошло в ночь на 6 декабря 2014-го, почти полгода назад. В ночь, когда разбилась моя жизнь.

Но кружиться становится все труднее, я смотрю на свои ноги, которые на глазах превращаются в корни и не дают мне двигаться. Из рук вырастают ветви, я превращаюсь в дерево. Мои губы врастают в ствол, я уже не могу крикнуть. Седан мчится, светя фарами, все быстрее прямо на меня. Сквозь ветровое стекло я вижу широкую улыбку отца.

Конец сна. Я проснулась с болью в сердце — так быстро и сильно оно колотилось. Не знаю, сколько времени я пролежала в постели, не двигаясь и говоря себе, что все это было только сном.

ЧТО ЭТО НЕ БЫЛО РЕАЛЬНЫМ!

Фред лежал, отвернувшись к стене, я не стала его будить. Я встала и пошла сюда, в кабинет, чтобы записать этот кошмар. Открыла тетрадь на предыдущем сне, 296-м, и приготовилась занести в нее все это.

И тут я остановилась. На этой чистой странице было написано моим почерком:

«puellainferussalutantvos».

Я узнала начало (puellainferus), которое записала в этой самой тетрадиво сне. Вот тут-то я и уколола палец. Хотела убедиться, что это уже не сон. Потекла кровь, а буквы по-прежнему были здесь, передо мной, вполне реальные. Я знала, что это невозможно, и все же... Неужели я встала во сне, в полузабытьи, и записала это послание? Приступ сомнамбулизма?

Я всмотрелась в эту надпись внимательнее и вздрогнула: она мне о чем-то говорила. Я сосчитала буквы. Их было двадцать четыре.

Двадцать четыре... Число, выжженное каленым железом в моей голове, из-за дела Фредди. Месяца два назад жандармы нашли одного из похищенных детей (единственного на сегодняшний день). Похититель вытатуировал двадцать четыре буквы по всему его телу, с головы до ног. Похоже, человек, которого мы разыскиваем, хотел оставить нам послание через посредство этого ребенка, но как мы ни ломали голову, так и не поняли смысла этих двадцати четырех букв. Они наверняка складывались в код, во фразу, но какую?

И вот, обнаружив сегодня утром эти буквы в моей тетради, я посмотрела на фотографии, прикрепленные к пробковой доске надо мной. Особенно внимательно — на снимки спасенного мальчугана, сделанные врачом; я скрупулезно сравнила каждую из двадцати четырех букв на его руках, ногах, спине, затылке с теми, что я записала в тетради: они оказались идентичны. В другом порядке, конечно, но идентичны.

Я перечитала буквы, записанные на странице моего дневника. Из амальгамы букв, казалось, проступили слова:inferus, salutant... Латынь, язык, который я учила в школе.

С помощью Интернета, разделив буквы в нужных местах, я получила фразу, и меня чуть не вывернуло, когда я ее перевела. Загадка двухмесячной давности, вытатуированная на теле похищенного ребенка, нашла свое решение самым странным образом. Через сон.

Фредди, злодей-похититель, за которым мы гоняемся уже больше года, оставил нам любопытнейшее послание. И мне кажется, что это намек на девочку из моих кошмаров.

«Puella inferus salutant vos»

«Девочка без лица приветствует вас».

3

— Кто такой Фредди?

Психолог Абигэль Дюрнан стояла в бывшей сестринской комнате психиатрической больницы Байеля перед командой из десяти жандармов, сидевших вокруг стола. Для этой речи, которой ждали все, она оделась соответственно: кремовая блузка, светло-серый костюм, шарфик в тон и удобные лодочки на устойчивом каблуке.

Перед участниками лежало досье — четыре десятка скрепленных страниц. Через маленькое овальное окошко Абигэль могла видеть свою дочь, которая, сидя на койке в бывшей палате, набирала что-то на планшете. Эта временная «казарма», разумеется, не была идеальным местом для тринадцатилетнего подростка, но Абигэль обещала после совещания повезти ее в Лилль пройтись по магазинам. В довершение всего при пожаре сгорела часть помещений настоящей казармы жандармерии — самой большой на севере Франции, — и больше трети личного состава, всего четыреста жандармов, вынуждены были несколько месяцев назад перебраться в эту пребывавшую в запустении бывшую психиатрическую лечебницу, которую они называли Безумной Вдовушкой.

— Я передала каждому из вас наиболее полный итог моих недавних анализов. Как вам известно, здесь учтены последние данные, полученные при внимательнейшем чтении криминальных досье, прослушивании магнитофонных записей, просмотре фотографий и всех важных элементов, имеющих отношение к делу Фредди. Этот новый синтез вырабатывался долго, прошу прощения, но дело имеет исключительный характер, и я не хотела упустить ни единой детали. Я изложу вамустно краткое резюме этого документа, который прошу вас, разумеется, прочесть как можно скорее.

Психолог переглянулась с жандармом Фредериком Мандрие — лицо словно гипсовая маска и свинцовые круги под глазами. После этих трудных и бесплодных месяцев сыщики из отдела розыска, приданные команде «Чудо-51», маялись настоящим похмельем. Этот тип, по прозвищу Фредди, задал им задачку.

— Всегда полезно припомнить факты, — продолжала Абигэль, не понижая тона. — На сегодняшний день, пятое декабря две тысячи четырнадцатого года, похищены трое детей. Алиса, Виктор и Артур исчезли в порядке перечисления. Алиса Мюзье, четырнадцати лет, — первая жертва. Девочка из семьисреднего класса, пропала в Ретеле, маленьком городке на Марне, километрах в двадцати от Реймса, второго марта две тысячичетырнадцатого года, девять месяцев тому назад, между автобусной остановкой и своим домом, находящимся всего в шестистах метрах...

Девять месяцев... вот уже девять месяцев это дело не сходило со страниц газет и будоражило общественное мнение.Мать-природа родила монстра, подумал капитан жандармерии Патрик Лемуан, руководитель расследования, крутя обручальное кольцо на пальце.

— ...Есть свидетель, утверждающий, что видел, как девочка разговаривала с мужчиной в каскетке и сером комбинезоне, вроде униформы «Электрисите де Франс», рядом с парковкой у почты, которую Алиса пересекала всякий раз, возвращаясь из танцевальной школы. Свидетельство расплывчато из-затемноты и расстояния, но сопоставление с двумя последующими похищениями ясно указывает, что Фредди — белый мужчина, ростом около метра восьмидесяти, ему от тридцати до пятидесяти лет. Лично я склоняюсь скорее к тридцати-сорока по причинам, ясно изложенным в отчете. Фредди переодевается, гримируется, иногда носит бороду, длинные волосы, иногда — вязаную шапку, очки, шарф, что не позволяет нам получить достоверное описание. В документе вы найдете и другие детали, но по большей части вы их уже знаете. Очень важный факт: мы располагаем его генетическим профилем, который отсутствует в Национальной электронной картотеке генетических отпечатков. А вот отпечатков пальцев нет, он наверняка действует в перчатках, имеет также в своем распоряжении форменную одежду служащего «Электрисите де Франс» и почты. За неимением свидетельств мы не смогли установить тип машины, на которой он ездит.

Завибрировал ее мобильный телефон. Она достала его из кармана, с удивлением обнаружила, что на разбитом экране высветилось «Папа», переключила его в режим ожидания и положила на стол, разволновавшись. От отца, живущего в трехстах с лишним километрах, она не имела никаких вестей вот уже несколько месяцев. Почему он вдруг позвонил? Она постаралась сосредоточиться на своей речи.

— Далее... Виктор Кодиаль, тринадцати лет. Единственный сын матери-кассирши и неизвестного отца, был похищен в Амбуазе, близ Тура, седьмого июня две тысячи четырнадцатого, через три месяца, стало быть, после Алисы. В среду вечером, из дому. Мать всегда оставляет его одного в этот день, чтобы сходить в кино с подругой. Взлома не было, но мебель в гостиной опрокинута: Фредди вошел, Виктор тщетно отбивался, сумев, однако, ранить непрошеного гостя. Так мы смогли получить неизвестную ДНК из крови, не принадлежащей Виктору. При анализе профиля на «Фейсбуке» обнаружена переписка между мальчиком и некой Жюстин Куаффар, якобы тринадцатилетней девочкой...

Абигэль переглянулась с жандармом Жизель Терье, без пяти минут пенсионеркой, единственной женщиной среди сыщиков. Женственность ее была, правда, относительной. С высоким лбом и глубоко посаженными глазами, она напоминала изваяние с острова Пасхи. Жизель открыла контакты мальчика и разрабатывала след в соцсетях. Они с Абигэль ценили друг друга и часто работали вместе.

— ...Мы также обнаружили след похитителя под личиной некоего Грега Паччарелли на странице «Фейсбука» первой жертвы, Алисы. В Интернете Фредди смог собрать множество сведений о повседневной жизни этих детей, узнать их привычки. Похищая Виктора из дому, он знал, что никто ему не помешает. Он знал также, что в пятницу вечером Алиса возвращается с уроков танца с подругой, но девочки расстаются за несколько кварталов до своих домов и что Алиса идет домой через пресловутую парковку.

Она подошла к висевшей на стене большой карте Франции и показала карандашом несколько мест. Два десятка пар глаз пожирали ее. На нее смотрели, как на ключ, который откроет сейф. А она не была ключом, скорее сверлом дрели. Да, этобыл ее талант — вскрывать сейфы человеческого рассудка, самые замысловатые, в которые трудно проникнуть. В данном случае — преступные.

— Маленький городок близ Реймса — Алиса, Амбуаз — Виктор и Нант — Артур, третья жертва. Мальчик пропал, когда ехал на велосипеде на тренировку по футболу. На «Фейсбуке» его нет, слишком мал, у него был только планшет, подключенный к Интернету, в котором мы не обнаружили никакихследов вторжения Фредди. Между городами большие расстояния, семьи разного социального статуса и достатка.

— Судя по данным, которыми мы располагаем, дети не были знакомы, мы всех опросили, — вставил Фредерик Мандрие. — В школах, в летних лагерях, в разных клубах...

Абигэль поправила шарфик на шее, чтобы не было видно маленького круглого шрама, похожего на след от раскаленной добела стальной трубки, если прижать ее к коже, точно под кадыком. Что-то вроде гипнотического третьего глаза.

— Мы назвали его Фредди — отсылка к оборотню Фредди Крюгеру из фильма1, злодею, пугающему детей по ночам. Все трое детей были похищены с наступлением темноты. Но главное — эти исчезновения являются лишь первым этапом криминального процесса, тесно связанного с миром этого оборотня. Вскоре после каждого похищения Фредди потчует нас зловещей мизансценой в лесу на севере Франции.

Она ткнула ручкой в одно из мест на карте.

— Он делает что-то вроде чучела, прибитого к дереву, используя одежду жертвы, вплоть до ботинок. Эта одежда изорвана когтями — вспомните металлическую перчатку Фредди Крюгера — и испачкана кровью ее владельца, но очень своеобразно, как если бы наш человек размахивал кистью, смоченной в крови, и капли попадали бы на одежду.

Она изобразила жест.

— Вот так... Вопреки видимости, я полагаю, что действует он никоим образом не в порыве гнева. Речь идет, скорее, о мизансцене. На двух найденных чучелах количество разрывов от когтей в целом одинаково, расположение капель идентично. Жест механический, повторяющийся, лишенный всяких эмоций: наш человек умеет владеть собой. Еще одна характерная черта этих чучел — к голове, сделанной из полотняного мешка, приклеены волосы только что похищенного ребенка. На этой голове похититель рисует черным маркером жуткое лицо. Большие глаза в форме звезд, длинные зубы, нос крючком...

— Зачем он это делает? — спросил Фредерик Мандрие. — Я хочу сказать, это чучело, прибитое к дереву.

— Во-первых, это избавляет его от необходимости предъявлять трупы, он сеет сомнение, создавая кошмарную сцену, похожую на подлинную сцену преступления. «Дети у меня, а вот живы они или мертвы?» Речь идет о власти, о доминировании. Поставьте себя на место родителей, вообразите их страдания, когда они видят на фотографиях одежду своих детей, изрезанную ножом и испачканную их кровью. Эти семьипретерпевают невообразимые муки. Алиса пропала девять месяцев назад, и вы могли убедиться еще совсем недавно, в каком психологическом состоянии ее мать...

Патрик Лемуан виделся с бедной женщиной, ставшей тенью своей тени. В случаях исчезновения родители жертв переставали спать, выгорали изнутри, чахли. Иные готовы были все отдать, чтобы выяснить правду, и даже предпочли бы столкнуться с худшим, лишь бы знать. Надежда и уходящее время подтачивали их.

— Фредди забавляется, он дразнит, — продолжала психолог, подняв палец. — Он не дает ни малейшей информации о том, живы дети или нет. «Все решаю я, в моей власти жизньи смерть детей. Как оборотень, я тот, кто пришел за ними с наступлением ночи, и вы ничего не смогли поделать. Вы в ответе, а я — я властвую над вами...» Делая это чучело, он создаетгибридное, лишенное индивидуальности существо, полумонстра-получеловека, персонажа из кошмаров, гермафродита, который может свидетельствовать о сексуальной ориентации, например гомосексуальности или бисексуальности.

Тишина царила под сводами Безумной Вдовушки. Абигэль хотела продолжить, но не смогла сдержать зевок. Она выпила глоток воды, чтобы скрыть внезапное недомогание, но жандармы переглянулись весьма красноречиво. Часто работая с ней, они знали, что сон очень скоро уведет ее к своим темным берегам. Абигэль была уверена, что они уже мысленно держат пари: когда она уснет? Через тридцать секунд? Через две минуты, через пять?

Она еще держала фасон, следя, чтобы ни в коем случае не ослабевало внимание.

— Свидетельства, касающиеся нашего преступника, порой расходятся: Фредди переодевается, конечно, чтобы остаться незамеченным, но, возможно, еще и потому, что ему неуютнов своей шкуре. Он не приемлет своего статуса, отрицает его, оннаверняка считает себя неприспособленным к жизни в обществе. Этот гнев на нарисованном лице может быть отражением его собственного детства. Он тоже родился от отца и матери, но, возможно, не имел семьи в аффективном смысле этогослова, в отличие от его жертв. Как бы то ни было, я думаю, чтоон получил тяжелую травму в ранней юности. Одиночество, дурное обращение... Вспомните кровь и следы когтей. С этим чучелом он открывает нам интимную часть своей личности, грань своего лица... По всем этим причинам я думаю, что он действует один. Его искания — дело слишком личное, оно не касается никого, кроме него. Оно затрагивает самые сокровенные глубины его понятия о человеческом существе.

Снова зевок, едва не свернувший челюсть. На сей раз Абигэль почувствовала глубокое оцепенение до самых кончиков пальцев. И надо же было ножу гильотины упасть сейчас, посреди совещания.

— Прошу прощения, но мне придется опустить ненадолго занавес.

Она увидела, как один из жандармов незаметно глянул на часы и улыбнулся. Он, надо полагать, выиграл пари.

— Очень кстати, — сказал Лемуан, вставая. — Сделаем перерыв и выкурим пока сигаретку-другую.

Абигэль кипела от гнева, но не показала этого. Поставила крестик в своих записях, скупо поблагодарила и извинилась перед этим концентратом тестостерона. Быстрым шагом покидая комнату, она злилась на свое непослушное тело, на эту окаянную сонную болезнь. Почему это случилось прямо посреди ее выступления? Почему в самый важный момент ее последних недель работы?

Она поспешно уединилась в палате, закрыла дверь, легла на старый матрас, глядя в потолок, скрестив на груди руки, в позе трупа в гробу. Безумная Вдовушка дала ей кров. Могло быть хуже: по крайней мере, она в кровати, а не посреди супермаркета и не прячется в туалете своего кабинета, в то время как в кресле ждет пациент.

Не успела она смежить веки, как ее накрыло огромным черным покрывалом. Всегда та же непроницаемая ткань, давящая на лицо, то же ощущение удушья на какую-то долю секунды — и тут же расслабилась диафрагма, и ее дыхание почти мгновенно перешло в автоматический режим.

Секундой позже она отключилась, погрузившись в парадоксальный сон, полный грез и кошмаров.

1 Речь идет о культовом фильме ужасов «Кошмар на улице Вязов» режиссера Уэса Крейвена об оборотне Фредди Крюгере. (Здесь и далее примеч. перев.)

4

Она вернулась в группу двенадцать минут спустя, подзарядив батареи и поправив воротничок блузки. Жандармы были в курсе ее нарколепсии. Они знали, что иногда Абигэль требуется уединиться, чтобы отдохнуть, и всегда поражались тому, с какой быстротой ее окутывал сон. Как будто выключали из розетки работающий пылесос.

Они знали также, что ее болезнь и медикаментозное лечение, смягчающее ее последствия, стирали ее самые давние воспоминания — на данный момент о детстве, — но никак не сказывались на умственных способностях. За три года Абигэль помогла им распутать шесть дел об исчезновениях и убийствах. Иные зубоскалы говорили, что разгадка является ей восне, но она просто хорошо делала свою работу, ничего не упуская. В отделе розыска ее прозвали Цеце.

Она заглянула в записи, увидела крестик, вспомнила последние фразы.

— Так... К сожалению, лица Фредди я во сне не увидела, понадобится еще несколько сиест.

Раздался смех. Разговоры смолкли, и она снова завладела вниманием сыщиков.

— Вернемся к серьезным делам. Итак, мы говорили о причинах создания этого чучела. Оно еще и проекция похищенного ребенка. Преступник нападает на это сооружение из соломы и одежды, терзает когтями и пропитывает кровью. Черезнего он показывает нам свой гнев и решимость. Он провоцирует нас, хочет напугать. Вот почему я думаю, что дети еще живы. Но разумеется, прошу вас принять эту информацию со всеми необходимыми оговорками.

— Все трое детей, говоришь? — отозвался Лемуан. — Даже первая пропавшая, Алиса?

— По всей вероятности... Иначе он наверняка предъявил бы нам тела. Зачем бы ему их прятать и показывать нам чучела?

Это была, наверно, хорошая новость, но она лишь усугубила чувство бессилия у команды.

— Это не обычный преступник, его нет в картотеке ДНК, и поэтому он вряд ли когда-либо сталкивался с правосудием, даже за мелкие нарушения, что и делает его неуловимым. Он такой же, как вы и я. Пока он не выполнил первую часть своей миссии, не дошел до счета «четыре», как сообщил нам в своем письме, он сохранит этим детям жизнь. Ему нужны четверо детей, прежде чем перейти к следующему этапу. Если считать правдой адресованное нам послание, ему осталось похитить одного.

Патрик Лемуан встал и направился к кофеварке. Он наполнил стаканчики.

— Живы, черт побери!

— Со всеми оговорками, повторяю. Но предпочитаю, чтобы вы знали досконально ход моей мысли.

Патрик не первый день служил в жандармерии, но такого даже вообразить не мог. Отыгрываться на детях значило нарушить все правила, делающие нас людьми. Какую участь этот хищник уготовил своим маленьким жертвам? Патрик раздал всем кофе. Многочисленные окурки, раздавленные в картонной тарелке, походили на мертвых мух. Да и все было здесь мертво: стены, палаты, коридоры... Безумная Вдовушка догнивала изнутри.

— Что будем делать с родителями? — спросил Фредерик Мандрие. — Сообщим им, что есть вероятность...

— Нет, — оборвал его Патрик Лемуан. — Этот новый профиль должен оставаться сугубо конфиденциальным, и мы пока ни в чем не уверены. Я не хочу подавать им ложную надежду. Нет ничего хуже, чем... В общем, нет ничего хуже.

Он встал и тоже подошел к карте. Всмотрелся в места, которые знал наизусть.

— Прошло почти девяносто дней с похищения последнего мальчика, Артура, — произнес он. — Велика вероятность, что мы найдем новое чучело очень скоро, на этой неделе или на следующей. И столкнемся с последним исчезновением. Итого будет четыре. Четверо испарившихся детей. Контракт Фредди выполнен. А что дальше? На следующем этапе?

Сыщики были склонны забывать, что Абигэль не волшебница и не ясновидящая и что в свободное от уголовных расследований время принимает пациентов в своем кабинете, как любой другой психолог. Ее территорией были прежде всего познания в криминальной психиатрии и судебной медицине. Кровь, требуха. Конкретика, как и у них.

— К сожалению, я понятия не имею. Я не знаю, какое место занимают дети в его плане, по какой причине они ему нужны и что он с ними сделает потом.

Повисло гробовое молчание. Они тут точат лясы, в то время как дети переживают ад. Иногда Абигэль представляла себе ребятишек, скорчившихся в клетках, голых, подвешенных на трехметровой высоте. А порой видела их лежащими на земле, с почерневшей кожей, рядком, как сардины в банке.

— Мы видим разительный географический контраст между местами похищений и теми, где обнаружены мизансцены. Фредди ищет именно этих детей, он отбирает их, знает их привычки, но не слишком хорошо, иначе не стал бы так рисковать с Алисой. Момент похищения он выбирает почти случайно, но действует без спешки. Он знает минимум о них благодаря социальным сетям, без деталей и подробностей. Это значит, что он не живет поблизости от этих детей. Он живет здесь, к северу от Парижа, где помещает свои чучела после каждого похищения. Почему же он отправляется за детьми так далеко? Почему выбирает именно их? Пересекались ли их пути в какой-то момент его жизни? Быть может, Фредди кочевал, прошел через все эти города, встречал этих детей, а в конце концов осел на севере?

— Что-то вроде ярмарочного торговца, ты хочешь сказать? — спросил Фредерик.

— Не обязательно, он вполне может быть учителем, прорабом, врачом, торговым представителем, просто ему не сидится на месте. Как бы то ни было, сегодня у него стабильное положение, он не маргинал, имеет определенный уровень жизни. Разъезжать, чтобы похищать детей, и потом «содержать» их — это стоит денег. Перед каждым похищением он, возможно, живет несколько дней в отеле, обедает и ужинает в ресторане поблизости. Или же у него приспособленная для этих нужд машина, трейлер, оборудованный фургон...

— Надо продолжать копать в этом направлении, — обратился Лемуан к коллегам.

Абигэль кивнула. Вести расследование значило вечно все начинать сначала, без конца нырять в бездну деталей, и чем глубже, тем больше шансов зацепить новые ниточки, вплоть до следующей детали, и так далее. Самые изощренные убийцы ждали в этой бездне, когда до них доберутся.

— Регулярность похищений — примерно каждые девяносто дней — связана, очевидно, с его работой. Она может, например, соответствовать периодам, в которые он свободен, чтобы без помех совершать свои злодеяния.

— Отпуска...

— Возможно, но отпуска, не связанные с периодикой школьных каникул, если учесть даты похищений. Что вновь дает мне основание полагать, что он холостяк. Он может выйти как днем, так и ночью, не привлекая внимания. В своей работе он очень аккуратен, до мании. Чучела сделаны скрупулезно, волосы острижены машинкой, приклеены точно, однако он оставляет несколько волосков с луковицами, чтобы мы могли сделать анализ ДНК. Он знает нашу работу, и ему нравится не спеша готовить свой ритуал. Это требует мастерства, самообладания, это профессия, в которой нет места эмоциям. В отчете я составила далеко не полный список таких профессий. Обычно подобными людьми владеют импульсы, когдаони переходят к действию, что заставляет их совершатьошибки. Но не в нашем случае. Он отлажен, как швейцарские часы, и следует строго по рельсам. Промежутки между похищениями позволяют ему не попасться, «напряжение» успевает упасть, равно как и «внимание». Это и делает его особенно опасным. Будьте уверены, его машина в идеальном состоянии, а место, где он держит детей, абсолютно укромно и звуконепроницаемо. Живет он скорее в деревне, чем в городе.

— Почему?

— Потому что сегодня мы живем в мире, где все на виду, под наблюдением видеокамер. Сколько вы получаете в деньзвонков от людей, убежденных, что их сосед — Фредди? Человек, который живет один и выгружает слишком много продуктов из багажника, подозрителен в глазах соседей, как и тот, кто выходит из дому по ночам. Я живу в доме на окраине маленького городка, и на днях сосед постучался ко мне, потому что мои ставни были еще закрыты в десять часов утра, тогда как обычно я открываю их около шести. Он хотел убедиться, что все в порядке и что я... не уснула навечно. Кроме шуток, яхочу сказать, что при масштабах нашего дела и количестве похищенных детей Фредди был бы заснят, изобличен, все, что хотите. Но он не мог бы свободно действовать так долго.

Абигэль заглянула в свои записи и вернулась к аудитории.

— Последний важный пункт. Вы получили это послание сразу после первого похищения: «Будут еще трое. Ни одним больше, ни одним меньше». Эксперты, безусловно, опознали почерк Алисы. Фредди заставил ее написать это, чтобы мы приняли его всерьез, чтобы показать нам, что судьба девочки в его руках. Он хочет, чтобы мы интересовались им, чтобы за ним гонялись.

— Он хочет тяжелой артиллерии, — обронил Фредерик Мандрие.

— И он ее получит. Но пока он хитрее нас всех, вместе взятых.

Они проговорили еще не меньше часа, обсудив другие пункты расследования, которые Абигэль представила в новом свете. Она говорила о Фредди как о члене своей семьи. Ей нужна была эта близость, чтобы побороть своего демона, предмет своих кошмаров, того, кто вошел в ее дом — ее рассудок — и спал с ней рядом всякий раз, когда она ложилась однав свою постель. Парадоксальным образом он был также первым встречным из булочной или супермаркета. Силуэтом без лица. Членом анонимной семьи. Семьи «Чудо-51».

Это название команды, «Чудо-51», предложила Абигэль.Чудо—потому что первую пропавшую девочку звали Алисой, и она, четырнадцатилетняя блондинка с голубыми глазами, очень симпатичная, походила на Алису Льюиса Кэрролла;51—потому что она была признана пропавшей без вести в департаменте Марна2, в нескольких километрах от Реймса. Название команды, как и неофициальное название дела, должно было затрагивать какие-то эмоции сыщиков, в противовес Фредди. Так они думали об Алисе постоянно и ощущали привязанность к ней. Считали ее в каком-то смысле своим ребенком.

Психолог попрощалась с жандармами и посмотрела на часы: они с Леа могли успеть на автобус в 12:22 до центра Лилля, чтобы пообедать и пройтись по магазинам. Прослушиваясообщение своего отца, Абигэль присоединилась к дочери, которая уже извелась от ожидания. Трубку она повесила с досадой. Она ничего не сказала Леа, но у нее была масса планов науик-энд: кино, жареный арахис на лилльской Гран-пляс, колесо обозрения, Музей естественной истории... Из-за этого звонка все планы рушились.

— Мне очень жаль, но шопинг не состоится, моя Жемчужинка Любви.

— Ты что, мам?

— Твой дедушка выехал сегодня рано утром из Этрета, он приедет к трем. Он хочет отвезти нас на уик-энд в Сентер-Парк3. Как ты на это смотришь?

Леа широко улыбнулась, открыв металлические брекеты.

— Сентер-Парк? Гениально.

— Да, гениально. Пер Ноэль возвращается...

2 Почтовый индекс департамента Марна — 51.

3 Сентер-Парк (Center Parcs) — сеть расположенных в различных живописных уголках Европы парков с бунгало и коттеджами, предлагающих новую концепцию активного отдыха на лоне природы. В данном случае герои направляются в аквапарк «Труа Форе», Аттиньи (Мозель).

5

Странные фотоколлажи, подписанные Абигэль Дюрнан, — вот что видел в первую очередь тот, кто входил в ее кабинет, маленькую комнатку в мансарде, смежную с ее спальней.Каждая из них была результатом десятков часов работы, цифровой обработки снимков из банков данных, монтажа, вырезания, склеивания. Они висели на стенах, заключенные в рамки. Безумные, кошмарные фрески. Женщина без рук, с собачьей мордой, с ногами, изломанными на манер пазла, горела в грозе, точно огненная птица. Близнецы-альбиносы с перламутровыми лицами и гладкими белыми волосами, усеянные шрамами от гвоздей, от бритвы, парили над поверхностью воды, черной, как отработанное масло. Чуть дальше, в углу, гигантская тень здания, исхлестанного дождем, то ли усадьбы, то ли старой психиатрической больницы, пронзенная огромными мечами и молниями.

Вода, огонь, разломы, шрамы — всякий раз. Жизнь и смерть, слившиеся в пылком поцелуе. С игрой света и теней эти безумные творения леденили кровь и, казалось, были созданы психопатом. А между тем они являлись плодом работы мозга тридцатитрехлетней женщины, дипломированного криминолога и психолога, специалиста по уголовному праву, эксперта при судах Лилля и Дуэ. Страдающей водобоязнью — в море и бассейне — и нарколепсией.

В глубине этого логова, прикрепленные кнопками к прямоугольной доске над тиковым столом, висели фотографии детей. И это уже были не монтажи. Лоскутное одеяло из открытых улыбок, хрупких фигурок, детских поз. Вот девочка — Алиса — сидит у подножия маяка в Плуманаке, белые зубки и невинный вид под ярким солнцем. Вот мальчик — Артур, — в футбольной форме, под мышкой мяч с подписью Зинетдина Зидана. Срезы жизни, интимные моменты, которые в нормальном мире навсегда остались бы в семейном кругу. Но в этом декабре 2014 года никто не жил в нормальном мире уже давно, и Абигэль знала это лучше, чем кто бы то ни было. Этот кабинет, эти лица, книги о худших преступниках планеты, запертые на ключ шкафы, ломящиеся от дел одно другого страшнее, были тому вопиющими свидетелями.

— Уже три часа утра, Аби, пора. Леа нас ждет.

Абигэль сидела, уставившись на детские лица, которые знала наизусть, — Артур, с его белокурой прядкой и вздернутым, точно стружка, носиком, Виктор, с веснушками на высоких скулах и покатым лбом, Алиса, красавица Алиса, похожая на героиню сказки, — когда голос ее отца раздался гулко, словно из мегафона. Вот и доказательство, что она задремала, на грани сна и яви. Поворот головы. Ив стоял в дверях святилища, не смея войти. Он смотрел на сюрреалистические фотоколлажи, которые его дочь делала терпеливо — и не без таланта — вот уже несколько лет, воспроизводя жуткие сцены своих кошмаров.

— Бери свой чемодан, — сказал он, потирая плечи, словно желая согреться. — Поехали. Шале в Сентер-Парк забронировано с девяти часов.

За два года отец Абигэль изменился до неузнаваемости. Минус десять килограммов, впалые щеки, лысая голова, ни следа короткого ежика, который он носил в годы службы во французской таможне. В пятьдесят шесть лет он выглядел на все десять старше.

— Я не уверена, что это хорошая идея, папа. Ты свалился вчера как снег на голову, втемяшив себе, что мы должны поехать в этот Сентер-Парк или уж не знаю куда. Я работаю над важным делом и...

— С этим важным делом, насколько я понял, жандармы копаются уже годы.

— Не годы, папа. Девять месяцев. Ровно девять месяцев с первого похищения, малышки Алисы. Вот она на фото.

Ив посмотрел на портрет девочки и отвел глаза.

— Я прошу у тебя только уик-энд. Всего два денька. В понедельник утром ты будешь на работе, а я уеду. Хоть в этом ты не можешь мне отказать, верно? Немного времени с дочерью и внучкой, вдали от... всех этих лиц. Боже мой, Аби, как ты можешь работать в таком месте?

— Речь сейчас не о месте, где я работаю. Речь вот о чем: ты являешься, предлагаешь нам уик-энд, а потом опять пропадаешь на много месяцев. Когда ты служил в таможне, было то же самое. Ты просто исчезал, никогда ничего не объясняя.

— Я был на операциях и...

— ...и мы ждали тебя с мамой. Но теперь-то ты больше не на операциях. Видно, привычка — вторая натура.

Она прочла на лице отца такую боль, что прикусила язык: не стоило пререкаться с ним перед дорогой.

— Ладно, едем в Сентер-Парк. Леа рада, что ты приехал, и я, хоть и не показываю этого, тоже.

Она прошла в спальню и стала собирать чемодан. Не в пример кабинету, эта комната смахивала на интерьер морозильника. Белые стены и потолок, односпальная кровать посередине, голая лампочка, никакого убранства. В этой комнате онане спала, а уступала своей нарколепсии.

Она положила в чемодан, поверх детективного романа и рядом со своими лекарствами, тетрадь и ручку.

— Сказано же — никакой работы.

— Это не работа, это дневник. Точнее, тетрадь воспоминаний и снов. Идея моего невролога.

— Ты уже воплощаешь свои кошмары в фотографиях. Зачем еще и записывать их?

— Я тебе потом объясню...

Ив вздохнул:

— Твоя нарколепсия? Но ведь лечение дает результаты, разве нет?

— Давало десять лет. Мне еще хочется спать два-три раза в день, катаплексии случаются все реже, но... с недавних пор появились новые довольно тревожные симптомы. Наверно, придется скорректировать прием лекарств, дозы, молекулы.

Катаплексии были одним из главных симптомов ее нарколепсии. Они не имели ничего общего с желанием спать и проявлялись мгновенной потерей мышечного тонуса в любой момент дня и без потери сознания. Абигэль могла оживленно с кем-то беседовать — и в следующую секунду оказаться на полу, не в состоянии шевельнуться несколько минут. Хорошо хоть не в отключке. Это периодически возникало от любой ее сильной эмоции — радости, печали. Поэтому она избегала водить машину — особенно когда была с Леа — и пользовалась общественным транспортом, в основном автобусом и такси.

Из-за этих катаплексий детство ее было адом. В тринадцать лет она камнем пошла ко дну в море. Остановка сердца, выгибающееся под электрошоками маленькое тело, реанимация на пороге смерти. В пятнадцать в результате падения с велосипеда стальная трубка руля врезалась ей в горло, на два пальца левее гортани. В девятнадцать — перелом коленной чашечки. Необратимый. Падения, аварии, раны. Ее тело — спина, лодыжки, локти — излагало историю ее болезни в шрамах, переломах, металлических пластинах. В школьные годы к ней так и липли клички: Самоделкин, Франкенштейн, Мисс Пазл.

К счастью, с лечением и новыми исследованиями по нарколепсии ее катаплексии стали реже, падения почти прекратились, с девятнадцати лет Абигэль смогла жить более или менее нормальной жизнью, учиться в Лилле, получить дипломы и в одиночку растить дочь. Леа родилась от ночной забавы с сокурсником, который не пожелал признать ребенка. Абигэль любила дочку. Леа... Ее вызов, лекарство, плод ее битвы, ее гнева. Кукиш нарколепсии.

Отец с дочерью присоединились к Леа в кухне, где та пила молоко. Они загрузили чемоданы в багажник черного седана, дрожа от лютого холода. В последний момент Леа убежала в дом и вернулась с потрепанным плюшевым черным котенком. С этой любимой игрушкой, подаренной ей матерью, когда она родилась, девочка никогда не расставалась, хотя теперь, на пороге отрочества, почти стыдилась ее. В такие моменты Абигэль успокаивала себя: дочь — ее большая Леа, стремившаяся поскорее вырасти, — оставалась ребенком.

Леа открыла замок своего розового в цветочках чемодана,сунула игрушку внутрь и заперла. Ключик она спрятала в карман.

— Ох уж эти подростки с их культом тайн, — улыбнулась Абигэль. — Думаешь, у тебя что-нибудь украдут?

Леа скорчила гримаску, поддразнивая ее, и села в машину. Абигэль надеялась, что этот уик-энд сблизит их с дочерью. Этот мерзавец Фредди хуже любовника. Она села рядом с отцом, который уже включил зажигание.

— У тебя левая передняя фара не работает.

— Ты скажешь своим коллегам-жандармам, чтобы арестовали меня за это?

Ив пытался шутить, но юмор таможенника сводился к анекдотам, над которыми смеялись только другие таможенники. Абигэль повернулась к дочери:

— Пристегни ремень, Жемчужинка Любви, милая.

Леа пристроила подушку между своей головой и дверью и поморщилась.

— Что это за «Жемчужинка Любви»?

— Это только наше имечко... Она терпеть не может, когда я называю ее так, и обижается. Влюбленный подросток, да и только.

Ив обернулся:

— Это правда?

— Чушь, — буркнула Леа. — Она сама не знает, что несет, как всегда.

Ив включил обогрев на полную мощность и тронулся. По дороге он открыл термос с горячим кофе, налил в пластиковый стаканчик и протянул его дочери:

— На, выпей капельку, согреешься. Ну и холодина...

Абигэль взяла стаканчик и посмотрела на отца:

— Что происходит, папа? С ума сойти, до чего ты изменился. Похудел, выглядишь усталым.

— Все в порядке.

— Почему ты ушел в отставку?

— А почему ты спрашиваешь меня об этом сейчас?

— Потому что раньше не было возможности.

— Мне было пятьдесят четыре года. Мне осточертела таможня, все эти операции, засады. Бороться с наркоторговлей — это пытаться вычерпать океан ложкой. И однажды это тебе... — Он не договорил, проглотив обиду. — Короче, из-за этой проклятой работы я не видел, как ты росла, а теперь... не могу пробиться сквозь твою скорлупу. У меня не получается с тобой сблизиться.

Абигэль заметила, что его руки на руле слегка дрожат.

— Мне хорошо в моем рыбацком домике. Море рядом, я отдыхаю, живу, как живется. Меня это, знаешь ли, устраивает.

— И ты все бросил всего за несколько лет до пенсии?

— Посмотрим, сможешь ли ты продолжать работать психологом, когда доживешь до моих лет. Во всяком случае, надеюсь, ты поймешь раньше меня, что в жизни есть дела поинтереснее, чем выслушивать жалобы людей и воевать с ветряными мельницами. Работай не работай, а преступления и наркотрафик будут всегда.

— Но я, по крайней мере, заложу свой камешек в постройку. Я буду полезна и, может быть, спасу несколько жизней.

Взгляд Ива скользнул к зеркалу заднего вида, в направлении внучки.

— Она так на тебя похожа. Мне кажется, я вижу тебя, когда ты была маленькой. Та же внешность, тот же характер.

Глаза Абигэль погрустнели. Отец это заметил.

— В чем дело?

— В последние несколько месяцев я прошла уйму тестов, обследований. Я не хотела тебе говорить, пока ни в чем не уверена, но... происходит что-то серьезное...

— Объясни.

— Время идет, и мои самые давние воспоминания стираются целыми кусками. В воспоминаниях детства уже масса пробелов. Я еще хорошо помню себя в тринадцать-четырнадцать лет. Но раньше — все размыто.

— Боже мой...

— Мой невролог считает, что это может быть побочным действием пропидола при долгом приеме, но она в этом не уверена, подобных случаев не наблюдалось. Как будто каждая капля этого снадобья разрушает частицу моего мозга, разъедает нейроны, как кислота, и бесповоротно отключает воспоминания. Мы ищем выход. Но пока мне нужно это лекарство, иначе у меня случается десяток катаплексий на дню, а я не могу так жить. Это одна из причин, по которым я записываю мои воспоминания и сны. Так я веду дневник своей жизни. Заношу на бумагу уходящие дни. На потом, если станет хуже, понимаешь?

Печаль отразилась на лице отца. Он предпочитал держать все в себе и избегал слов. Поэтому она тоже замолчала и уставилась на дорогу, с таким страхом перед будущим, перед этой непредсказуемой болезнью, угнездившейся в ее мозгу. Что мы без памяти, без воспоминаний, без всех этих лиц и голосов, которые были в нашей жизни? Лишь точка на кривой времени? Цветок, который расцвел, но без запаха и цвета? Неужели в пятьдесят лет она не будет помнить себя прежнюю? Забудет всю юность Леа? Беременность, роды, первые дни рождения? Она смотрела на свет фар, сравнивая себя с этой дорогой, освещенной на тридцать метров. Темный асфальт, где след стирался в темноте, по мере того как машина двигалась вперед.

Сев за руль, отец закатал рукава, — несмотря ни на что, Абигэль помнила, что он делал так всегда, зимой и летом, и она заметила множество следов от уколов на его руках. Это не вязалось с его наружностью воителя. Она предпочла промолчать, но пообещала себе все выяснить попозже, уверенная, что этот уик-энд был лишь предлогом и он тоже намеревался сообщить им что-то важное.

6

Около половины четвертого они покинули маленький городок Эллемм в департаменте Нор. Кристаллики льда висели на кипарисах и поблескивали на дороге. Курс на восток. Сентер-Парк находился в Аттиньи, в четырехстах пятидесяти километрах. В эту ночь Абигэль хотела бодрствовать как можно дольше и не взяла с собой раствор пропидола. Это лекарство, прописываемое очень ограниченно, было оксибатом натрия,наркотиком, близким к гамма-гидроксибутирату, снадобью,хорошо известному в ночных кругах и ассоциирующемуся с насилием. На каждый прием Абигэль растворяла пять капель в стакане воды, ни одной больше, ни одной меньше. От пропидола она «улетала» примерно на четверть часа, а действие его продолжалось от четырех до пяти часов. Принимая его дважды за ночь, она спала крепким живительным сном, и, главное, катаплексии случались у нее редко, не чаще одного-двух раз в неделю. Оставалась неудержимая потребность в микросиестах, но и с этим она научилась справляться.

Немного погодя она ощутила, что звук мотора изменился. Они ехали уже не по автостраде. Ив щурил глаза, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть. После сырого дня клубился туман, но на этой дороге хотя бы не было гололеда.

— Нужно заправиться. Мы не проехали и двадцати километров, но я предпочел свернуть, потому что на автостраде ближайшая заправка в сорока километрах.

Абигэль взглянула на горящий сигнал: бензин кончался.

— Что? Мы проехали всего двадцать километров?

— Есть какой-то городишко в шести или семи километрах, там наверняка найдем открытую бензоколонку. Чертов туман. За одно это я ненавижу север.

В машине теперь было жарко, как в печке. Абигэль свернулась клубочком. Она сняла свои старые ботинки «Doc Martens», подобрала ноги под сиденье и, несмотря на ремень, стиснувший грудь, чувствовала себя хорошо, словно под пуховой периной. Сон давил ей на плечи.

Отец остановился на развилке перед треугольным желтым знаком «Дорожные работы». Мигала оранжевая лампочка, предлагая объезд. У Абигэль не было больше сил говорить — так хотелось спать.

— Город должен быть в четырех километрах, — сказал Ив. — Если ехать в объезд, не знаю, куда мы заедем.

— У тебя нет навигатора?

— Нет, терпеть не могу эти штуки. Ну и ладно. По ночам, я думаю, никто не работает.

Отец обогнул стоящий посреди дороги знак и свернул на пустынное шоссе, движение по которому было запрещено. Глаза Абигэль заморгали и широко раскрылись, когда она увидела нечто в свете фар. Это был сгорбленный силуэт, ростом с человека, с острыми ушами. Окутанный туманом.

— Тормози!

Ив резко ударил по тормозам. Потом наклонился к дочери:

— Что случилось?

Абигэль выскочила из машины в одних носках и посмотрела назад, морщась от ледяных заноз. Километровый столбик в красно-белую полоску торчал из травы на обочине, точно кельтская могила. На нем было написано «12». Ни следа странного силуэта. Голые деревья, растрескавшееся дорожное покрытие, мертвая тишина. Она обошла машину, не обнаружив ни малейшей вмятины, ни пятнышка крови. Ив вышел вслед за ней:

— Аби? Ты объяснишь мне?

— Ты ничего не видел? Никого?

— Нет.

Абигэль вернулась в машину и тяжело вздохнула, когда отец садился рядом.

— Можешь ехать.

Мотор фыркнул, и машина тронулась. Абигэль обернулась, чтобы убедиться, что с дочерью все в порядке, и удивилась, увидев, что Леа крепко спит. Она пристегнула ремень безопасности и услышала характерный щелчок, еще под впечатлением этой внезапной остановки.

— Я видела какое-то странное животное, как будто... лису, которая стояла на задних лапах. Это называется гипнагогической галлюцинацией. Вторжение образа из сна в реальность, если хочешь.

— Те самые новые симптомы, да? Вдобавок к слабеющей памяти? Черт побери, ты маешься своей нарколепсией с восьми лет. Почему же эта штука развилась у тебя двадцать пять лет спустя?

— Никто не знает, у моего невролога нет объяснения. Появление гипнагогических образов бывает у меня, к счастью, довольно редко. Когда я устала и засыпаю, они вдруг возникают передо мной. На днях я ехала в такси и испугалась, что шофер задавит женщину, катившую коляску. Он принял меня за сумасшедшую. Но сегодня в первый раз я видела какого-то монстра, то ли человека, то ли животное. Обычно это люди. Мужчины, женщины, кто в пижаме, кто в костюме с галстуком, переходящие дорогу.

— Как на некоторых твоих фотомонтажах?

— Да, точно...

Бывший таможенник ростом метр восемьдесят пять, с кирпично-красным лицом и огромными ручищами, который смотрит на вас, ничего не говоря... Абигэль захотелось оправдаться.

— Я не шизофреничка, папа, ясно? У других нарколептиков тоже бывают гипнагогические видения. Все хорошо. Ну относительно. Задним числом я сознаю, что эти образы и звуки — галлюцинации. Будь я на твоем месте сегодня ночью, я бы резко затормозила, потому что в тот момент, когда я вижу эти образы, я не сознаю, что засыпаю, и не могу знать, реальны они или нет. Я хочу сказать, кто-то, животное или человек, вполне мог бы перебегать перед нами дорогу. Ты понимаешь?

— Думаю, да. И это может случиться с тобой когда угодно? Днем, ночью?

— В основном ночью и когда я устала, как сейчас. Дело, над которым я работаю, вымотало меня. Можно быть нарколептичкой и валиться с ног от усталости. По коварству эта болезнь держит пальму первенства.

Лицо Ива оставалось серьезным, глаза смотрели на дорогу. Его дочь так намучилась в прошлом, пока не поняли, почему она так часто падает, не диагностировали нарколепсию и не нашли правильное лечение. Специалисты, центры сна, терапии... А ведь было еще непонимание людей, насмешливые взгляды одноклассников, когда она засыпала где угодно или падала наземь с застывшим взглядом, точно оглушенная рыба.

— Проклятая болезнь. Все это, должно быть, так тяжело. Черт побери, Абигэль, мне так жаль!

— Не надо...

Несмотря на недавнее происшествие, Абигэль широко зевнула, свинцовая тяжесть давила ей на затылок, кончики пальцев покалывало. Нарколепсия просыпалась, разливаясь в ней ядом. Молодая женщина не взяла с собой пропидол, но сон все равно решил ее похитить и пресек всякие попытки к сопротивлению.

— Через две минуты я усну, потому что мое тело так решило.

— Хочешь еще кофе?

— Я могу выпить цистерну, это ничего не изменит. Прости, папа, тебе придется проехать сколько-то километров одному.

Указатель бензина длинно пискнул.

— Если только бензин не кончится раньше, — добавила она. — Ты можешь пристегнуть ремень Леа, когда остановишься? Я заметила, что она его сняла. И не уверена, что продержусь до тех пор.

— Не беспокойся, все сделаю.

Абигэль пыталась держать глаза открытыми. За окном туман выползал из леса языками игуан. Вверху шелестели ветви, все дальше затягивая машину в бездну тьмы. Молодая женщина спросила себя, где они находятся и в каком направлении едет отец. Мозг ее работал теперь замедленно, словно укутанный в вату. Она видела только белые полосы, уносящиеся назад под седаном, дорожные знаки, предупреждающие о диких животных на дороге, и длинную прямую линию. Он, должно быть, поставил диск: его любимая песня California Dreamin’ заполнила салон. Абигэль столько раз ее слушала, что знала наизусть. И это тоже она, наверно, однажды забудет... I stopped into the church, I passed along the way4.

Звуки мелодии казались все более далекими, теряясь в лабиринтах подсознания. Ее веки весили тонны, глаза она открывала теперь урывками, пытаясь продержаться хотя бы до заправки, но змей нарколепсии уже разинул пасть, чтобы проглотить ее.

Она сфокусировала взгляд на тени метрах в двадцати впереди. В глухом лесу, на этой ремонтирующейся дороге, стояла машина. Ив быстро проехал мимо припаркованного на обочине фургона. На миг очнувшись, Абигэль посмотрела на черный «кангу» с погашенными фарами.

— Кажется, у этой машины проблема. Почему ты не остановился?

Ив не ответил, да Абигэль и не ждала ответа, будучи во власти большого змея. В своем оцепенении, в то время как все ее тело боролось со сном, она скорее угадала, чем увидела вырисовывающийся прямо впереди изгиб. Голоса певцов сливались в хор, музыка убаюкивала. Oh, California Dreamin’ (California Dreamin’).

Последнее, что увидела Абигэль, прежде чем рептилия сомкнула свои челюсти, были черные стволы, вздымающиеся на вираже, всего в нескольких метрах.

Столкновение было неизбежно.

4 Я остановился в церкви, я пошел вдоль дороги (англ.).

7

Абигэль Дюрнан проснулась внезапно и едва не вскрикнула.

Отъезд среди ночи, поиски бензина в глухом лесу, потом авария. Каждую деталь кошмара она помнила в точности. Надо было поскорее записать историю в тетрадь. Когда в глазах перестало мутиться, она различила белые стены, подвешенный под потолком телевизор, маленькое окошко рядом...

И сразу ощутила запах антисептиков.

Абигэль не понимала, почему она оказалась в больничной палате. Едва она привстала в постели, как дверь открылась и вошла женщина лет сорока в белом халате, с коротко подстриженными пепельными волосами.

— Здравствуйте, мадам Дюрнан, я доктор Летисия Либер. Сегодня суббота, шестое декабря две тысячи четырнадцатого года, одиннадцать часов пять минут. Вы в отделении травматологии больницы Роже-Салангро в Лилле.

— В... отделении травматологии?

— К нам поступает изрядная часть пострадавших в дорожных авариях. Как вы себя чувствуете?

— Хорошо, я... Как вы сказали? Пострадавшие в дорожных авариях?

Врач заглянула в листок, висевший в изножье кровати, и вернула его на место. Руки как кожа ящерицы, опущенные уголки губ, осунувшееся лицо слишком много работающего человека.

— Вы чудом уцелели. Кроме нескольких порезов от стекла на лице, легкой гипотермии и гематомы на груди, сканер не показал никаких внутренних повреждений. Мы также сделали рентген всего вашего скелета. В истории болезни записано, что у вас нарколепсия. Пришлось вычленить ваши старые переломы, пластины на правой и левой лучевых костях, протез колена, но мы не обнаружили ничего недавнего. Ваши кости и связки явно выдержали этот удар.

Абигэль провела руками по скулам, по лбу, ощутила повязки, боль от каждого нажатия на кожу. Она дотронулась до своего запястья: часов не было.

— А вот они разбились, — сказала врач. — Не работают, но мы можем их вам вернуть, если хотите.

Абигэль повернула голову к коридору, откуда доносились голоса, угадала силуэты за приоткрытой дверью.

— Моя дочь и мой отец... Где они?

Врач глубоко вздохнула:

— Они не выжили в аварии. Мне очень жаль.

Абигэль не понимала, что говорит ей эта женщина и что она сама делает в больнице. Да, она видела этот странный сон, но...

Босиком, в халате, она вскочила и прижала руку к пылающей груди. У двери она наткнулась на жандарма Фредерика Мандрие еще с одним коллегой в форме. Серые, свинцовые лица. Просто похоронные физиономии.

— Фредерик, что происходит? Где они?

Не дожидаясь ответа, она пробежала мимо них и понеслась по коридору, заглядывая в соседние палаты. Разбитые лица, мумии с ногами в лубках, знакомая песня. Ей казалось, будто она парит над полом, ее тело двигалось на автопилоте. Наверно, ей что-то ввели: демерол, кодеин, морфин...

— Папа? Леа?

Медсестра вежливо, но твердо загородила ей дорогу. Нет, решительно она ничего не понимала. Когда она обернулась, Фредерик обнял ее и крепко прижал к себе, ничего не говоря.

Желудок скрутило, все органы сорвались с цепи, но что-то мешало ей отдаться горю. Этот коридор, эти каталки, эти калеки, все, что ей говорили, не могло быть правдой, просто очередной кошмар, злое порождение ее рассудка во сне. Она высвободилась, в полузабытьи вернулась к кровати, села на матрас и уставилась на Фредерика.

— А... авария? Что... что случилось?

Жандарм в форме, который был с Фредериком Мандрие, подошел ближе. Он скользнул глазами по круглому шраму на ее шее — этот кружок притягивал взгляды, как магнит, — потом смущенно посмотрел на нее.

— Я капрал Бартели. Мы получили вызов в жандармерии Сент-Амана в 6:35 сегодня утром. Рабочие, производившие работы на закрытом участке шоссе Д151 сообщили о серьезной аварии на вираже в трехстах метрах от двенадцатого километрового столба. Пожарные и «скорая помощь» уже были на месте, аварийная бригада тоже вскоре прибыла. Машина, черный «вольво» с номером семьдесят шесть, судя по всему... — он помедлил, — врезалась в дерево, перевернулась и натолкнулась на другой ствол, дальше в лесу.

На этот раз Абигэль почувствовала, как прорвало шлюзы. Горячие слезы потекли по израненным щекам. Жандарм мялся. Он покосился на Фредерика, прежде чем продолжить.

— Вас нашли лежащей без сознания в куче листьев метрах в пяти от машины. Ваше лицо было в крови, но вы дышали и были немедленно доставлены в больницу.

— Мой отец... Моя дочь...

Фредерик подошел и принял эстафету. Голос его срывался от волнения.

— Информация дошла до меня, когда узнали имя водителя. Ив Дюрнан... Я помчался туда, Абигэль. И... я видел, что осталось от машины...

Он опустил голову, несколько секунд смотрел на свои ботинки, потом вновь обратился к молодой женщине:

— Ты хоть что-нибудь помнишь об аварии?

— Нет, нет...

— Аварийная бригада сейчас пытается восстановить обстоятельства драмы. Жандармы думают, что... что Ив вылетел через ветровое стекло; его тело лежало под деревом. Что до Леа, она... — глубокий вздох, — пролетела через всю машину с заднего сиденья. Машина была старая, без подушки безопасности. При ее состоянии ты не могла выйти сама после аварии. Пока никто не может понять, как ты оказалась снаружи, почти невредимой.

Казалось, будто он говорит азбукой Морзе. Звуки отдавались в голове Абигэль ударами молота.

— У тебя нет перелома черепа, только несколько порезов от стекла на лице. Тебе повезло, что ты не врезалась ни в какое препятствие и приземлилась на относительно мягкую почву.

— Повезло...

Абигэль скорчилась на кровати и сильно задрожала. Потом вдруг вскочила, пошатнулась и хотела выбежать в коридор, но на этот раз врач ее не пустил. В ответ на ее внезапную агрессивность и крики подоспевшая медсестра сделала ей укол в руку. Через несколько минут она видела лишь смутные силуэты, тени, мелькавшие в ее поле зрения, слышала чьи-то слова и не понимала их.

Леа... Папа... Оба погибли...

Когда она пришла в себя, свет сменился сумраком. В палате стояла влажная жара, как в джунглях, а на оконном стекле оседал иней. Лепестки льда раскрывались один за другим, точно проклятые цветы. Сколько раз всплывала она вот так, когда была моложе, в таких же палатах после нескончаемых хирургических операций? Ее память уже все забыла, но тело помнило.

Фредерик сидел рядом, свесив большие руки между колен. Его короткие темные волосы, обычно так хорошо причесанные, торчали во все стороны. Он о чем-то размышлял, скользя взглядом по линиям стыков между обоями. Абигэль привстала и несколько долгих секунд смотрела на него, ничего не говоря.

— Все это неправда, Фредерик. Скажи мне, что это неправда, что с ними ничего не случилось.

Жандарм встал и подошел к окну. Он мог смотреть на трупы, присутствовать при вскрытиях. Смерть во всей своей неприкрытости его не пугала. Но горе людей, эта бездонная пустота, разливающаяся в их глазах после драмы... этого он вынести не мог. Абигэль не была сегодня психологом. Не была ни матерью, ни дочерью. Лишь несчастной жертвой в мире, превратившемся в руины.

— Прокурор открыл следствие, его ведет Паскаль Пальмери из аварийной бригады Сент-Амана. Я хотел бы, чтобы ты ответила на несколько вопросов. Чтобы ты... помогла нам понять, что произошло. Это очень важно.

Она кивнула, не разжимая губ. Сердце ее было разбито, по образу и подобию ее костей.

— Итак, вы были на пути в Сентер-Парк. И оказались на этой дороге среди лесов, в зоне, где запрещено движение.