Земля надежды - Филиппа Грегори - E-Book

Земля надежды E-Book

Филиппа Грегори

0,0
6,49 €

Beschreibung

Сын знаменитого королевского садовника и наследник отцовского дела Джон Традескант-младший потерял горячо любимую жену и, оставив на руках отца двоих маленьких детей, отправился в плавание за океан. В далекой Виргинии он должен собрать коллекцию редкостей и заморских растений для садов английского монарха. Джон надеется обрести на американской земле покой, утешение и построить новый дом, куда он мог бы привезти сына и дочь. Он полон энтузиазма, не подозревая, какие тяжкие испытания и удивительные встречи готовит ему судьба на этом диком и прекрасном континенте. Представления просвещенного европейца об Америке оказались очень далекими от жестокой действительности... "Земля надежды" — вторая книга дилогии, посвященной семье Традескант.

Das E-Book können Sie in Legimi-Apps oder einer beliebigen App lesen, die das folgende Format unterstützen:

EPUB
MOBI

Seitenzahl: 1022

Bewertungen
0,0
0
0
0
0
0



Оглавление

Земля надежды
Выходные сведения
Зима 1638 года, в море
Весна 1638 года, Виргиния
Лето 1638 года, Лондон
Октябрь 1638 года
Зима 1639 года
1640 год
Весна 1641 года
Лето 1641 года
Лето 1641 года
Осень 1641 года
Весна 1642 года
Апрель 1642 года
Июль 1642 года
Август 1642 года
Октябрь 1642 года
Зима 1642/43 года, Виргиния
Апрель 1643 года
Май 1643 года
Весна 1643 года, Англия
Лето 1643 года, Виргиния
Лето 1643 года, Англия
Зима 1643 года, Виргиния
Весна 1644 года, Виргиния
Весна 1644 года, Англия
Апрель 1644 года, Виргиния
Лето 1644 года, Англия
Октябрь 1644 года, Англия
Зима 1644 года, Виргиния
Январь 1645 года, Англия
Апрель 1645 года, Англия
Лето 1645 года, Виргиния
Осень 1645 года, Англия
Осень 1645 года, Виргиния
Зима 1645 года, Англия
Зима 1646 года, Барбадос
Весна 1646 года, Лондон
Весна 1646 года
Лето 1646 года
Осень 1646 года
Весна 1647 года
Лето 1647 года
Осень 1647 года
Весна 1648 года
Апрель 1648 года, Отландский дворец
Лето 1648 года
Июль 1648 года
Осень 1648 года
Январь 1649 года
Суббота, 20 января 1649 года
Понедельник, 22 января 1649 года
Вторник, 23 января 1649 года
Среда, 24 января 1649 года
Четверг, 25 января 1649 года
Пятница, 26 января 1649 года
Суббота, 27 января 1649 года
Воскресенье, 28 января 1649 года
Вторник, 30 января 1649 года
Весна 1649 года
Лето 1649 года
Лето 1650 года
Осень 1650 года
Весна 1651 года
Лето 1651 года
Осень 1651 года
Зима 1651 года
Осень 1652 года
Весна 1653 года
Зима 1654 года
Весна 1654 года
1655 год
Март 1656 года
Апрель 1656 года
Лето 1657 года
Лето 1657 года
Осень 1658 года
Весна 1659 года
Лето 1659 года
Осень 1659 года
Весна 1660 года
Лето 1660 года
Осень 1660 года
Зима 1660 года

Philippa Gregory

Originally published in the English language by HarperCollins Publishers Ltd. under the title:

VIRGIN EARTH

Copyright © Philippa Gregory Ltd 1999

All rights reserved

Перевод с английского Наталии Наказнюк

Серийное оформление и иллюстрация на обложкеСергея Шикина

Грегори Ф.

Земля надежды : роман / Филиппа Грегори ; пер. с англ. Н. Наказнюк. — СПб. : Азбука, Азбука-Аттикус, 2018.

ISBN 978-5-389-15819-1

16+

Сын знаменитого королевского садовника и наследник отцовского дела Джон Традескант-младший потерял горячо любимую жену и, оставив на руках отца двоих маленьких детей, отправился в плавание за океан. В далекой Виргинии он должен собрать коллекцию редкостей и заморских растений для садов английского монарха. Джон надеется обрести на американской земле покой, утешение и построить новый дом, куда он мог бы привезти сына и дочь. Он полон энтузиазма, не подозревая, какие тяжкие испытания и удивительные встречи готовит ему судьба на этом диком и прекрасном континенте. Представления просвещенного европейца об Америке оказались очень далекими от жестокой действительности...

«Земля надежды» — вторая книга дилогии, посвященной семье Традескант.

© Н. И. Наказнюк, перевод, 2010

© Издание на русском языке,оформление.ООО «Издательская Группа„Азбука-Аттикус“», 2018Издательство АЗБУКА®

Посвящается Энтони

Зима 1638 года, в море

Его разбудили звуки движущегося корабля — поскрипывание шпангоутов, ноющие вздохи полных парусов, внезапный треск блоков от рифления, резкие команды и грохот сапог по палубе прямо над головой. Море постоянно атаковало крошечное по сравнению с ним судно ударами волн в нос. Корабль со стоном взбирался на одну волну, потом неуклюже переваливался с борта на борт и встречал удар следующего вала...

Шесть долгих недель Джей засыпал и просыпался под это непрерывное назойливое грохотанье, и теперь оно казалось ему знакомым и успокаивающим. Эти звуки означали: маленький кораблик храбро идет вперед, через ужасающие пространства ветра и воды, все вперед на запад, не теряя веры в то, что где-то там впереди должна быть новая земля.

Иногда Джей воображал себе путь корабля с высоты птичьего полета, так, как его могла бы видеть чайка. И тогда ему рисовалась бесконечная пустыня моря, а на ней хрупкое суденышко, в сумерках зажигающее огни и доверчиво идущее вперед, туда, где они в последний раз видели солнце.

Он отправился в путь, пережив глубокое горе. Он бежал от этого горя.

Он все еще видел во сне жену, и эти сны были яркими, радостными, поразительно реальными. Ему постоянно снилось: она пришла к нему на корабль и, смеясь, жалуется, что не было никакой особой нужды пускаться ему в плавание, не нужно было ему убегать в Виргинию одному, потому что — посмотри! — вот же она, здесь, на борту. А все, что случилось, было просто игрой — чума, долгие дни умирания, искаженное горем мертвенно-бледное лицо их дочери, — все это было майской забавой, а теперь Джейн снова здорова и сильна. Когда же они отправятся домой?

Но потом ужасающий шум и треск корабля будили его, Джей накрывался с головой отсыревшим одеялом и пытался цепляться за свой сон, в котором была Джейн и в котором он был уверен: она жива и все хорошо.

Это ему не удавалось. Ему приходилось признать суровую правду. Джейн была мертва, его предприятие наполовину обанкротилось, его отец цеплялся за дом, садовый питомник и коллекцию редкостей благодаря старому доброму союзу удачи и любви друзей. А Джей играл роль избалованного сына — сбежал, называя свой поступок смелым шагом, шансом на то, чтобы снова разбогатеть. Зная, что это всего лишь побег.

На первый взгляд это был не тот побег, который мог вызвать зависть. Дом в Ламбете был прекрасен, стоял на собственных двадцати акрах сада-питомника и был знаменит во всем мире своей коллекцией редкостей.

Отец Джея Джон Традескант назвал дом Ковчегом и поклялся, что, какие бы бури и шторма ни потрясали страну, которую король, церковь и парламент пытались вести в разных, и зачастую прямо противоположных, направлениях, в этом доме семья будет в безопасности.

Там было с полдюжины спален, большой зал для редкостей, столовая, гостиная и кухня. Маленькому сыну Джонни предстояло все это унаследовать, и его старшая сестричка Фрэнсис уже сейчас умела настоять на собственных правах. И все эти богатства Джей променял на одноместную койку в пять футов четыре дюйма длиной, встроенную в сырую стенку корабля.

Там не было места, чтобы сесть. Его еле хватало, чтобы повернуться. Ему приходилось лежать на спине, глядя на обшивку койки и чувствуя мощное движение волн, попеременно то поднимавших, то опускавших корабль как простую дощечку, которую швыряет океан. Джей чувствовал, как справа от него, сразу за наружной обшивкой корабля, волны плещут о борт, и слышал шепот журчащей воды.

Слева располагалась дверца из реек, за которую он отдал дополнительную плату и которая обеспечивала хоть какое-то крошечное пространство и уединенность. Другие эмигранты, более бедные, спали вповалку бок о бок, как животные в хлеву, на полу твиндека. Их загрузили в центральную часть корабля, словно багаж, жилые помещения команды располагались на корме, а крошечная каюта капитана, камбуз и каюта кока — в одном помещении на носу.

Капитан не позволял пассажирам появляться на верхней палубе, за исключением кратчайших, скупо отмеряемых промежутков времени при хорошей погоде. Команда, выходя на вахту, спотыкалась о пассажиров, а когда матросы возвращались к гамакам на корме, в которых спали попеременно, оттуда на пассажиров лилась вода. Эмигранты все время путались у команды под ногами, их постоянно проклинали, они были ничтожнее простого груза.

Свертки и ящики хаотично громоздились между владельцами. Но по мере того, как дни складывались в недели, семьи помаленьку устраивали себе собственное маленькое гнездышко и даже делали себе койки из клеток с цыплятами и мешков с одеждой. Вонь стояла ужасающая. На все про все предоставлялось два ведра — одно с водой для умывания, второе для нужды. Грязное ведро опрокидывали за борт по строгому расписанию. Капитан не позволял делать это чаще раза в день. Когда Джей, согласно очереди, нес наполненное до краев ведро к борту, его всякий раз мутило.

Питьевой воды едва хватало, она была теплой и отдавала бочкой. Еды тоже было в обрез. Комковатая каша на завтрак, то же самое на обед, вечером — сухарь и кусочек залежавшегося сыра.

Все это путешествие было бы просто кошмаром, если бы путешественников не поддерживала надежда. Все они были азартными игроками, горсткой семей, поставивших все на удачу в земле, которую они никогда не видели, опасности и возможности которой они едва ли могли себе представить. Джею казалось, что более бесшабашных, порывистых, отчаянно храбрых людей он никогда не встречал. И он не знал, бояться ли их, как сумасшедших, или восхищаться ими, как героями.

Удача была на их стороне. После семидесяти дней в море, когда становилось все жарче и жарче, когда дети плакали и кричали, просили пить и подышать свежим воздухом, путешественники увидели Барбадос. Корабль зашел в порт, и пассажиры провели там блаженную неделю отдыха, пока капитан продавал английские товары и брал на борт ром и сахар, провиант и питьевую воду. Людям разрешили сойти на берег. Там они могли обменять свои пожитки на съестные припасы и впервые за два месяца поесть свежих фруктов.

Когда корабль был готов продолжить плавание, не все смогли вынести возвращение к добровольному заключению. Кое-кто из эмигрантов покинул судно. Но большинство из них, стиснув зубы, решились завершить путь. Мрачный Джей был среди них. Прошло еще сорок дней, прежде чем матрос откинул люк и заорал: «Готовьтесь! Мы видим землю!»

Но даже тогда пассажирам не позволили подняться на палубу. Джей и прочие обитатели трюма собрались вместе, умоляюще глядя вверх на открытый люк. Матрос разразился недобрым смехом.

— Ждите внизу, — сказал он. — Наверху места всем не хватит!

Вечерело. Джей, привыкший к спертой вони твиндека, уловил в воздухе новый, свежий запах — запах сырой земли. И этот аромат внезапно, мучительно резко напомнил ему о саде в Ламбете после дождя, когда пахнет свежей мокрой листвой.

— Земля, — выговорила стоявшая с ним рядом женщина, и голос ее был полон благоговения. — Земля. Новая земля. Наша новая земля.

По топоту на палубе и командам, что выкрикивали наверху, Джей догадался, что спускают паруса.

Волны перестали качать корабль вверх и вниз. Вместо этого в борта торопливо и настойчиво зашлепали волны речного прилива. Затем послышались приветственные выкрики и ответы моряков, потом толчок, когда корабль мягко ткнулся в причал. И вот судно за швартовы подтянули к берегу, и оно замерло. Это было странное ощущение...

— Хвала Господу, — пробормотал Джей.

— Аминь, — выдохнула стоявшая рядом женщина.

Одинокие женщины на борту, надеявшиеся найти на новой земле не только золото, но и мужей, прихорашивались и надевали чистые чепцы, сбереженные как раз для этого момента. Тех детей, которые не ослабли от болезней, невозможно было удержать. Они прыгали и скакали по мешкам, корзинам и бочкам. Как только они спотыкались и останавливались на мгновение, их тут же шлепали всех подряд. Мужья и жены обменивались тревожными или обнадеживающими взглядами.

Джея удивлял холод, царивший в его сердце. Он не чувствовал ни облегчения оттого, что путешествие подошло к концу, ни волнения при мысли о новой стране, новой земле — Новом Свете. Тогда он понял, что втайне надеялся: корабль пойдет ко дну и утащит его за собой, вместе с печалью, туда, вниз, под воду, к Джейн. Но при мысли о своем грешном себялюбии Джей встряхнул головой, не желая из-за своего горя зла всем путешественникам.

Наконец у открытого люка появился матрос.

— Выходите! — позвал он. — Добро пожаловать в рай.

Наступило минутное замешательство, а потом все ринулись к узкому деревянному трапу. Первые эмигранты ступили на палубу, и Джей последовал за остальными.

Был вечер. Таких красок на небе Джей никогда раньше не видел.

Полосы розовато-лиловых бледных оттенков дымкой стелились над огромной рекой, переливавшейся розовым, голубым и пурпурным.

Река была неподвижна, точно потускневшее серебряное зеркало. Когда Джей посмотрел на нее, она вдруг потемнела и взволновалась, а когда неисчислимый косяк рыб пронесся мимо, снова затихла. Такой обширной водной глади Джей никогда не видел, разве что за исключением самого моря. Позади корабля темной тенью деревьев смутно проступал южный берег. Повсюду простиралась ровная гладь воды, а когда Джей смотрел вглубь материка, ему казалось, что река раскинулась вширь и вдаль, сопротивляясь сужающимся берегам, невозможно широкая, невозможно роскошная, невозможно прекрасная.

Джей взглянул в направлении суши.

Эмигранты торопливо сходили на берег. Уже образовалась цепочка, по которой вещи перебрасывались от одного человека к другому, и в конце их небрежно швыряли на причал. Половина Джеймстауна вышла встречать корабль. То и дело слышались вопросы о новостях из Англии, кто-то обращался к капитану по поводу выполненных поручений, оплаченных счетов.

И наконец через толпу встречающих, отворачиваясь от колонистов, будто он презирал их, пробился губернатор сэр Джон Харви, величественно потрепанный, в старом мундире, украшенном по такому торжественному случаю поношенным золотым кружевом.

Со своего места Джей мог видеть стены старого форта, все еще укомплектованного войсками, с пушками наготове. Но городские дома уже расползлись за пределы его узких границ, и форт служил лишь исходной точкой того, что в Англии было бы небольшим торговым городом.

Самые красивые, самые большие дома были выстроены из камня в ряд, в стиле, который не посрамил бы и Лондон. А позади в сторонке лепились самые разнообразные сооружения — от каркасных недостроенных зданий до небольших глинобитных лачуг. Стены в основном были из необработанных, грубо распиленных досок, которые перекрывали одна другую по краю, а крыши — из прохудившихся соломенных циновок.

Садов не было — это Джей увидел сразу. Но везде, на каждом клочке земли, в каждом углу, даже вдоль дорог, росли высокие несуразные растения с листьями широкими и плоскими, как у тюльпанов.

— Это что за растение? — спросил Джей у человека, подтаскивавшего сходни для встречи вновь прибывших.

Тот едва взглянул на него через плечо.

— Табак, — сказал он. — Скоро вы научитесь узнавать его.

Джей кивнул. Он видел табак и раньше, но никак не думал, что здесь его будут выращивать, исключая все прочие растения, прямо на улицах нового города.

Джей подхватил свой мешок и сошел по сходням на заполненный толпой причал:

— Есть здесь гостиница?

— Дюжина, — ответила женщина. — Но только если у вас есть золото или табак в уплату.

— Я могу заплатить, — решительно сказал Джей. — Я прибыл с полномочиями от короля Англии.

Она посмотрела в сторону, будто его патент не произвел на нее большого впечатления.

— Тогда вам лучше всего переговорить с губернатором, — она кивнула на человека, повернувшегося к ним широкой спиной, — если он снизойдет до разговора с вами.

Джей перебросил мешок на другое плечо и шагнул к человеку.

— Сэр Джон? — спросил он. — Позвольте представиться. Меня зовут Джон Традескант-младший, я садовник короля. Он повелел мне собрать коллекцию редких растений и прочих диковинных и редких предметов. Вот его письмо.

Джей поклонился и предъявил патент с королевской печатью.

Сэр Джон не взял его. В ответ он просто кивнул:

— Ваш титул?

— Эсквайр, — сказал Джей, все еще испытывая стыд из-за ложного утверждения, что является джентльменом, хотя на самом деле был не более чем сыном рабочего человека и внуком совсем простого работяги.

Губернатор повернулся и протянул руку, вернее, два пальца. Джей пожал их.

— Навестите меня завтра, — сказал губернатор. — Сейчас я должен забрать у капитана свои письма и кое-какие счета. Зайдите завтра, у меня будет время принять вас.

— Значит, мне пока поселиться в гостинице? — неуверенно спросил Джей.

Губернатор уже повернулся к нему спиной:

— Так и сделайте. Люди здесь чрезвычайно гостеприимны.

Джей подождал — вдруг ему предложат что-нибудь еще, — но губернатор уже двинулся прочь. Джею ничего не оставалось, как взять один из своих мешков, более тяжелый, так и валявшийся на причале, и устало потащиться вверх по холму, мимо выпуклых стен форта, к маленькому городку.

Первую гостиницу он обнаружил по навязчивому запаху выдохшегося эля. Когда он остановился у входа, послышался громкий лай большой собаки и визгливый голос, приказавший ей замолчать. Джей легонько постучался и вошел.

Внутри было темно. Табачный дым висел в воздухе настолько густо, что непривычному новичку было почти невозможно дышать. Глаза у Джея защипало, а горло перехватило.

— Добрый день, — из глубины помещения неожиданно послышался женский голос.

Джей сморгнул слезы и рассмотрел ее получше — женщина приблизительно пятидесяти лет, с задубелой кожей и жестким взглядом человека, который привык бороться за выживание. На ногах у нее были грубые деревянные сабо. Домотканая юбка, подоткнутая, чтобы не мешала; мужская рубаха, некогда принадлежавшая тому, кто был вдвое крупнее нынешней владелицы; шаль, туго обернутая вокруг плеч.

— Я только что прибыл из Лондона. Мне нужна комната на одну ночь.

— Целую комнату вам не получить, у нас тут не Уайтхолл.

— Что ж, — вежливо согласился Джей. — Могу я разделить комнату с кем-нибудь?

— Кровать, и будь счастлив!

— Очень хорошо, — сказал Джей. — А что-нибудь поесть? И выпить?

Она кивнула:

— Платишь золотом? Или табаком?

— Где же мне взять табак?! — гаркнул Джей, его раздражение внезапно выплеснулось наружу. — Мы причалили пять минут тому назад.

Она улыбнулась, как будто была довольна тем, что он клюнул на наживку.

— Откуда мне знать? — спросила она. — Может, у тебя хватило мозгов поинтересоваться в Лондоне, как тут дела делаются. Может, у тебя хватило ума купить маленько табака на причале, ты же видел, что сегодня там торгуют все плантаторы колонии. Может, ты сам плантатор, возвращающийся назад, к своим богатым полям. Откуда мне знать?

— Я не плантатор, и никто не сказал мне, что в Виргинию нужно везти табак, — сказал Джей. — Но я устал, хочу есть и пить. И помыться тоже хотелось бы. Когда будет готов мой обед?

Женщина тут же прекратила поддразнивать его.

— Можешь помыться у колонки во дворе, — сказала она. — Эту воду не пей. Колодец мелкий, и вода плохая. Спать будешь на чердаке вместе с остальными. Тюфяк будешь делить с моим сыном или с тем, кто следующим войдет в эту дверь. Обед будет готов сразу, как только я его приготовлю, и это случится тем раньше, чем быстрее я им займусь.

Она повернулась спиной к Джею и помешала что-то в горшке, висящем над очагом. Потом подошла к бочонку в углу и протянула Джею кружку эля.

— Вот, — сказала она. — Четыре кружки за пенни. Внесу в счет.

— Не сомневаюсь, — тихо проговорил Джей.

И отправился во двор, чтобы умыться.

Ей не нужно было предупреждать его о том, что воду пить нельзя. Она вытекала из колонки противной коричневой струей и отвратительно воняла. И все равно это было лучше, чем морская вода.

Джей разделся и вымылся целиком, потом натянул штаны, сел на кучу напиленных дров и побрился, трогая лицо пальцами, проверяя ход бритвы.

Земля все еще неприятно покачивалась под ногами, как будто он был на борту корабля. Но он знал, что его отец чувствовал то же самое, когда сходил на берег на Ре или в России, после долгого путешествия по Северному морю.

На мгновение Джей вспомнил отца, дом и детей. Его на миг посетила сладчайшая иллюзия, что Джейн тоже там, заботится о них и ждет его возвращения. И то, что она там и ждет его, казалось гораздо более естественным и правильным, нежели то, что она мертва и он никогда больше не увидит ее. Этот секундный самообман был сильнее реальности, и Джею пришлось напомнить себе об оранжерее и тюфяке на полу, о решимости жены умереть в полном одиночестве, чтобы не заразить его и детей. От этих мыслей он ощутил горестную дурноту, обхватил голову руками и застыл, пока его не накрыли прохладные сумерки Виргинии.

Он понял, что приплыл в новый мир, на новую землю, но весь этот долгий путь с ним проделало и его трехлетнее горе.

Весна 1638 года, Виргиния

Джей открыл глаза и вместо чисто выбеленных стен и потолка дома в Ламбете увидел прямо над головой соломенную крышу. Под ним были голые доски, а рядом какой-то парень спал на тюфяке крепким сном.

К Джею медленно возвращалось восприятие действительности — тянуло невнятным, водянистым запахом еды с кухни, ломило тело от лежания на твердом полу, чесалась кожа от свежих блошиных укусов. Он осторожно сел, голова пошла кругом. Казалось, массивный деревянный пол чердака встал дыбом.

— Пошевеливайтесь там, или все остынет! — послышался крик хозяйки.

В одно мгновение парень, ее сын, приподнялся, соскользнул с тюфяка и слетел по лестнице вниз, на кухню. Джей натянул сапоги, разгладил на себе штаны, набросил жилет на грязную рубаху и последовал за ним.

Женщина разливала в четыре деревянные миски бледно-желтую смесь из котелка, подвешенного над еле теплившимся огнем. Она швырнула миски на стол и склонила голову над сложенными мозолистыми ладонями в короткой молитве. Еще один постоялец, проведший ночь на полу перед очагом, пододвинул свой стул, вынул собственную ложку и начал с удовольствием есть.

— Что это? — осторожно спросил Джей.

— Каша из индейского зерна, — ответила она.

— Придется вам к нему привыкнуть, — сказал мужчина. — Мы практически только его и едим.

Джей улыбнулся:

— Я и не ожидал молока с медом.

— А многие именно этого и ожидают, — буркнула женщина. — Так и умирают, все еще надеясь на это.

Наступило короткое молчание.

— Вы сюда на разведку? — спросил мужчина.

— Нет, — сказал Джей. — Я садовник, коллекционер. Я приехал собирать растения. По повелению самого короля Карла.

Он остановился, не зная, стоит ли рассказывать о великолепном саде в Ламбете и о репутации отца, величайшего садовода всех времен, советника герцога Бекингемского, одного из величайших собирателей редкостей в мире. Он посмотрел на морщинистое, ожесточенное лицо женщины и решил, что лучше ничего не говорить.

Мужчина кивнул.

— Вы увидите короля, когда вернетесь домой? Если вернетесь, — добавил он.

Джей тоже кивнул и положил в рот ложку каши. Каша была пресная, разваренная до пастообразного состояния.

— Да, я работаю для него в садах Отландса, — сказал он.

— Хорошо, тогда скажите ему, что мы больше не можем иметь дело с этим губернатором, — напрямик заявил мужчина. — Скажите ему, что мы не желаем больше иметь дело с ним и что это факт. У нас тут хватает забот помимо этого жирного старого дурака из Англии, которого нам навязали. Нам нужна генеральная ассамблея, где у каждого плантатора будет свой голос. Нам нужны гарантии наших прав.

— В Англии за такие речи и в тюрьму можно угодить, — мягко заметил Джей.

— Вот поэтому я и не в Англии, — коротко возразил мужчина. — И я не хочу жить так, как будто я все еще там. А вот о нашем губернаторе так нельзя сказать. Он все еще считает, что должен жить, словно лорд, в доме со слугами, причем на земле, куда мужчины и женщины приехали, чтобы быть свободными.

— Я ему не советник, — сказал Джей. — Когда я вижу короля — если так случается, — я разговариваю с ним только о растениях и о его саде.

Мужчина мотнул головой:

— Кто же тогда его нынешний советник?

Джей задумался на мгновение. Все это казалось таким далеким и таким неинтересным в этой новой стране.

— Королева, — сказал он. — И архиепископ Лауд.

Мужчина скорчил гримасу, повернулся, чтобы сплюнуть, но остановился, когда заметил свирепый взгляд хозяйки.

— Прошу прощения. Значит, он так и не созвал парламент?

Джей отрицательно покачал головой:

— Он надеется, что справится и один.

— Я слышал, что он на полпути к католичеству.

— Об этом ничего не знаю.

— Я слышал, он забрал в свои руки все сборы податей и налогов. Ему не нужен парламент, голосующий по налогам. Говорят, он разрешает своей жене-католичке открыто молиться и что в стране есть мужчины и женщины, которые криком кричат и требуют перемен, — четко и ясно перечислил постоялец.

Джон только моргнул, услышав столь точное и ехидное описание:

— А я-то думал, что здесь, в Виргинии, все роялисты.

— Не все, — холодно улыбнулся мужчина.

— А где вы собираетесь искать свои растения? — прервала их женщина. — Здесь вдоль реки выращивают только табак.

— Но ведь наверняка и другие культуры тоже сажают?

Она покачала головой:

— Мы держим скот, вернее, скот держится возле нас. Но когда рыба выпрыгивает из реки, а животных в лесу предостаточно, нет смысла заниматься чем-то еще, помимо охоты и рыболовства. Кроме того, мы можем покупать все, что нам нужно, у индейцев. Они занимаются вместо нас сельским хозяйством. А мы тут все живем как сквайры.

— Я думал, что попутешествую здесь, — сказал Джей. — Возьму лошадь и поезжу по стране, посмотрю, что смогу найти.

Они оба взглянули на него и грубо расхохотались ему в лицо.

— «Возьму лошадь»! — воскликнула женщина. — Да тут на всю плантацию едва ли с полдюжины лошадей наберется. Можете уж сразу просить карету, запряженную четверкой.

Джей сдержался:

— Вижу, мне тут многому придется учиться.

Хозяйка гостиницы встала из-за стола и подошла к очагу.

— Что-то темно по утрам, — раздраженно бросила она.

Женщина нагнулась к огню и зажгла то, что выглядело как тонкая лучина для растопки. К удивлению Джея, самый кончик лучины загорелся ярким прозрачным пламенем, как будто там был специальный фитиль. Хозяйка поставила лучину в маленький подсвечник, стоявший на каменном очаге, и направилась к столу.

— Что это?

Она обернулась без всякого интереса:

— Мы называем это свечным деревом. Я закупаю запас на зиму у индейцев каждую осень.

— А что за древесина?

— Свечное дерево, — нетерпеливо ответила она.

— Но с какого дерева?

Она посмотрела на него, и на лице ее четко читалось, что глупо спрашивать о таких вещах, которые никого больше не интересуют.

— Откуда мне знать? Я плачу индейцам, и они мне привозят. Вы что, думаете, я сама иду в лес и собираю там для себя свечное дерево? Вы что, думаете, я делаю ложки для себя из ложечного дерева? А сахар — из сахарного дерева и мыло — из мыльных ягод?

— Свечное дерево? Ложечное дерево?

На какое-то время Джеем завладела дикая фантазия: он представил себе дерево, на котором растут свечи, дерево с растущими ложками и куст с мылом.

— Вы что, дурака из меня делаете?

— Не больше, чем вы есть. Как мне еще назвать это дерево, если у него такое название?

— Знаете, кого нужно спросить? — Мужчина умиротворяюще отодвинул пустую миску, вынул трубку и набил ее ароматными золотистыми табачными листьями. — Индейца, дикаря. Просто пойти с индейцем в лес, поехать в каноэ вверх и вниз по реке, и он покажет вам все, что вас интересует.

— Неужели плантаторы этого не знают? — спросил Джей.

Он испугался при мысли о путешествии с индейцем. В Лондоне слишком много говорили о вооруженных людях с коричневой кожей, которые могут прокрасться в ваш дом, пока вы спите, и перерезать вам горло каменным ножом.

Женщина откашлялась и сплюнула в очаг.

— Да они вряд ли знают, как и что растет! — сказала она. — Всему, что им известно, они научились у индейцев. Если вы хотите знать, как выглядит мыльное дерево, нужно спросить индейца. Цивилизованные люди интересуются только золотом и табаком.

— А как мне найти индейца-проводника? — спросил Джей.

На секунду он ощутил себя беспомощным, точно ребенок, и подумал о путешествиях отца — в Россию, на Средиземное море, по Европе. Он никогда не спрашивал отца, испытывал ли тот страх или чувство еще хуже страха — растерянность хнычущего ребенка, оставшегося без друзей в чужой стране.

— Где найти хорошего индейца?

— Хороших индейцев не бывает, — отрезала женщина.

— Тихо, тихо! — спокойно сказал постоялец и обратился к Джею: — Если вы служите королю, значит у вас должны быть какие-то бумаги, какой-то надежный пропуск, что-то в этом роде.

Джей нащупал под рубахой драгоценный королевский приказ, завернутый в непромокаемую кожу:

— Конечно.

— Тогда лучше всего обратиться к губернатору, — предложил мужчина. — Если вы прибыли от короля и у вас есть влияние при дворе, губернатор найдет для вас время. Видит бог, для честных тружеников, пытающихся заработать здесь себе на жизнь, у него времени нет.

— При нем есть двор? — спросил Джей.

— Постучите в дверь, — нетерпеливо сказала женщина. — Двор, как же! Да он может считать себя везунчиком, если у него есть служанка, которая откроет дверь вместо него.

Джей встал из-за стола:

— Где мне найти его дом?

— Ниже по Бэк-роуд, — сказал мужчина. — Я прогуляюсь туда вместе с вами.

— Мне сначала нужно помыться, — нервно сказал Джей. — И взять шляпу и плащ.

Женщина пренебрежительно фыркнула.

— А может, еще накраситься и попудриться? — сказала она.

Мужчина улыбнулся:

— Я подожду вас снаружи.

Он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

На чердаке не было ни таза, ни кувшина, ни зеркала. Все, что доставляли из Англии, пользовалось в новой колонии большим спросом. Самые обычные вещи, которые Джей в Англии принимал как должное, здесь были редкой роскошью. Джей умылся под колонкой во дворе, вздрагивая под ледяными брызгами и бессознательно крепко сжимая губы, боясь, что омерзительная жидкость попадет в рот.

Его сотоварищ ждал перед домом, в тени дерева, прихлебывая пиво из кружки. Солнце отражалось от слепящей пыли вокруг него. Он увидел Джея, кивнул и медленно поднялся на ноги.

— Не спешите, — посоветовал он. — От спешки в этом климате можно и помереть.

Он пошел впереди по тропинке, что бежала между домами. Она была не грязнее, чем какая-нибудь проселочная дорога в Лондоне,но почему-то идти было трудно, наверное из-за палящего солнца, чей яркий свет слепил Джея и заставлял его щуриться. Повсюду, на каждом углу, в пыли кудахтали куры, суматошно разбегаясь в стороны от шагающих людей. И так же повсюду, в каждом саду и в каждой канаве, торчали неуклюжие стебли и хлопающие листья табака.

Когда Джей все-таки добился, чтобы его впустили в небольшой каменный дом, губернатор всего-навсего повторил совет, данный хозяйкой гостиницы.

— Я напишу письмо, — лениво сказал он. — Вы будете путешествовать от плантации к плантации, и плантаторы будут оказывать вам гостеприимство, если вы именно этого хотите. Трудностей с этим не будет. Большинство людей, которых вы здесь встретите, будут рады увидеть новое лицо и пообщаться с новым человеком.

— Но как я узнаю, куда ехать? — спросил Джей.

Он боялся, что голос его звучит слишком робко и что вообще он похож на дурака.

Губернатор пожал плечами.

— Значит, нужно найти себе слугу-индейца, — сказал он. — Чтобы греб на каноэ. Чтобы разбил лагерь, если негде будет заночевать. Или можете остаться здесь, в Джеймстауне, — скажете детям, что вам нужны цветы из леса. Полагаю, они вам тут же притащат кое-что.

Джей покачал головой.

— Мне нужно видеть растения на том месте, где они растут, — сказал он. — Посмотреть не только на цветы, но на растение целиком. Мне нужны корешки и плоды, и я хочу сам собрать их. Мне нужно изучить среду их обитания.

Губернатор, не заинтересовавшись предметом разговора, кивнул и позвонил в серебряный колокольчик. Послышались торопливые шаги слуги, пересекавшего небольшой холл, затем скрип плохо навешенной двери.

— Отведи господина Традесканта к господину Джозефу, — приказал губернатор и повернулся к Джею. — Он судья в Джеймстауне. Частенько сажает индейцев в колодки или в тюрьму. Он знает хотя бы парочку имен. А может и из тюрьмы кого-нибудь выпустить, чтобы пошел с вами проводником.

— Я, конечно, не знаю, как у вас здесь принято, — неловко сказал Джей. — Но я бы предпочел проводника из законопослушных...

Губернатор рассмеялся.

— Да они все мошенники и преступники, — просто сказал он. — Все язычники. И если вы соберетесь идти в лес с кем-нибудь из них, знайте, что жизнь ваша в ваших собственных руках. Если бы я мог, я бы всех их выгнал за Голубые горы и прямиком в западное море. Вот прямо туда — за те дальние горы — назад в Индию.

Джей моргнул, но губернатор вскочил на ноги в порыве энтузиазма:

— Мой план заключается в следующем: мы должны обработать всю землю между двумя реками, от Джеймса до Потомака, потом построить высокий забор и выгнать их всех за ограду, изгнать их из рая, будто мы архангелы с пылающими мечами. Пусть отправляются вместе со своими грехами еще куда-нибудь. Не будет для нас здесь мира, пока мы не станем безусловными владельцами всей земли, на сколько видит глаз.

Он помолчал.

— Выбирайте, господин Традескант. Единственные, кто знает все о растениях и деревьях в Виргинии, — это индейцы. Но они же могут и горло вам перерезать, как только вы окажетесь с ними в лесу. Оставайтесь здесь, в городе, в безопасности, и отправляйтесь домой с пустыми руками. Или рискните. Мне, в сущности, абсолютно безразлично, что вы выберете. Если вы окажетесь в лесу с индейцами, я не смогу прийти к вам на выручку, что бы ни приказывал мне король и какие бы пропуска ни лежали у вас в кармане.

Джей колебался.

Времени в его распоряжении было как раз достаточно, чтобы оценить иронию ситуации. Когда в море он думал, что может умереть во время путешествия, то приветствовал мысль о смерти как о единственном средстве избавления от горя. Но теперь, когда он в ужасе подумал о насильственной смерти в незнакомых лесах от руки кровожадных язычников, его положение предстало перед ним совершенно в ином свете.

— Я поговорю с этим господином Джозефом, — выговорил он наконец. — Посмотрю, что он мне посоветует.

— Как хотите, — все так же лениво промолвил губернатор. — Надеюсь, вам понравится ваше пребывание в Виргинии. Пожалуйста, когда вернетесь домой, передайте его величеству, что я сделал все возможное, чтобы помочь вам. Если вернетесь.

— Благодарю вас, — ровным голосом ответил Джей, поклонился и вышел из комнаты.

До дома господина Джозефа было всего-то несколько шагов, однако служанка не пошла провожать гостя, пока не накинула на плечи шаль и не надела на голову шляпу с широкими полями.

— На улице прохладно, — запротестовал Джей. — И солнце еще не высоко.

Она бросила на него быстрый колючий взгляд.

— Тут жуки, которые кусаются. И солнце, которое сбивает вас с ног, и жара с болот, — предостерегла она. — На кладбище полно людей, которые думали, что виргинское солнце еще не высоко и что вода достаточно хороша для питья.

Больше она ничего не сказала и повела Джея к дому судьи — мимо форта, где скучающие солдаты свистели и кричали ей вслед, потом все дальше от реки, по грязной проселочной дороге, пока не остановилась перед домом. Он был роскошным по меркам Виргинии, но считался бы коттеджем йомена в Англии.

— Дом господина Джозефа, — коротко сказала женщина, повернулась и оставила его стоять перед грубой деревянной входной дверью.

Джей постучал и, услышав голос, пригласивший войти, открыл дверь.

Дом был поделен на две половины. Самая большая комната, куда вошел Джей, служила кухней и столовой. Отдельной приемной не было. В дальней части находилась лестница, ведущая в спальни наверху. Легкая деревянная перегородка — едва ли можно было назвать ее стеной — отделяла хозяйскую спальню на первом этаже от остальной части дома. Сам господин Джозеф сидел за грубо сколоченным столом в гостиной и что-то писал в толстой тетради.

— Вы кто?

— Джон Традескант из Англии, — сказал Джей и протянул записку от губернатора.

Господин Джозеф быстро прочитал ее.

— У меня нет для вас проводника из местных, — резко бросил он. — Не ожидаю я и прибытия посыльных. Вам придется подождать, сэр.

— А может, какой-нибудь белый согласился бы время от времени совершать вылазки со мной. Может, слуга или работник, которого могли бы отпустить, — запинаясь, проговорил Джей.

Он посмотрел на судью, выражение лица которого отнюдь не обещало немедленной помощи.

— Может, хоть на пару часов.

Господин Джозеф покачал головой.

— Сколько времени вы уже здесь? — требовательно спросил он.

— Только что прибыл.

— Когда пробудете подольше, поймете, что свободного времени ни у кого нет, — мрачно пояснил судья. — Ни минутки свободной. Оглянитесь вокруг. Все, что вы видите, пришлось силой вырывать из здешней земли. Вспомните свой корабль — там что, в трюме везли дома? А может, плуги? Булочные? Рыночные прилавки? — Он помолчал, чтобы подчеркнуть сказанное, и снова покачал головой. — Нет, и поэтому мы практически ничего привезти сюда не можем. Все, что нам нужно, приходится выращивать или делать здесь. Все. От дранки на крыше до льда в подвале. И все это приходится делать людям, ехавшим сюда не для того, чтобы заниматься фермерством. Все они стремились сюда в надежде подбирать золотые слитки на морском берегу или изумруды в реке, доставать жемчужины из каждой раковины. Поэтому нам не только приходится пахать землю деревянными плугами, которые мы сами и вырезаем, но и пашут-то фермеры, никогда раньше лемеха-то не видавшие, хоть деревянного, хоть металлического! И учить их приходится всему с самого начала. А учат их люди, которые приехали сюда добывать золото, но получилось так, что теперь они выращивают табак. Вот так и выходит, что нет у нас ни единого мужчины, ни женщины, ни даже ребенка, у которого нашлась хотя бы одна свободная минутка помимо работы.

Джей ничего не сказал. Он подумал об отце, который объехал полмира и всегда возвращался домой с карманами, набитыми сокровищами. Он подумал о растущих долгах, что ждут его дома, и о том, что питомником и выставкой редкостей занимается только его отец, которому помогают двое детей.

— Что ж, значит, придется мне поездить самому. Без сопровождения. Потому что я просто обязан вернуться домой с растениями и редкостями.

— Могу дать вам индейскую девушку, — отрывисто сказал судья. — Ее мать в тюрьме за оговор. Всего на месяц. А вы можете на этот месяц забрать ребенка.

— А какой мне толк от ребенка? — поинтересовался Джей.

Судья улыбнулся.

— Это индейский ребенок, — поправил он. — Из племени поухатанов. Она скользит среди деревьев бесшумно, как олень. Она может перейти глубокие реки, ступая по камням, которых вы никогда и не увидите. Она может питаться дарами земли — есть ягоды, корни, орехи, даже саму землю. Она знает каждое растение и каждое дерево в сотне миль отсюда. Можете взять ее на месяц, а потом верните обратно.

Он откинул голову и что-то прокричал в приказном тоне. Снаружи со двора послышался ответный крик, потом отворилась задняя дверь, и в комнату втолкнули девочку. В руках она все еще держала лен, который отбивала.

— Берите ее! — раздраженно проговорил господин Джозеф. — Она немного знает английский, этого довольно, чтобы понять, что вам нужно. Она не глухая, но немая. Может производить какие-то звуки, но это не речь. Ее мать занимается всем понемногу, она и шлюха для английских солдат, и служанка, и кухарка, да что угодно. Ее посадили на месяц в тюрьму за то, что пожаловалась на изнасилование. Девочка знает достаточно, чтобы понять вас. Берите ее на месяц и верните недели через три в четверг. Ее мать как раз выйдет из тюрьмы и захочет получить ее обратно.

Взмахом руки он приказал девочке подойти к Джею, она медленно и нехотя приблизилась.

— Только не насилуйте ее, — небрежно заметил судья. — Не хочу получить младенца-полукровку через девять месяцев. Просто прикажите показывать вам растения и через месяц приведите обратно.

Судья снова взмахнул рукой и жестом разрешил им обоим покинуть комнату. Джей снова оказался на пороге дома в ярком утреннем солнечном свете — с маленькой индианкой, которая, словно тень, держалась у его локтя. Он повернулся и посмотрел на нее.

В ее облике странным образом сочетались черты девочки и женщины. Это было первое, на что он обратил внимание. Круглое личико и открытый взгляд темных глаз принадлежали ребенку, любознательному, милому ребенку. Но прямой нос, высокие скулы и решительный подбородок обещали превратить ее в красавицу уже через несколько лет. Ее голова не достигала его плеча, но, судя по длинным ногам и изящным продолговатым ступням, девочка должна была еще подрасти.

Она была одета по моде Джеймстауна — в рубаху с чужого плеча, которая доходила ей до голеней и хлопала вокруг плеч. Длинные темные волосы были распущены и висели свободно с одной стороны. С другой же, за правым ухом, они были сбриты, что делало ее внешность странной и экзотической. Кожа на шее и плечах в слишком свободном вырезе рубахи была раскрашена диковинными голубыми рубцами татуировки. Индейская девочка смотрела на белого человека с опаской, но это не было откровенным страхом. Она будто бы измеряла его силу и думала: что бы ни случилось дальше, можно пережить и это.

И этот взгляд сказал Джею, что она была просто ребенком. Женщина боится боли. Боли телесной и боли сердечной — оттого, что ею помыкает мужчина. Но перед ним была всего-навсего девочка, поэтому у нее еще сохранилась детская вера в то, что она может пережить все, что угодно.

Джей улыбнулся ей, как улыбнулся бы своей девятилетней дочери Фрэнсис, которая была так далеко, в Лондоне.

— Не бойся, я не сделаю тебе больно, — произнес он.

И много лет спустя он будет помнить это обещание. Самые первые слова, которые он, белый человек, сказал индианке: «Не бойся, я не сделаю тебе больно».

Джей повел девочку прочь от дома господина Джозефа, в тень дерева, в середину того места, которое в Англии называлось бы деревенской лужайкой. Ну а здесь это был просто клочок пыльного пустыря между рекой и Бэк-роуд. Две коровы с весьма унылыми мордами паслись неподалеку.

— Мне нужно найти растения, — медленно сказал Джей, внимательно следя за тем, покажутся ли на ее лице признаки понимания. — Свечное дерево. Мыльные ягоды. Ложечное дерево.

Она кивнула. Но он не был уверен, поняла ли она его или просто старалась угодить ему. Она показала туда, где темная густая линия леса окаймляла реку вдали за пустырем — делом рук поселенцев, — окружавшим маленький городок. На распаханных полях еще торчали пни, и пыль поднималась в воздух из истощенной земли, на которой рядами рос табак.

— Ты отведешь меня в лес?

Она посмотрела на него с неожиданно острой проницательностью и сделала шаг к нему. Положила руку ему на грудь, потом отвернулась от него и изобразила ходьбу. Прелестная живая пантомима, которая заставила Джея расхохотаться. Это была походка англичанина, покачивающаяся чванная поступь самодовольного типа в неподходящей для таких прогулок обуви. Девочка покачивала бедрами, как делают при ходьбе англичане, она отрывала ноги от земли так, как делают белые люди, когда у них болезненные мозоли на пальцах ног.

Она кивнула, когда увидела, что он понял. Потом повернулась и указала вдаль, далеко за пределы вырубленного участка, туда, где темнела темная непроницаемая стена леса. Секунду она стояла неподвижно, потом раскинула руки, все тело ее, от темноволосой головы до босых пяток, мелко задрожало, и он увидел то, что, казалось, невозможно изобразить, — высокое дерево с широко раскинувшимися ветвями. Это была иллюзия, как фокус скомороха. Но на мгновение Джей, глядя на нее, видел не девочку, а дерево, видел, как под ветром колышутся ветви, видел, как покачивается ствол. Пантомима прекратилась, и девочка вопрошающе посмотрела на Джея.

— Да, — сказал он. — Деревья. Я хочу видеть деревья.

Он кивнул, улыбнулся ей и снова кивнул. Потом подошел ближе и показал на себя.

— И цветы, — добавил он.

Он наклонился и сам с удовольствием изобразил, что нашел что-то на земле, сорвал и понюхал.

Живая улыбка, а потом тихое, наполовину подавленное хихиканье были ему наградой.

Он показал также, что собирает ягоды и ест их, он изобразил, что срывает орехи и выкапывает из земли корешки. Девочка кивнула. Она поняла.

— Мы идем сейчас? — спросил Джей.

Он махнул рукой, указывая на лес, и начал маршировать по направлению к нему, давая понять, что готов к походу.

Она окинула его взглядом — от тяжелых кожаных сапог до высокой шляпы. Она ничего не сказала, но он сам почувствовал, что его одежда, сапоги, походка, даже само его тело — такое тяжелое и неповоротливое — казались ей неподъемным грузом, чтобы брать его с собой в лес. Но потом она вздохнула, слегка пожала плечами. Казалось, этим пожатием она отбросила все сомнения относительно того, можно ли вести в лес этого неповоротливого, неправильно одетого белого человека. Она шагнула вперед и жестом показала, чтобы он шел следом. А сама направилась к деревьям легкой трусцой.

С него пот лил ручьями, а ведь они прошли всего лишь полпути через возделанные поля за пределами стен Джеймстауна. Тучи мошек и незнакомых, больно кусающихся мотыльков кружились вокруг головы Джея, они впивались в каждый дюйм открытой кожи. Он вытирал лицо рукой, на ладони оставались крылышки и ножки маленьких кровососов, щеки и лоб саднило.

Джей и девочка добрались до тенистой опушки, но и там было не легче. При каждом шаге маленькое облачко насекомых взметывалось вокруг его больших ног и облепляло быстро краснеющую кожу.

Он хлопал себя по лицу и шее, обтирал и оглаживал себя руками, тысяча неуклюжих нескладных движений приходилась на каждый скользящий шаг маленькой дикарки. Она бежала по-звериному, не тратя лишней энергии. Руки расслабленно свисали вдоль тела, само оно оставалось неподвижным, мелькали только ноги, делая аккуратные небольшие шажки. И она ставила их точно одну перед другой, оставляя позади узкую стежку шириной в ступню. Сначала Джей, увидев, как она бежит, решил, что с такой скоростью бегают малые дети. Потом, когда она пересекла поля и направилась к деревьям, он обнаружил, что едва способен поспевать за ней.

Опушка леса была похожа на лицо друга, у которого выбили половину зубов. Девочка посмотрела на торчащие обрубки деревьев, будто сожалела о пропавшей очаровательной улыбке. Потом повела плечом, и этот маленький жест со всей ясностью показал, что нет объяснений поступкам белого человека.

Затем она двинулась вперед медленной, очень медленной трусцой, чуть быстрее, чем обычный темп ходьбы Джея, но медленнее, чем его бег. Ему приходилось все время то идти, то бросаться бежать, чтобы догнать ее, и потом снова идти.

Как только закончилась полоса поваленных стволов, дикарка сошла с тропы, оглянулась, напряженно прислушалась, а потом приблизилась к дуплистому дереву, стоявшему неподалеку. Там одним плавным движением она стянула с себя рубаху, аккуратно свернула ее и спрятала между корнями дерева.

Она осталась почти обнаженной. Крошечная юбочка из оленьей кожи прикрывала ее тело спереди, но стройные бедра и ягодицы были оголены. Маленькие груди юной индианки были остроконечны, тверды, как и ее мускулы. Джей вскрикнул, не от желания, а от страха, и оглянулся.

На секунду ему показалось, что она хотела заманить его в ловушку. И что сейчас кто-то выскочит из кустов, засвидетельствует, что он был с ней, смотрел на ее постыдную наготу, и потом последует какое-то ужасное наказание.

Лес молчал, вокруг никого не было, кроме них двоих. Сразу же Джей вообразил, что, наверное, она его заманивает, соблазняет. Да и он не мог отрицать, что она уже почти показалась ему желанной. Но потом он понял, что дикарка вовсе не замечала его, она осталась слепа к мгновенной смене его страхов и мыслей.

Безбоязненно, не осознавая собственной наготы, не чувствуя стыда, она наклонилась к корням дерева и извлекла маленький черный горшочек. Девочка обмакнула в него пальцы, вытащила горсточку красноватой мази и стала втирать ее в кожу — так богатая женщина нанесла бы духи. Когда все тело маленькой дикарки заблестело, она выпрямилась и улыбнулась Джею.

Сейчас он мог видеть, как голубые и красные линии татуировки, окружавшие лопатки, спускались по узкой спине в виде сумасшедших спиралей. Только маленькие груди и живот оставались чистыми.

Мазь добавила красного цвета ее коже и более темного тона татуировкам. Индианка выглядела старше и казалась более чужой, нежели на лужайке Джеймстауна. Волосы будто стали длиннее и гуще, глаза — темнее, в них заблистал дикий огонек. С возрастающим чувством благоговения Джей наблюдал за превращением девочки в рубахе с чужого плеча в юную женщину, одетую только в свою сияющую кожу. Из служанки и ребенка преступной служанки она превратилась в лесное божество, порождение леса; кожа ее, испещренная лучами, что проникали сквозь колышущийся покров листвы, сливалась с лесной почвой, которая точно так же мерцала пятнами света.

Она протянула горшочек, предлагая взять немного мази.

— Нет, спасибо, — неуверенно отказался Джей.

Она протянула горшочек снова.

Джей покачал головой.

Терпеливо девочка указала на облако насекомых, вьющихся у его лица и рук, и Джей впервые заметил, что вокруг нее не было ни мошек, ни мотыльков. Она сунула горшочек ему в руки.

Брезгливо Джей опустил пальцы в горшочек и извлек немного мази. У нее был прогорклый запах — запах пота или лежалого мяса. Джей не сумел скрыть гримасу отвращения от этой сильной вони. Листом он стер мазь с пальцев и снова отрицательно покачал головой. Девочка не обиделась. Она просто пожала плечами, снова закупорила горшочек пучком листьев, потом положила в плетеный мешочек, который извлекла из-под дерева вместе с небольшим колчаном с полудюжиной стрел и маленьким луком.

Колчан она повесила на бок, лук — через плечо, мягкий вязаный мешочек перекинула через грудь на другое бедро. Потом деловито кивнула, давая понять, что готова. Жестом она показала на реку — не хочет ли он пройтись вдоль берега?

Джей указал на лесную чащу слева. Девочка кивнула и встала перед ним, едва заметным уверенным взмахом руки призывая его следовать за ней, и пошла впереди него, указывая путь.

Тихо, как зверь, пробиралась она между деревьями. Даже стрелы в ее колчане не стучали друг о друга. Узкую, еле заметную тропу на каждом шагу то преграждал упавший ствол, то ползучий стебель тянулся поперек от дерева к дереву. Дикарка переступала через бревна и подныривала под ветви, ни на секунду не замедляя размеренного шага. Запыхавшийся Джей топал за ней, как лошадь, ломая веточки, отшвыривая камни тяжелыми сапогами, ныряя под лианы, сдирая с лица липнущую противную паутину, смахивая жалящих мошек.

Она не оборачивалась.

«Ну что ж, ей и не нужно оборачиваться, чтобы знать, что я все еще иду следом», — подумал Джей. Одного шума было достаточно, чтобы сообщить всей Виргинии о его местонахождении. Но индианка даже не смотрела, все ли с ним в порядке. Она просто шла вперед своим медленным размеренным аллюром, как будто, получив задание доставить белого человека в глубину леса, она больше не нуждалась в его указаниях, пока не приведет его, куда он желает.

Они бежали так с полчаса. Дыхание Джея с хрипом вырывалось из груди, он напряженно и болезненно ловил воздух при каждом вдохе, пока наконец они не вышли на поляну. Там девочка остановилась и обернулась.

Джей, внимательно следивший за каждым своим шагом на предательской тропе, наполовину ослеп от собственного пота и облака жалящих насекомых. Он упал на землю, жадно хватая воздух. Из вежливости и она присела рядом с ним на корточки, ожидая сдержанно и молчаливо, пока белый человек перестанет хватать ртом воздух, вытирать лицо, хвататься за бок, где у него болело и кололо, и растирать лодыжку, которую он явно растянул.

Понемногу Джей затих. Шум леса, до этого заглушавшийся его собственным тяжелым топотом, слышался теперь отовсюду. От реки позади него доносилось кваканье лягушек, пели сверчки. Над ними, в густом пологе листвы, распевали птицы, ворковали голуби, перекрикивались сойки. Все вокруг шумело и переливалось таким сложным сочетанием звуков, которые Джей, городской мальчик, не узнавал.

Он услышал, что скрежет его собственного дыхания успокоился, и повернулся посмотреть на нее. Она была спокойна и бесстрастна.

Джей улыбнулся ей слабой, почти извиняющейся улыбкой, поднял руку к воротнику своей толстой полотняной рубахи и обмахнулся им, чтобы показать ей, как ему жарко. Она серьезно кивнула и показала на его толстую куртку.

Джей, чувствуя себя полным дураком, вытащил руки из рукавов и протянул куртку ей. Она сложила ее так же аккуратно, как любая хозяйка в Англии, положила ее на землю рядом с ним и присыпала листвой и мхом. Куртка сразу же исчезла. Джей сморгнул. Он не видел даже ее очертаний. Она мастерски спрятала куртку.

Она повернулась к нему и показала на сапоги и штаны. Джей покачал головой.

Она снова показала на штаны и жестами изобразила, что снимает их. Джей, чувствуя себя престарелой девственницей, цепляющейся за свою скромность, только крепче ухватился за пояс. По ее лицу пробежала тень улыбки, но потом вернулось выражение невозмутимости. Она едва заметно передернула плечами, что совершенно ясно, хотя и без слов, показало: он может оставаться в штанах, если ему нравится потеть и страдать от неудобства, и не снимать сапоги, если он хочет тяжелым топотом оповестить весь лес о своем приближении.

Она обвела рукой вокруг, как бы говоря: «Вот. Деревья», потом снова села на корточки и выжидающе посмотрела на него.

На деревьях распускались листья. Джей озирался вокруг, изумляясь их высоте, богатству крон, разглядывая лианы, которые, переплетаясь, оборачивались вокруг стволов. Некоторые деревья были знакомы ему по Англии, и он вдруг заметил, что кивает им, приветствуя старых знакомых в чужой стороне. С чувством облегчения он увидел кусты бузины, дубы, грабы, вишни, ореховые деревья и кизил.

Но были там и заросли, потрясающие богатством листвы и стволов, коры и маленьких цветочков, которые он не мог назвать, не мог идентифицировать... Они толпились вокруг него, все красивые и интересные, огромные или стройные, и все они взывали к его вниманию и соревновались друг с другом за это внимание.

Джей снова вытер руками потное лицо. Для коллекционера растений работы здесь было на целую жизнь, а он обещал отцу вернуться домой к началу лета.

Он посмотрел на девочку. Она не наблюдала за ним. Она сидела на корточках в терпеливом ожидании, такая же постоянная и неподвижная, как деревья вокруг них.

Она почувствовала на себе его взгляд, подняла глаза и улыбнулась ему слабой робкой улыбкой — улыбкой ребенка. Джей понял: она гордится тем, как ловко и умело привела его сюда, в самое сердце леса, и счастлива ждать, когда сможет продемонстрировать снова, какая она умница, и благополучно отвести его обратно домой. Ни один отец не смог бы устоять против такой улыбки.

Джей улыбнулся ей в ответ.

— Хорошая работа, — сказал он. — Как раз то, что надо.

Домой девочка собралась идти только к вечеру. К тому времени ее маленький мешочек был заполнен сеянцами, которые Джей выкопал из лесной подстилки. Свою шляпу он превратил в корзинку и до краев наполнил ее крошечными сеянцами деревьев, каждый с парой малюсеньких листиков, белым стволиком и хвостиком из тоненьких корешков. Еще кое-какие растения Джей распихал по карманам штанов. Часть добычи он хотел положить в колчан, но индианка решительно отказала кивком головы. Когда он повторно протянул ей растения, она отступила на шаг назад и продемонстрировала, почему не хочет их взять.

Одним плавным движением она сбросила лук с плеча, и он тут же оказался у нее в руке. Другой рукой она выхватила стрелу из колчана и положила на тетиву. В одно мгновение стрела с заостренным наконечником была готова к употреблению. Она кивнула. Она ясно дала понять, что не могла тратить время, путаясь в растениях в своем колчане.

Джей постарался спрятать улыбку, глядя на этого ребенка, с такой серьезностью играющего в детские игрушки. Конечно, она была проворной и умелой, но лук был совсем маленьким, и тростниковые стрелы с заостренными наконечниками из того же тростника были такими легкими!

— Можно посмотреть? — спросил он.

Она сняла стрелу с тетивы и протянула ему. Он сразу осознал свое заблуждение. Стрела в его руке была орудием убийства. Наконечник был острым как бритва. Он провел им по большому пальцу и не почувствовал боли, но тонкая струйка крови потекла там, где стрела прикоснулась к плоти.

— Проклятье! — выругался он и сунул палец в рот.

Стрела могла быть из простого тростника, и лук мог быть очень легким, чтобы девочка могла носить его с собой целый день, но наконечники стрел были острее, чем ножи.

— А как метко ты стреляешь? — спросил Джей. — Можешь попасть вон туда? — И махнул в сторону дерева.

Она подошла к дереву и показала на лист, который шевелился на ветерке. Потом отступила назад, вложила стрелу в лук и спустила тетиву. Стрела мягко просвистела в воздухе и с глухим стуком ударила в ствол дерева. Джей подошел поближе посмотреть. Вокруг стержня стрелы виднелись остатки листа. Она попала в шевелящийся лист с двадцати шагов.

Джей чуть поклонился, выказав свое уважение.

Она улыбнулась, снова с тем же мимолетным проблеском гордости, потом вытащила стрелу из ствола, сняла сломанный наконечник и заменила его новым, снова положила стрелу в колчан и повела его из леса, передвигаясь все тем же быстрым шагом.

— Помедленнее, — скомандовал Джей.

Она посмотрела на него. Он шел неуклюже, пошатываясь от усталости, мускулы ног дико болели, сохранять равновесие ему мешал груз. И снова Джей увидел на ее лице эту слабую улыбку, а потом она отвернулась от него и пошла впереди размашистым шагом, разве что чуть медленнее. На полянке, там, где была спрятана его куртка, девочка остановилась, взяла куртку, отряхнула ее от листьев и протянула ему. Потом вернулась к дуплистому дереву на опушке. Она спрятала лук и стрелы и вытащила рубаху.

Джей, весь долгий день бежавший за татуированной спиной индианки, привык к ее наготе. Он обнаружил, что сияние ее кожи нравится ему куда больше, чем мятая неопрятная сорочка. Потом подумал, что этот наряд унижает ее, что так она выглядит менее скромной, нежели в величавом наряде из татуировок и оленьей кожи.

Он пожал плечами, давая понять, что сожалеет о необходимости возвращения к неким неестественным ограничениям. И она кивнула, уловив его сочувствие, но лицо ее оставалось серьезным.

— Сегодня ты останешься на ночь в моей гостинице, — сказал Джей, указывая на Джеймстаун, где уже зажигались огни и из труб курился дымок.

Она не кивнула, не сказала ни «да», ни «нет», оставаясь совершенно неподвижной, не отводя глаз от его лица.

— Завтра мы снова отправимся в лес. Господин Джозеф сказал, что целый месяц ты ежедневно должна сопровождать меня, пока не отпустят твою мать.

Она согласно наклонила голову. Потом сделала несколько шагов и показала на маленькие растения у него в кармане и потом на реку. Пантомимой она изобразила греблю на каноэ вниз по реке к морю. Она повела рукой направо — им следует отправиться на юг, потом она помахала рукой — дорога будет дальней, еще несколько взмахов — очень долгой. Потом девочка отступила назад, раскинула руки и изобразила дерево — дерево с ниспадающими ветвями, склоняющимися к спокойной воде, пошевелила пальцами, показывая, что ветви спускаются до самой воды.

Джей был в восторге:

— А мы можем достать каноэ?

Девочка кивнула. Она показала на себя и вытянула руку, указывая на свою ладонь, — универсальный жест, обозначающий деньги. Джей достал серебряную монету. Индианка отрицательно покачала головой. Он вытащил кисет с табаком. Она кивнула и захватила целую горсть табака. Потом она повернула Джея лицом к Джеймстауну, снова посмотрела ему в глаза, как будто не верила, что такой тупой человек найдет дорогу домой, снова кивнула и направилась к зарослям кустарника.

Через секунду она исчезла. Исчезла без следа. Джей увидел, как зашевелились тонкие веточки кустарника, и потом она пропала. В темноте не видно было и проблеска ее белой рубахи — этой униформы прислуги. Еще некоторое время он ждал, напрягая зрение в сгущающихся сумерках, стараясь различить какое-нибудь движение, но маленькая индианка исчезла так же безвозвратно, как исчезает косуля, просто замирая на месте.

Джей, понимая, что никогда не найдет ее, если она сама того не захочет, зная, что должен довериться ей, повернулся к Джеймстауну, как ему было велено, и устало потащился домой.

Хозяйка гостиницы, узнав, что Джей пробыл весь день в лесах с индейской девочкой и теперь все время будет проводить с ней, страшно возмутилась.

— Я думала, что человек, только что прибывший из Англии, мог бы обойтись без этого, — заявила она и со стуком поставила перед Джеем деревянную миску, до краев наполненную белесой кашей.

— Саппон, — уголком рта процедил другой постоялец. — Индейское блюдо — кукуруза с молоком.

— Опять кукуруза? — спросил Джей.

Его сотрапезник мрачно кивнул и принялся молча уминать свою порцию.

— Уж я думала, что, если вам так нужна женщина, могли бы привезти с собой из Англии, — сказала хозяйка. — Бог свидетель, городу нужны женщины. Невозможно основать плантацию только с солдатами и идиотами.

Джей опустил голову и, причмокивая, слизал кашу с ложки.

— У вас что, нет жены, чтобы привезти сюда? — потребовала ответа женщина.

Горе ударило Джея, как нож в живот. Он посмотрел на нее, и что-то в его лице заставило ее замолчать.

— Нет, — коротко сказал он.

Та смутилась. Наступила короткая пауза.

— Извините, — пробормотала она, — если я сказала что-то не так...

Джей оттолкнул миску, знакомое чувство горя заполнило его целиком, подступило к горлу.

— Вот, — предложил сосед.

Он вытащил из складок штанов кожаную бутылку и плеснул немного поверх недоеденной каши в миску Джея.

— Капля барбадосского рома — самое то, чтобы придать вкус этому вареву.

Он налил и себе немного, перемешал с кашей и взмахнул ложкой.

— Ешьте, — сказал он с грубоватой добротой. — Это не та земля, где можно ходить голодным и оставлять еду на потом. Ешьте и пейте. Здесь никогда не знаешь, когда доведется поесть снова.

Джей придвинул миску, перемешал кашу с ромом и попробовал. Вкус заметно улучшился.

— Девочка водит меня туда, где есть деревья и растения, — сказал он им обоим. — Повторяю, я коллекционер. Ни губернатор, ни господин Джозеф не смогли порекомендовать никого другого, кто согласился бы мне помочь. Но она хорошая маленькая девочка. Она немногим старше моей дочери. Думаю, ей чуть больше тринадцати лет. Она отвела меня сегодня в лес, потом спокойно ждала, пока я не закончу работу, и показала дорогу домой.

— Ее мать шлюха, — презрительно бросила хозяйка.

— Пусть, но она-то всего-навсего маленькая девочка, — твердо сказал Джей. — И уж я ее не обижу.

Женщина покачала головой:

— Они не такие, как мы. И она такая же маленькая девочка, как моя молодая сучка мастифа. Когда придет пора, она будет совокупляться, как животное. Эти дикари — наполовину звери.

— Вы так плохо говорите о них из-за своих потерь, — справедливо заметил второй постоялец.

Он кивнул Джею:

— Госпожа Уитли потеряла мужа и ребенка во время восстания двадцать второго года. Она не забыла этого. Никто из тех, кто был здесь в то время, не сможет такого забыть.

— Что произошло? — спросил Джей.

Женщина опустилась на скамью напротив и подперла ладонью подбородок.

— Они свободно заходили в Джеймстаун и днем и ночью, — сказала она. — Их дети оставались в наших домах. Наши мужчины охотились вместе с ними. Снова и снова нам угрожала гибель от голода, но торговля с индейцами спасала нас: они продавали зерно, рыбу, дичь. Они научили нас, как сажать кукурузу и все остальное. Научили нас, как собирать урожай и готовить еду. Мы бы сто раз все погибли, если бы они не поставляли нам продовольствие. Викарий хотел открыть школу для индейцев. Мы собирались учить их жить по-нашему, по христианским обычаям. Они должны были стать подданными короля. И ничто не указывало на приближение беды, не было ни малейших признаков опасности. Вождь возглавлял племя уже много лет. И он ходил по Джеймстауну так же свободно, как любой белый. Его сын был у нас в заложниках, и мы ничего не боялись. Ничего.

— А зачем же тогда нужны были заложники? — удивился Джей.

— Не заложники, — быстро поправилась она. — Приемные дети. Наши крестники. Дети, о которых мы заботились. Мы обучали их жить по-нашему. Хотели, чтобы они перестали быть дикарями.

— И что же случилось? — спросил Джей.

— Они выжидали и готовились.

Она заговорила совсем тихо. Обоим мужчинам пришлось наклониться вперед, чтобы услышать ее. Было что-то жуткое в том, как три бледных лица сблизились, и ее голос упал до пугающего шепота:

— Выжидали и готовились... И однажды утром, в восемь часов, — эти богохульники выбрали Страстную пятницу — они повсюду вышли из зарослей и напали на каждую маленькую ферму, на каждую семью, на каждого одинокого путника. Они вышли из леса и стали убивать. Они хотели убить белых людей до единого, чтобы никто не смог предупредить остальных. И они бы сделали это, если бы не один обращенный индейский мальчик, который предупредил своего хозяина, что ему приказали убить его, и этот человек прибежал в Джеймстаун и поднял тревогу.

— И что произошло?

— В Джеймстауне открыли арсенал, и все поселенцы укрылись внутри форта. Пришли все, кто был неподалеку, и город был спасен. Но вверх и вниз по реке, на каждой уединенной ферме остались лежать трупы белых мужчин и женщин, с черепами, разбитыми каменным топором. — Она повернула к Джею печальное лицо. — Голова моего мужа была расколота надвое, — сказала она. — Сердце моего маленького сына пронзила стрела с наконечником из ракушки. Индейцы напали на нас без настоящего оружия. Они сражались тростником, раковинами и камнями. Похоже было, что сама земля взбунтовалась и атаковала нас.

Наступило долгое молчание.

Хозяйка встала из-за стола, сложила миски одну в другую и снова приняла равнодушный вид.

— Вот почему я не доверяю даже самой маленькой индейской девочке, — сказала она. — По-моему, они сами похожи на камни, тростник и деревья. В этой земле я ненавижу каждый камень, каждый росток тростника, каждое дерево. И я ненавижу всех этих дикарей. Желаю им всем погибели и хочу, чтобы их истребили. Эта земля никогда не станет для меня настоящим домом, пока на ней остается хотя бы один индеец.

— И сколько наших погибло? — спросил Джей.

Не задумываясь, он сказал «наших». Это была война темных лесов против белых людей, и, конечно, он причислял себя к колонистам.

— Около четырехсот, — с горечью сказала она. — Четыреста мужчин и женщин, которые хотели только одного — мирно жить на крошечной частице огромной земли. А потом наступил голод.

— Голод?

— Весь урожай нам пришлось оставить на полях, мы были слишком напуганы и боялись выйти из города, чтобы собрать его, — объяснила она. — Мы забились в Джеймстаун и выставили пушки над деревянными стенами. Зима выдалась суровая, есть было нечего. Торговать с дикарями, как раньше, мы не могли. Они обычно продавали нам продовольствие из зимних запасов. У индейцев всегда было вдоволь еды. А тут получилось, что мы воевали с теми самыми людьми, которые нас кормили.

Джей ждал продолжения.

— Мы не любим говорить о тех временах, — коротко сказала она, — о той зиме. Люди пробавлялись тем, что могли найти, и никто никого не винит.

Джей повернулся к соседу за объяснением.

— Кое-кто ходил на кладбище, — тихо произнес тот. — Они выкапывали трупы и ели их.

Лицо женщины оставалось каменным.

— Мы ели то, что могли раздобыть, — повторила она. — И вы поступили бы точно так же. Когда умираешь с голоду, забываешь о христианском поведении. Мы делали то, что было необходимо.

Джей почувствовал, как обеденная каша подступает к горлу при мысли о том, что довелось пробовать стряпухе.

— Мы выжили, — без всякого выражения произнесла женщина.

— Я уверен... — заикаясь, пробормотал Джей.

— А когда стало теплее, те, кто не умер от ран, от горя или от голода, погибли от чумы, — продолжала она. — Мы все сгрудились в этом маленьком городке, мы все были больны от горя и страха. Той зимой погибли сотни людей, и все это из-за индейцев. Как только удалось собрать достаточно припасов и достаточно бойцов, мы выступили против индейцев. Приняли закон и дали клятву, что не оставим в живых ни мужчин, ни женщин.

Постоялец кивнул:

— Мы охотились на них, как на бешеных псов, и отгоняли все дальше и дальше. Был приказ: убивать мужчин и женщин, а детей брать в рабство. Некоторое время мы притворялись, что согласны на мир, и наблюдали за тем, как они засевают свои поля и ухаживают за всходами, и лишь потом напали и погубили их урожай. Дикари делают очень хитрые ловушки для рыб, мы уничтожали их везде, где только видели. Мы прогнали дичь, и индейцы не могли больше прокормиться охотой, мы сожгли их деревни, и им негде было жить, мы вытоптали их посевы на полях, чтобы они тоже узнали, что такое голод, так же как и мы. Мы отомстили.

— Да, охота была знатной, — мечтательно припомнила женщина.

Она принесла три кружки эля и поставила на стол.

— Помню, как солдаты из форта возвращались с головами дикарей на поясе, а потом выставляли их у ворот — так егерь сажает на кол подстреленных ласок.

— Но теперь это все закончилось? — Джей и сам услышал трепет в своем голосе.

— О да, — сказал мужчина. — Помнится, это было лет шестнадцать назад. И с тех пор все тихо. Индейцы не могут жить без определенной территории для охоты и земледелия, а мы оттесняем их все дальше и дальше к горам. Индейцы всегда кочевали — зимой жили в глубине материка, летом переходили ближе к морю, весной были заняты на полях. Как только мы расчистили леса и построили дома, им пришлось уйти, как уходит стадо оленей, когда кончается корм.

— Наверняка они ненавидят нас, как злейших врагов, — сказал Джей.

Никто не ответил. Мужчина пожал плечами и уткнулся в кружку.

— Мы победили, и это главное, — твердо произнесла женщина. — Теперь это наша земля, и если они хотят жить здесь, то должны нам служить. Мы больше не открываем для них школ и не пытаемся учить их. Нет больше мира и обещаний дружбы. Если они хотят оставаться в пределах наших границ, они должны делать то, что им приказывают. Или они будут нашими рабами, или мы снова зальем поля их кровью. Иного не дано.

На рассвете Джей стоял на причале, молчаливый Джеймстаун раскинулся позади него, и только отсветы огня в печах, где пекли хлеб, показывали, что кто-то уже не спал.

Девочка появилась на причале раньше, чем он. Маленькое каноэ подпрыгивало на темной воде. Джей тревожно посмотрел на лодчонку. Каноэ уж слишком напоминало древесный ствол, каковым оно не так давно и являлось. Кора была содрана, и края грубо обтесаны так, что лодка была заострена с обоих концов. Внутри она была выжжена, а потом начисто выскоблена. Но все равно каноэ выглядело как маленькое дерево, пусть и изменившее форму, ободранное и выдолбленное.