Слушай Луну - Майкл Морпурго - E-Book

Слушай Луну E-Book

Майкл Морпурго

0,0
4,99 €

Beschreibung

Автор более сотни книг, Майкл Морпурго живет на тихой ферме в Девоне и, по собственному признанию, прежде чем перенести свои истории на бумагу, рассказывает их своим лошадям и собакам. Ведь в большинстве его книг животным отведена очень важная роль. Делая их героями своих приключенческих произведений, автор говорит о беззащитной красоте и хрупкости мира, его зависимости от человеческого участия и сострадания. Каждой своей историей Майкл Морпурго утверждает, что подлинная человечность держится на двух столпах – милосердии и силе духа. Этот гуманистический посыл пронизывает все книги писателя, продолжая традиции великой английской литературы, заложенные Диккенсом и Киплингом. 1915 год. В Европе бушует Первая мировая война. Она докатилась даже до крохотного архипелага Силли, затерянного в Атлантическом океане неподалеку от берегов Британии. Однажды на одном из островков неизвестно откуда появляется девочка. Она способна произнести одно только имя, Люси, а всех вещей при ней – старое одеяло и потрепанный плюшевый мишка. Таинственное появление Люси смущает умы местных обитателей. Они принимают ее за немку, и семейству Уиткрофт, приютившему девочку, все труднее защищать ее от предрассудков и нетерпимости, вспыхнувших в маленьком островном сообществе, где люди охвачены страхом и гневом после гибели "Лузитании" – трансатлантического пассажирского лайнера, потопленного немецкой военной подлодкой…

Das E-Book können Sie in Legimi-Apps oder einer beliebigen App lesen, die das folgende Format unterstützen:

EPUB
MOBI

Seitenzahl: 397

Bewertungen
0,0
0
0
0
0
0



Оглавление

Слушай Луну
Выходные сведения
Вместо предисловия
Глава первая. Ловись, ловись, рыбка
Глава вторая. Обиталище призраков
Глава третья. Прямо как русалка
Глава четвертая. Люси Потеряшка
Глава пятая. Одна мысль
Глава шестая. Мы уже едем, папа!
Глава седьмая. Поживем — увидим
Глава восьмая. Первая улыбка
Глава девятая. Белая мгла
Глава десятая. Никогда нельзя терять надежды
Глава одиннадцатая. Не хочу в школу
Глава двенадцатая. У нас тут не ухмыляются
Глава тринадцатая. Ребенок неустановленного и сомнительного происхождения
Глава четырнадцатая. Смех и слезы
Глава пятнадцатая. Торпеда! Торпеда!
Глава шестнадцатая. Живи, дитя, ты должна жить!
Глава семнадцатая. Больше ни слова
Глава восемнадцатая. Вот вам за «Лузитанию»!
Глава девятнадцатая. Как пить дать, англичанка
Глава двадцатая. Чумной барак
Глава двадцать первая. Китокорабль
Глава двадцать вторая. Auf Wiedersehen
Глава двадцать третья. Из другого мира
Глава двадцать четвертая. Поганая немка!
Глава двадцать пятая. Гадкий утенок
Глава двадцать шестая. Я не Люси Потеряшка
Глава двадцать седьмая. Конец всего и новое начало
Глава двадцать восьмая. Те, кого мы помним (продолжение бабушкиного рассказа)
Вместо послесловия
И еще немного истории
Трансатлантический лайнер «Лузитания»
Немецкие подводные лодки в Первой мировой войне
Архипелаг Силли
Пароход «Шиллер»

Michael Morpurgo

LISTEN TO THE MOON

Copyright © 2014 by Michael Morpurgo

All rights reserved

The author/illustrator asserts the moral right to be identified as the author/illustrator of this work

Перевод с английского Ирины Тетериной

Серийное оформление Татьяны Павловой

Морпурго М.

Слушай Луну : роман / Майкл Морпурго ; пер. с англ. И. Тетериной. — СПб. : Азбука, Азбука-Аттикус, 2018.

ISBN 978-5-389-15606-7

12+

1915 год. В Европе бушует Первая мировая война. Она докатилась даже до крохотного архипелага Силли, затерянного в Атлантическом океане неподалеку от берегов Британии. Однажды на одном из островков неизвестно откуда появляется девочка. Она способна произнести одно только имя — Люси, а всех вещей при ней — старое одеяло и потрепанный плюшевый мишка. Таинственное появление Люси смущает умы местных обитателей. Они принимают ее за немку, и семейству Уиткрофт, приютившему девочку, все труднее защищать ее от предрассудков и нетерпимости, вспыхнувших в маленьком островном сообществе, где люди охвачены страхом и гневом после гибели «Лузитании» — трансатлантического пассажирского лайнера, потопленного немецкой военной подлодкой…

© И. Тетерина, перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа

„Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

Посвящается Филипу и Джуд

Вместо предисловия

Kаждый из нас откуда-то родом. А я, можно сказать, родом ниоткуда. Сейчас поясню. Когда-то, давным-давно, мою бабушку просто вынесло на берег моря волной, словно русалку, — разве что вместо рыбьего хвоста у нее были две ноги. На вид ей тогда было лет двенадцать, хотя точно не скажешь, потому что ведь никто не знал, кто она такая и откуда взялась. Она была еле живая от голода, себя не помнила от лихорадки и могла выговорить всего одно слово: «Люси».

Перед вами история мой бабушки — в том виде, в каком я услышал ее от тех, кто знал бабушку лучше всего: от моего деда, от других родственников и друзей и в первую очередь от нее самой. За многие годы я восстановил все подробности, какие только смог, опираясь исключительно на свидетельства очевидцев событий.

Хочу поблагодарить Музей архипелага Силли за помощь и за доступ к школьным журналам и другим источникам и отдельно семью покойного доктора Кроу с острова Сент-Мэрис за разрешение привести выдержки из его личного дневника. Мои родные и многие другие люди, слишком многочисленные, чтобы можно было перечислить их всех здесь — с островов Силли, из Нью-Йорка и других мест, — терпеливо помогали мне в моих изысканиях и в выстраивании всей картины.

Можно сказать, что эта история завладела моим воображением с самого детства, сделавшись почти что наваждением. Я периодически возвращался к ней на протяжении едва ли не всей моей жизни. Она просто не шла у меня из головы, что, если подумать, совсем не удивительно. Ведь это история моей бабушки, — и большая часть этой истории, как вам скоро предстоит узнать, была записана мною с ее собственных слов, под ее диктовку. Так что в каком-то смысле это и моя история тоже, история моей семьи.

Именно благодаря бабушке мы все стали теми, кто мы есть, — впрочем, о роли деда тоже не стоит забывать. Я сделался тем, кто я есть, благодаря им обоим. Я добился того, чего добился, стал тем, кем стал, жил там, где жил, написал то, что написал, благодаря им. Потому-то и родилась эта книга — так я говорю спасибо бабушке с дедушкой. А еще потому, что это самая невероятная и невозможная история из всех, какие мне доводилось слышать.

Глава первая

Архипелаг Силли, май 1915 года

Ловись, ловись, рыбка

Была пятница, и потому они отправились ловить макрель. По пятницам Мэри всегда подавала им на ужин макрель, но Альфи и Джим, его отец, отлично знали, что она не станет этого делать и никакой макрели им не видать, если они не наловят достаточно, чтобы накормить четверых. И Альфи, и его отец отличались отменным аппетитом, по поводу чего Мэри с удовольствием сокрушалась вслух. Но и насыщала этот аппетит она тоже с удовольствием.

— Желудки у вас обоих просто бездонные, — с неприкрытым восхищением приговаривала Мэри, глядя, как сын и муж наперегонки уплетают каждый свою порцию — по три рыбины на каждого, если улов был хорош.

Еще ведь надо было накормить и дядю Билли тоже. Он жил один в лодочном сарае на берегу Зеленой бухты, потому что ему так нравилось. От фермы Вероника, где жили они сами, это было через поле — рукой подать. Мэри каждый вечер относила ему ужин, но, в отличие от Альфи, тот мог и возмутиться, что это снова макрель. «Я люблю крабов», — заявлял он. Однако же, если Мэри приносила ему краба, вместо благодарности она слышала: «Где моя макрель?»

Да уж, поискать еще таких приверед, как дядя Билли. Причем привередничал он почти всегда и по любому поводу. Он вообще был не как все нормальные люди. Как любила повторять Мэри, потому-то он такой необычный.

В то утро клева все никак не было, хоть плачь. Чтобы не унывать, они говорили об ужине, воображали, как вечером Мэри будет готовить для них макрель: обмакнет во взбитое яйцо, обваляет в овсянке, потом приправит солью и перцем. Рыбу она всегда жарила только на сливочном масле. Они представляли, как поплывут по дому запахи, а они будут сидеть за кухонным столом в предвкушении, глотая слюнки, наслаждаясь запахом аппетитно скворчащей на сковороде рыбы.

— Конечно, когда она узнает, что мы с тобой учудили, Альфи, — сказал Джим, налегая на весла, — посадит нас на хлеб и воду на целую неделю. Она как пить дать не обрадуется, сын, ох не обрадуется. Будет мне на орехи, да и тебе тоже.

— Давай поближе к Сент-Хеленс, отец, — отозвался Альфи; мысли его сейчас были куда больше заняты макрелью, нежели неминуемым нагоняем от матери. — Там клюет почти всегда, у самого берега. Помнишь, в прошлый раз мы там выловили аж целых шесть штук?

— Не люблю я это место, — покачал головой Джим. — Никогда не любил. Но может, ты и прав, надо попробовать. Жаль только, ветра нет, парус не поставишь. Умаялся я что-то уже грести. Давай-ка ты, Альфи. Теперь твоя очередь.

Они поменялись местами.

Пересев на весла, Альфи обнаружил, что опять думает об ужине, о запахе скворчащей на сковородке макрели. Потом мысли его перескочили на то, как трудно запомнить и описать запах; со звуками и картинками это почему-то куда легче. Макрель раскладывали по тарелкам, а после полагалось еще прочесть благодарственную молитву. Им с отцом лишь бы протарабанить ее побыстрее — так считала Мэри. Сама-то она никогда не спешила. Молилась она искренне, с чувством, всякий раз по-разному; для нее это был не просто утративший смысл ритуал, который исполнил поскорее, и ладно. Сказав «аминь», она выдерживала приличествующую почтительную паузу, прежде чем приступить к еде. Альфи же с отцом накидывались на свою макрель без промедления, точно оголодавшие бакланы. После еды был еще крепкий сладкий чай с теплым свежим хлебом, а если повезет, то и с хлебным пудингом. Пятничный ужин всегда превращался в настоящий пир.

День уже клонился к вечеру, а похвастать им до сих пор по большому счету было нечем: рыбы наловить удалось до обидного мало. Джим теперь не греб, поэтому ветер пробирал его до самых костей. Джим повыше поднял ворот куртки. «Что за май такой, холодина, как в марте», — подумалось ему. Он посмотрел на сына, — тот легко и размеренно орудовал веслами. Просто завидно, до чего парень сильный и гибкий. Зато и гордиться не грех таким сыном. И он, Джим, когда-то был так же молод и силен.

Джим опустил взгляд на свои руки — мозолистые, заскорузлые и растрескавшиеся. Грязь в них въелась намертво. Еще бы — столько лет он рыбу ловит и с землей возится. Он снова привычным движением насадил на крючок наживку. Пальцы двигались сами по себе. Он порадовался тому, что не чувствует их. Пальцы задубели от холода и соленой морской воды, занемели от ветра. Некоторые из застарелых трещин на сгибах вновь разошлись и саднили бы сейчас нещадно. Очень даже неплохо ничего не чувствовать, решил он. Удобно. Интересно, почему уши до сих пор ноют? Тоже пора бы перестать.

Джим улыбнулся про себя, вспомнив, как все начиналось сегодня за завтраком. Затеял это все Альфи. Ему не хотелось в школу, а хотелось на рыбалку. Он частенько заводил эту песню, но обычно его никто не слушал. И тем не менее парень не сдавался.

— Скажи матери, что я тебе нужен, — подступил он к отцу с утра. — Скажи, что без меня вообще никак. Она тебя послушает. Я не буду тебе мешать, отец, честно.

Джим и так знал, что никаких хлопот с сыном не будет. Парнишка отлично умел ходить под парусом, мог без устали грести, знал здешние воды как свои пять пальцев и рыбачил охотно. Всегда так и рвался в море, верил, что хоть что-нибудь да поймает. А что тут сделаешь — в его годы все так. И рыба его вроде как тоже любила. Джим частенько замечал, что привозит больший улов, когда берет с собой сына. В последнее время рыба в окрестностях Силли ловилась из рук вон скверно, и Джим выходил в море на ловлю скорее с робкой надеждой, чем с уверенностью. В последнее время все рыбаки возвращались не солоно хлебавши, не только он один. В любом случае в компании Альфи рыбачить было всяко веселее. Так что он согласился. Обещал, что попробует уломать Мэри, чтобы та позволила сыну пропустить денек в школе и отправиться ловить рыбу.

Однако все их мольбы и уговоры оказались напрасны, как Джим и предупреждал Альфи. Мэри была непреклонна: Альфи должен идти в школу, он и так уже слишком много напропускал, вечно так и норовит увильнуть от уроков. То ему на ферме надо отцу помочь, то на рыбалке. Все, с нее хватит. Джим знал, что, когда в голосе жены прорезаются такие нотки, спорить с ней без толку, все одно ничего не добьешься. Он и настаивал-то только ради сына — показать парню, что действительно хотел взять его с собой. Дать ему понять, что отец с ним заодно. Видя, что у отца ничего не выходит, Альфи встрял сам и попытался уговорить мать:

— Это же всего один день, мама, подумаешь, экая важность!

— Когда мы вдвоем, нам всегда удается наловить больше рыбы.

— И вообще, вдвоем в море всегда безопасней, ты сама так говорила, я слышал.

— И потом, я терпеть не могу Зверюгу Бигли. Все знают, что учитель из него никудышный. Только место зря в школе занимает, и вообще, вся эта ваша школа — пустая трата времени.

— Если ты позволишь мне сегодня остаться, мама, я, как вернусь, вычищу тебе курятник и привезу с берега целую тачку водорослей на удобрения. Чего ты хочешь, то и сделаю.

— Чего я хочу, Альфи, так это чтобы ты отправлялся в школу, — отрезала Мэри.

Все было напрасно. Она не уступит, хоть ты тресни. И поделать тут ничего не поделаешь. Поэтому Альфи с унылым видом поплелся в школу. В ушах у него звучали слова, которыми Мэри его напутствовала:

— Жизнь — это не одни только лодки да рыба, Альфи! Что-то я не слышала, чтобы рыбы научили кого-то читать и писать! А тебе по этой части хвалиться нечем, так и знай.

Когда он удалился, Мэри обернулась к Джиму.

— Мне нужно к ужину девять хороших рыбин, Джимбо, не забудь, — сказала она мужу. — Только оденься потеплее. Может, на дворе и весна, да только ветер свищет будь здоров, я вся продрогла, пока кур кормить ходила. Твой сын опять забыл это сделать.

— Как он чего забудет, так сразу и мой, — проворчал Джим, натягивая куртку и сапоги.

— Ну а в кого же еще, по-твоему, он такой уродился? — фыркнула Мэри, застегивая на муже куртку. Потом чмокнула его в щеку и огладила по плечам. Она всегда так делала, и это очень ему нравилось. — И кстати, Джимбо, я пообещала дяде Билли приготовить ему завтра краба — ты же знаешь, он до крабов сам не свой. Только смотри, чтоб был хороший. Не слишком большой и не слишком маленький. Старого, жесткого и жилистого он есть не станет. Он у нас тот еще неженка. Смотри не забудь.

— Не забуду, не забуду, — пробурчал Джим себе под нос, выходя за дверь. — Билли твоему не угодишь. Балуешь ты этого старого пирата, ох балуешь, вот что я тебе скажу.

— Ничуть не больше, чем тебя, Джим Уиткрофт, — возразила она.

— Да и вообще, — продолжал Джим, — старому пирату Джону Сильверу старый, жесткий и жилистый краб будет в самый раз, ему под стать.

Когда речь заходила о дяде Билли, они каждый раз устраивали такую шутливую перепалку. Ведь только и оставалось, что искать во всем этом смешную сторону. Потому что думать о том, как жизнь обошлась с дядей Билли, было слишком больно.

— Джим Уиткрофт! — одернула его жена. — Не забывай, ты говоришь о моем брате. Он не старый и не жилистый, просто живет в своем собственном мире. Он не такой, как все мы, и я ничего не имею против этого.

— Как скажешь, Мэриму, как скажешь, — отозвался Джим и, весело помахав Мэри картузом, двинулся через поле к Зеленой бухте, напевая любимую песенку дяди Билли так, чтобы жена могла ее услышать:

— Йо-хо-хо и бутылка рому! Йо-хо-хо и бутылка рому!

— Джим Уиткрофт, я все слышу! — В ответ Джим лишь снова помахал ей картузом. — Смотри, Джимбо, ты осторожней там, ладно? — крикнула она ему вслед.

Джим всегда восхищался тем, с каким бесконечным терпением и неизменной преданностью Мэри относилась к брату. И все же про себя он возмущался: Мэри столько для него сделала и делает каждый день, а он словно бы и не замечает! С берега Зеленой бухты до Джима доносилось пение: Билли распевал на палубе своей лодки, своей «красавицы „Испаньолы“», как дядя Билли ее называл.

На самом деле красавицей ее мог считать только Билли — это была древняя посудина, прохудившийся остов старого люгера, давным-давно брошенного гнить на берегу Зеленой бухты. Уже пять лет минуло с тех пор, как Мэри привезла дядю Билли из больницы домой и поселила его в лодочном сарае на берегу. Она обустроила для него гнездышко на чердаке, где когда-то хранились паруса, и с тех пор он чуть ли не каждый день в любую погоду копошился на берегу Зеленой бухты, ремонтируя старый люгер. Это Мэри рассказала ему про эту лодку, когда он лежал в больнице, и, едва успев привезти его домой, подтолкнула вновь заняться корабельным делом, которое он так любил в юности. Мэри была свято уверена, что ее брату нужно чем-то себя занять, найти что-то такое, к чему можно приложить руки, вспомнить о том, что когда-то он был мастером.

Все вокруг, включая Джима, считали, что дело гиблое, что за долгие годы под открытым небом люгер безнадежно прогнил и восстановить его уже невозможно, и уж кому-кому, а Билли-Приплыли, как его за глаза называли на острове, это точно не по зубам. Одна Мэри упрямо продолжала в него верить. И очень скоро все убедились, что она была права. В корабельных делах Билли-Приплыли — что бы люди о нем ни думали — разбирался на отлично. С каждым днем старый люгер на берегу Зеленой бухты все молодел и молодел, становился все глаже и красивее.

Сегодня утром, когда Джим шел к своей лодке, люгер стоял на якоре, сверкая свежей зеленой краской, с черными буквами «Испаньола» на боку. Пусть он был еще не завершен, но строгие и изящные линии его корпуса теперь видели все, кто проходил по берегу Зеленой бухты. Несколько недель назад дядя Билли поставил главную мачту, и теперь «Испаньола» выглядела почти законченной. Без посторонней помощи — дядя Билли в житье и в работе предпочитал обходиться без компании — он возродил ее к жизни. Все считали, что дядя Билли не в себе, «немножко с приветом», так о нем обычно говорили, — однако же, глядя на то, во что он за годы упорного труда сумел превратить эту старую посудину, на острове его зауважали. Впрочем, это не мешало ему по-прежнему оставаться в глазах островитян Билли-Приплыли, потому что все знали, где он побывал и откуда приплыл, — по нему все прекрасно видно было.

С берега Джим мог разглядеть, чем занят на палубе Билли. Он поднимал черно-белый флаг с черепом и костями, как делал каждое утро с тех пор, как на «Испаньоле» появилась мачта. На нем была пиратская треуголка, которую соорудила для него Мэри, и он распевал во все горло. У дяди Билли случались хорошие и плохие дни. Сегодня, судя по тому, что он был в треуголке и пел, день был хороший, а это значило, что Мэри придется полегче. Когда на Билли находил очередной приступ черной тоски, он делался совершенно невыносимым. И по каким-то причинам, которых Джим никогда не понимал, Мэри вечно доставалось от него больше всех. А ведь это она спасла его, она привезла его домой, и ее он любил больше всех на свете.

Джим так залюбовался «Испаньолой» и так погрузился в размышления о дяде Билли, что лишь сейчас заметил на борту «Пингвина», их семейной рыбачьей лодки, Альфи, который успел забраться внутрь и уже хлопотал, готовясь к выходу в море. Он отвязал лодку и погреб навстречу отцу по отмелям.

— Что это ты удумал, Альфи? — попытался возмутиться Джим, беспокойно глянув через плечо. — Вот мать тебя увидит…

— Знаю, знаю, она выдаст мне на орехи, — с улыбкой пожал плечами мальчик. — Я не успел на школьную лодку. Страшная жалость. Ты же был там, сам видел, как она уплыла без меня. Так, отец?

Джим не смог удержаться от смеха.

— До чего же скверный ты мальчишка, Альфи Уиткрофт, — сказал он, забираясь в лодку. — Ума не приложу, и в кого только ты такой уродился? Ну, раз так, лучше нам с тобой без улова не возвращаться, а не то нам обоим не поздоровится.

Выйдя в море, примерно через час они пристроились рыбачить в окрестностях острова Форманс. Альфи пришлось попотеть, выгребая против течения, идущего вдоль всего берега бухты Пентл. Пора парню передохнуть, решил Джим и пересел на весла. Он отправился проверять верши, которые расставил в прошлый раз. В них попалось в общей сложности три жирных краба — значит, один достанется на ужин дяде Билли, а два других пойдут на продажу — и один кальмар, которого можно было пустить на наживку. Альфи удалось выудить пару рыбин сайды.

— Это пойдет разве что на котлеты, — проворчал Джим, — а больше-то они ни на что не годятся. Мать сайду не слишком жалует. С таким уловом домой возвращаться никак нельзя. Надо найти макрель.

— Пошли на Сент-Хеленс, — предложил Альфи и снова взялся за весла. — Макрель там кишмя кишит, отец, — лови не хочу, вот увидишь.

На море уже воцарился мертвый штиль, на воде не было ни зыбинки, и течение быстро принесло их к Сент-Хеленс. Опасаясь сесть на камни, они шли с оглядкой; Альфи аккуратно греб к единственному песчаному пляжу на острове. Джим выбросил якорь. Несколько недель назад отсюда они вернулись с отличным уловом — с дюжину рыбин, если не больше, все крупные, как на подбор, и все поймались за несколько минут. Может, и сейчас повезет.

Потому что без везения тут никак. Макрель — дело такое. Бывает, целый день рыбачишь прямо над косяком, и хоть бы крохотная рыбешечка. А бывает, они просто наперегонки на крючки прыгают, только успевай вытаскивать — тугие, гладкие, серебристые, так и пляшут на леске. Джим помнил, как радовалась Мэри, когда они возвращались домой с хорошим уловом и, гордые собой, хвастались ей, как она обнимала их и говорила, что таких отличных рыбаков в целом мире нет.

Джим забросил леску.

— Ловись, ловись, рыбка, — приговаривал он. — Давай, клюй скорей. Ну же, будь умницей, рыбка, и тогда Мэриму снова выйдет нас обнимать, а вечером будет у нас пир на весь мир. Давай, рыбка. Ну, чего застряла? Я, пока тебя не поймаю, не уйду. Пока тебя всю не выловлю.

— Они там, — сказал Альфи, вглядываясь в воду с другой стороны лодки. — Я их вижу. Спорим, у меня у первого клюнет, отец?

Первым услышал этот звук Альфи, но не сразу, далеко не сразу. Ни один из них пока не поймал ни одной рыбины, даже намека на клев не было. Оба молчали, предельно сосредоточенные. Альфи сидел, сгорбившись над удочкой, напряженно вглядываясь в прозрачно-зеленоватую морскую воду, и из глубины ему издевательски помахивали пучки водорослей. Тут-то он и услышал чей-то зов. Этот звук сразу показался ему странным, было в нем что-то не то, что-то неправильное. Альфи оторвался от лески. Звук доносился с острова, источник его находился ярдах1 в ста, где-то совсем недалеко от берега. Как будто негромкий плач или, скорее, хныканье. Может, конечно, это белёк. Но голос уж очень похож на человеческий.

1Ярд — это английская мера длины, равная 0,9 м. (Примеч. ред.)

Глава вторая

Обиталище призраков

- Ты это слышишь, отец? — спросил Альфи.

— Это чайки, Альфи, — отозвался Джим.

И правда, по берегу, вытянув шею, ковылял за матерью чаячий птенец. Малыш протяжно голосил, выклянчивая еду. Но очень скоро Альфи понял, что это не чайки издают тот плач. Чаек он знал гораздо лучше всех других птиц, но никогда раньше не слышал, чтобы чаячий птенец так кричал. Звук, который он слышал, был совсем другой — не как птичий вскрик, не как тявканье тюленьего детеныша. Хотя ведь чайки могли кого угодно изобразить, — не так хорошо, как вороны, но все-таки похоже. Озадаченный Альфи напрочь позабыл про рыбную ловлю. Две чайки, мать и птенец, поднялись в воздух и полетели прочь; птенец все так же настойчиво требовал кормежки. Пляж опустел, но звуки не прекратились. Плач слышался снова и снова.

— Это не чайки, отец. Точно не чайки, — сказал Альфи. — Это что-то другое. Послушай!

Звук доносился из какого-то места за пределами береговой линии, откуда-то со стороны не то старого чумного барака, не то огромной скалы посреди острова. Альфи был уже уверен в том, что никакая чайка, даже самая толковая, так кричать не умеет. И тут до него дошло. Ребенок! Так плачут дети! Чайки не умеют кашлять, а Альфи уже отчетливо различал надрывный кашель.

— Там кто-то есть, отец! — прошептал он. — На острове.

— Я слышу, — ответил Джим. — Я прекрасно все слышу, но это никак невозможно. Я никого тут не вижу, одних только чаек. Их тут сотни, и все на нас смотрят. Я же тебе говорил, Альфи, не люблю я это место, и никогда не любил. — Он умолк и снова прислушался. — Ничего не слышно. Нам с тобой просто померещилось, вот и все. Наверняка померещилось. Откуда здесь человеку взяться? Ни одной лодки на якоре поблизости мы не видели, а больше тут высадиться и негде, кроме как на этом самом пляже. Это необитаемый остров, нет на нем ни одной живой души. Здесь никто не живет уже многие годы, даже многие века.

Джим принялся вглядываться в остров в поисках признаков человеческого присутствия — следов на песке, предательского дымка или проблеска огня. Ему мгновенно вспомнились все байки, которые рассказывали о Сент-Хеленс. Он тут не впервые, уже исходил весь остров вдоль и поперек. Да и ходить-то почитай некуда: от одного края до другого едва ли полмили, а в поперечнике и вовсе несколько сот ярдов. Остров, весь заросший папоротниками, ежевикой и вереском, заваленный серыми камнями, усыпанный галькой, если не считать вот этого единственного песчаного пятачка, круто уходящего вверх, и великанской скалы, что прямо за чумным бараком. Сам чумной барак уже давным-давно лежал в развалинах, зияя провалами крыши и пустыми глазницами окон в обветшалых стенах. Одна лишь печная труба еще смотрела в небо.

Впервые Джим попал туда еще мальчишкой вместе с отцом. Они собирали плавник, складывая его в кучи на берегу, чтобы потом увезти домой, или охотились за ракушками каури, «гинеями», как они их называли. Как-то раз они с отцом даже забрались на эту скалу. Потом Джим отважился подняться туда еще раз, в одиночку, но получил нагоняй от отца, который строго-настрого запретил ему лазить туда без старших.

Даже мальчишкой Джиму никогда здесь не нравилось. Ему тут было не по себе. Даже тогда ему чудилось здесь что-то потустороннее, это место казалось ему обиталищем призраков, затерянных душ. Было что-то зловещее и печальное в этом острове, и Джим ловил себя на этом ощущении задолго до того, как впервые что-то про него услышал. За годы жизни он мало-помалу узнал всю его мрачную историю: когда-то давным-давно это был святой остров, где жили в уединении монахи, занятые размышлениями и созерцанием. На острове до сих пор сохранились развалины их часовни. А чуть позади чумного барака бил святой источник — об этом ему рассказала мать. Как-то раз Джим с матерью даже попытались отыскать его в зарослях папоротника и ежевики, но ничего у них не вышло.

Однако сильнее всего Джима тревожила история самого чумного барака — то, для чего он был построен и каким образом использовался, — тревожила настолько, что он никогда не рассказывал об этом Альфи. Некоторые истории слишком ужасны, чтобы передавать их другим. В прошлом, в эпоху великих мореплаваний, Сент-Хеленс служил карантинным островом. Чтобы помешать распространению болезней, любого моряка или пассажира, который за время пути заболевал желтой лихорадкой, тифом или любой другой заразной хворью, высаживали на Сент-Хеленс, чтобы он выздоровел либо — что было куда вероятнее — закончил свои краткие и мучительные земные дни в чумном бараке. Больных и умирающих попросту бросали здесь одних на произвол судьбы, почти что без надежды на выживание. Джима всю жизнь ужасала эта мысль. С тех самых пор, как ему рассказали про чумной барак, он считал Сент-Хеленс постыдным местом, островом страдания и смерти, которого следовало всеми силами избегать.

Теперь Джим уже очень отчетливо слышал детский плач, в этом больше не могло быть никакого сомнения — ни у него, ни у Альфи. Ни один из них не произнес ни слова. Обоим в голову пришла одна и та же мысль. Оба слышали рассказы о призраках, населяющих Сент-Хеленс, — да в здешних местах эти истории все слышали. На Силли рассказывали много всякого. Если верить этим сказкам, призраки водились на Самсоне, на Восточных островах будто бы жил призрак короля Артура, и повсюду, на всех островах без исключения, можно было услышать небылицы о призраках выброшенных на берег моряков, пиратов, утопленников. Это просто россказни, твердили себе жители архипелага, просто пустые россказни.

Хныканье вновь сменилось кашлем. Призраки так не кашляют. На острове кто-то был, какой-то ребенок. Этот ребенок плакал, поскуливал и вдобавок еще и заходился кашлем. Дитя просило о помощи — не могли же Джим с Альфи просто так его бросить! Отец и сын принялись поспешно сматывать лески, причем Альфи обнаружил, что на трех его крючках болтаются три крупные рыбины. А он ничего даже не почувствовал! Впрочем, сейчас ему было не до рыбы. Джим поднял якорь, и Альфи что было мочи налег на весла. Расстояние, отделявшее их от берега, они преодолели в несколько сильных гребков. Под днищем зашуршал песок. Они выскочили на мелководье и вытянули лодку на берег.

Стоя у края воды, они вновь прислушались. Почему-то оба вдруг сообразили, что переговариваются шепотом. Слышался лишь негромкий шелест волн, да покрикивали кулики-сороки, которые носились над самой водой, время от времени задевая крылом волну.

— Я ничего не слышу, а ты? — подал голос Джим. — И не вижу тоже.

Он уже начинал задаваться вопросом, не примерещилось ли ему все это, не подводит ли его слух. Но на самом-то деле — и Джим готов был это признать — ему просто не хотелось идти дальше. Больше всего ему сейчас хотелось столкнуть лодку обратно в воду и вернуться домой. Но Альфи уже бежал по пляжу к дюнам. Джим собрался было окликнуть мальчика, но и кричать не хотелось тоже. Отпустить сына в одиночку он не мог. Джим стащил куртку и накрыл ею улов на дне лодки, чтобы не приметили прожорливые чайки, а потом неохотно последовал за Альфи через дюны, в направлении чумного барака.

Альфи остановился на вершине дюны, глядя на чумной барак. Он поеживался, и дело было не только в пронизывающем ветре. Чайки, сотни чаек, молчаливых часовых острова, смотрели на него отовсюду: с камней, со стен чумного барака, с верхушки трубы, с небес в вышине. Чуть погодя рядом остановился запыхавшийся Джим.

— Есть кто живой? — позвал Альфи.

Ответа не последовало.

— Кто здесь?

И вновь тишина.

Пара чаек спикировали на них с высоты с пронзительными криками и вновь умчались прочь, хлопая крыльями, сначала одна, затем другая. Остальные продолжали мрачно взирать на них. Предупреждение было недвусмысленным. Вам здесь не рады. Убирайтесь с нашего острова.

— Тут никого нет, Альфи, — прошептал Джим. — Поехали домой.

— Но мы слышали чей-то голос, — возразил Альфи. — Я точно знаю, что слышали.

На этот раз нервы сдали у Джима, и он крикнул. Чутье твердило ему: возвращайся обратно, садись в лодку и греби отсюда подобру-поздорову. Но в то же время надо убедить себя, что никакого ребенка на острове нет, что Альфи не прав, что с самого начала им все почудилось. И они завопили хором, эхом повторяя крик друг друга.

В ответ где-то совсем рядом отчетливо раздалось то же самое поскуливание, но только какое-то приглушенное, сдавленное. Теперь-то уж сомневаться не приходилось. Это был голос ребенка — ребенка, перепуганного до смерти, и доносился он из чумного барака.

Первой мыслью Джима было, что это, должно быть, кто-то из местных ребятишек. Видно, малец отправился рыбачить и попал в переплет — потерял весло, к примеру, или упал за борт. В конце концов, не так давно он собственноручно вытащил из воды парнишку, который в одиночку отправился на лодке через пролив Треско. Бедолага споткнулся и полетел за борт, там его подхватило течением и унесло в море. А этого вынесло на берег Сент-Хеленс — никакого другого объяснения Джим придумать не мог. Но если бы на каком-то из островов пропал ребенок, он наверняка об этом бы слышал. Тревогу подняли бы на всем архипелаге. Все вышли бы в море на поиски. Нет, тут было что-то непонятное.

Альфи уже шагал вперед по тропинке, ведущей к чумному бараку, не переставая негромко приговаривать, обращаясь к тому, кто скрывался там, внутри, так мягко и убедительно, как только мог:

— Эй! Это всего лишь я, Альфи. Альфи Уиткрофт. Со мной тут мой отец. У тебя все в порядке, да?

Ответа не последовало. Оба они остановились на пороге, не очень понимая, что говорить и как быть дальше.

— Мы с Брайера, — подхватил Джим. — Ты же нас знаешь, да? Я отец Альфи. Что ты там делаешь? Из лодки выпал, да? Это проще простого. Проще простого. Ты небось задрог до смерти. Мы сейчас живенько тебя вытащим, отвезем домой, дадим горячего чаю с лепешкой, нальем горячую ванну. Согреешься в два счета, а?

Альфи опасливо переступил через порог чумного барака, и поскуливание прекратилось. Внутри не оказалось ни одной живой души, ничего, кроме папоротников и кустов ежевики. В дальнем конце здания, под дымоходом, виднелся очаг, укрытый сухим папоротником, толстым ковром папоротника, как будто кто-то пытался соорудить себе из него постель.

Внезапно какая-то птица выпорхнула из ниши в стене, хлопая крыльями, и сердце у Альфи едва не выскочило из груди. Он двинулся сквозь густые заросли, которые давным-давно завладели этими развалинами. Колючки цеплялись за его штаны и рубаху. Джим по-прежнему топтался у входа.

— Тут никого нет, Альфи, — прошептал он. — Ты же сам видишь.

Но Альфи ткнул пальцем куда-то в угол очага и замахал отцу рукой, чтобы не шумел.

— Не бойся, только не бойся, — произнес он вслух, ступая мягко и очень медленно. — Мы тебя мигом вытащим отсюда и привезем домой. У нас тут лодка. Мы тебя не обидим, честное слово. Все хорошо, правда. Выходи оттуда.

В зарослях папоротника мелькнуло лицо, бледное как смерть. Это в самом деле был ребенок — девочка, с запавшими щеками и слипшимися в сосульки темными волосами длиной по плечи. Она сидела, вжавшись в угол, и смотрела на Альфи огромными от ужаса глазами, сунув в рот кулак, чтобы не кричать. На плечи ее было накинуто серое одеяло. Лицо у нее было заплаканное, а саму ее колотила крупная дрожь.

Альфи присел на корточки, не приближаясь к очагу ни на шаг, — не хотел напугать девочку. Он ее видел впервые. Если бы она была с островов, он точно бы ее знал — он знал всех детей на Силли, они все друг друга знали, и не важно, кто на каком острове жил.

— Эй, — позвал он. — У тебя ведь наверняка есть имя, правда? — Она шарахнулась от него, тяжело задышала и снова закашлялась, не прекращая дрожать под своим одеялом. — Я Альфи. Меня нечего бояться, девочка. — Теперь ее взгляд был устремлен на Джима, она по-прежнему тяжело дышала. — Это отец. Он тебя не обидит, и я тоже. Ты же, поди, голодная, да? Долго ты здесь пробыла? Кашляешь ты просто ужасно. Откуда же ты тогда? И как сюда попала, девочка? — Она ничего не отвечала, лишь сидела, сжавшись в комочек, парализованная страхом, и взгляд ее метался от Джима к Альфи и обратно. Альфи медленно протянул руку и коснулся ее одеяла. — Да оно у тебя насквозь мокрое, — произнес он.

Ее босые ноги были все в грязи и песке, а платье, насколько он мог его разглядеть, представляло собой сплошные лохмотья. У ее ног валялись пустые ракушки и битая яичная скорлупа. Яйца были чаячьи.

— У нас сегодня дома на ужин будет макрель, — продолжал Альфи. — Мама прекрасно ее готовит, жарит в яйце и в овсянке, а к чаю у нас сегодня хлебный пудинг. Тебе понравится. У нас на берегу лодка. Поехали с нами? — Он сделал крохотный шажок в ее сторону, протягивая ей руку. — Ты можешь идти, девочка?

Девочка вскочила, как вспугнутый олененок, и, метнувшись прочь мимо него, поковыляла сквозь папоротник к двери. Видимо, она обо что-то споткнулась, потому что внезапно исчезла в зеленых зарослях. Джим сразу ее нашел — она лежала ничком без сознания. Из рассеченного лба хлестала кровь. Он склонился над девочкой. Все ноги у нее были в порезах и царапинах. Одна лодыжка опухла и побагровела. Девочка не дышала. Подоспевший Альфи опустился на колени рядом с ней.

— Она умерла, отец? — выдохнул он. — Она умерла?

Джим попытался нащупать пульс у нее на шее. Пульса не было. Чувствуя, как в груди поднимается паника, он вспомнил, как Альфи давно, еще маленьким, упал и как он бегом бежал домой с Альфи на руках и думал, что тот убился насмерть. Ему вспомнилось, как хладнокровно действовала тогда Мэри, как она немедленно взяла ситуацию в свои руки, уложила Альфи на кухонный стол, приложила ухо к его губам и почувствовала, что он дышит. Теперь он поступил точно так же: приложил ухо к губам девочки, ощутил тепло ее дыхания и понял, что жизнь еще не покинула ее тело окончательно. Надо поскорее везти ее домой. А там уж Мэри разберется, что с ней делать.

— Дуй к лодке, Альфи, — скомандовал он. — Живо. Я ее принесу.

Он подхватил ее на руки и, выбежав из чумного барака, поспешил по тропинке, ведущей к дюнам. Девочка была легкая, точно перышко, и обмякшая, точно промокшая тряпичная кукла. Кожа да кости, подумалось ему. Когда он добрался до берега, Альфи уже столкнул лодку на воду. Мальчик стоял на мелководье, удерживая ее.

— Забирайся внутрь, сын, — распорядился Джим. — Будешь за ней смотреть, а я сяду на весла. — Они закутали девочку в куртку Джима и уложили ее голову к Альфи на колени. — Держи ее покрепче, — велел Джим. — Нельзя, чтобы она замерзла.

С этими словами Джим почти одним движением подтолкнул лодку, запрыгнул в нее и схватил весла.

Джим греб как одержимый, пока они, миновав маяк на острове Раунд, не вошли в спокойные воды пролива Треско. Через каждые несколько взмахов веслами он бросал взгляд на девочку, которая лежала головой на коленях у Альфи. Глаза ее были закрыты, из раны на лбу по-прежнему сочилась кровь. Никаких признаков жизни она не подавала. Джим опасался, что она никогда больше не очнется.

Альфи все время с ней разговаривал, не умолкал ни на минуту. Крепко прижимая ее к себе, когда лодку в очередной раз вскидывало на волне или швыряло вниз, он продолжал звать ее, уговаривал открыть глаза, убеждал, что осталось уже недолго, что с ней все будет хорошо. А иногда к нему присоединялся и Джим тоже: когда хватало дыхания, он просил ее не умирать, умолял ее, даже кричал на нее:

— Очнись, девочка! Давай, ради всего святого, очнись! Не вздумай только умереть тут у нас, слышишь меня? Даже не вздумай!

Глава третья

Прямо как русалка

Все это время, пока Джим греб что было сил, надсаживаясь на каждом гребке, напрягая все жилы, девочка лежала на дне лодки, бледная как смерть. Голова ее безжизненно покоилась на коленях у Альфи. Джим не спрашивал у сына, как у нее дела, жива она еще или нет, потому что видел, что тот и без того расстроен и сам не свой от тревоги. Джиму очень хотелось на мгновение бросить весла и самому посмотреть, дышит она еще или нет, но он знал, что нужно продолжать грести, нужно привезти девочку на Брайер, к Мэри, и как можно быстрее. Мэри придумает, что делать, твердил он себе. Мэри спасет ее.

Никогда еще путь через пролив Треско не занимал столько времени. Альфи был уже уверен, что девочка умерла, настолько уверен, что с трудом мог заставить себя смотреть на нее. Он едва сдерживал слезы и боялся, что голос его выдаст. Он постоянно ловил на себе отцовские взгляды, но торопливо отводил глаза. Не мог он сказать отцу, какая она холодная, как неподвижно она лежит, что она умерла.

Ветер, течение и усталость чем дальше, тем сильнее замедляли Джима. Едва войдя в Зеленую бухту, он из последних сил принялся звать на помощь. Десятки островитян уже бежали со всех сторон к берегу, и Мэри в их числе, вместе с ватагой взбудораженных ребятишек, которые уже вернулись из школы и теперь увязались следом за взрослыми. Одну лишь Пег, островную рабочую лошадь, видимо, совершенно не взволновало их прибытие, и она продолжала безмятежно бродить в дюнах.

Едва Джим подплыл к берегу, все тут же высыпали на мелководье и дружно вытащили лодку на сушу. Не успел Джим выпустить из рук весла, как Мэри уже забрала девочку из рук Альфи и понесла ее прочь от края воды. Альфи остался на берегу, чтобы помочь отцу выбраться из лодки. Тот с трудом держался на ногах, так что пришлось Альфи подставить ему плечо. Выбравшись из воды, он упал на четвереньки на влажный песок, обессиленный до последнего предела, тяжело дыша и хватая ртом воздух. Голова у него кружилась, мышцы плеч горели. В его теле, казалось, не было сейчас ни единой клеточки, которая не болела бы.

Отойдя чуть подальше от воды, Мэри уложила девочку на сухой песок и опустилась рядом с ней на колени.

— Кто она такая? — крикнула она, обращаясь к сыну и мужу. — Кто она, Джимбо? Где вы ее нашли?

Джим в ответ лишь слабо помотал головой. Сил говорить у него не было. На берегу уже начала собираться толпа, люди все прибывали и прибывали, пихая и расталкивая друг друга, чтобы посмотреть. У всех была уйма вопросов. Мэри замахала на них руками.

— Да не толпитесь вы вокруг нее, ради всего святого! Бедному ребенку нужно чем-то дышать. Она и так еле живая, не видите, что ли! Отойдите! И кто-нибудь, пошлите на Сент-Мэрис за доктором Кроу. Да побыстрее! Мы отнесем ее домой, чтобы согрелась у печки. — Она коснулась лба девочки тыльной стороной ладони, потом ощупала ее шею. — Да ее же всю колотит, как я не знаю что. У нее лихорадка. Нам понадобится телега. Кто-нибудь, приведите Пег, запрягите ее, да поживее!

Джим с Альфи пробились сквозь толпу. В этот самый миг глаза девочки распахнулись. Она обвела недоуменным взглядом лица, окружавшие ее со всех сторон. Потом попыталась сесть, попыталась что-то выдавить из себя. Мэри склонилась ниже:

— Что, милая? Что такое?

Сил ей хватило только на шепот, и расслышали его очень немногие. Но Мэри расслышала, и Альфи тоже.

— Люси, — произнесла девочка.

Потом, едва Мэри уложила ее обратно, ее веки снова сомкнулись и она опять потеряла сознание.

Ее помчали на телеге на ферму Вероника. Альфи правил Пег, а Мэри тряслась в телеге, держа девочку на руках. Половина жителей острова, никак не меньше, хвостом тянулась за ними, хотя Мэри снова и снова повторяла, что они все равно ничем не могут помочь и поэтому лучше им разойтись по домам. Никто ее не слушал.

— Ты не можешь подстегнуть эту клячу, Альфи? — попросила она.

— Резвее она не поскачет, мама, — отозвался Альфи. — Ты же знаешь Пег.

— И тебя тоже знаю, Альфи Уиткрофт, — со значением заметила она. — Ну что, хорошо в школу сходил, а? — Альфи не знал, что на это сказать, поэтому не стал говорить ничего. Некоторое время они оба молчали. — Отец сказал, это ты ее нашел, — снова заговорила Мэри.

— Ну вроде того, — пробубнил Альфи.

— Что ж, раз такое дело, пожалуй, оно и к лучшему, что ты там оказался. Все, больше мы это не обсуждаем, ладно? А теперь подстегни эту лошадь хорошенько, нравится ей это или нет.

— Да, мама, — отозвался Альфи, испытывая облегчение и раскаяние одновременно.

Час спустя после того, как все добрались до дома, Джим с Альфи вместе с остальными мужчинами и мальчиками все еще топтались в саду у дома в ожидании новостей, тогда как женщины набились в кухню, к немалому раздражению Мэри, которое она даже не давала себе труда скрывать. Все наперебой давали советы, которые Мэри старательно пропускала мимо ушей. Она переодела девочку в сухую одежду, хорошенько растерла ее и поудобнее устроила у теплой печки. В саду Джим, который уже успел немного оклематься, на пару с Альфи отвечал на расспросы о том, как они с сыном нашли девочку на Сент-Хеленс. Всем не терпелось разузнать подробности, но ведь и рассказывать-то было особо не о чем. Разве что повторять все с самого начала. Однако вопросы не утихали.

Наконец с острова Сент-Мэрис приехал доктор Кроу. Окинув беглым взглядом толпу, осаждавшую дом, доктор немедленно взял ситуацию в свои руки. Встав на пороге со своей неизменной трубкой в руке, он заявил:

— Тут вам не цирк, а я вам не клоун. Я доктор, и я пришел к пациентке. А теперь марш все отсюда, а не то я разозлюсь!

По своему обыкновению, всклокоченный и растрепанный, с застрявшими в бороде после обеда ошметками капусты — не зря же его за глаза прозвали доктором Хрю, — доктор Кроу пользовался на островах всеобщей любовью и уважением. Здесь едва ли отыскался бы хоть один человек, которому не за что было бы благодарить доктора. За долгие годы он не раз и не два помог кому добрым советом, кому словом утешения. Ему достаточно было войти в дом, и всем тут же делалось легче. Но все это не мешало местным жителям слегка его побаиваться. Спорить с доктором Кроу не стал никто. Мужчины в большинстве своем безропотно потянулись прочь, женщины же, набившиеся в кухню, поворчали немного, но тоже разошлись.

— Так, мальчик мой, подержи-ка пока мою трубку, — распорядился доктор, обращаясь к Альфи, едва вошел в дом, — только не вздумай дымить, ты меня слышишь? Ну, где наша больная?

Люси сидела в кресле Джима у печки, закутанная в одеяла, с расширенными от тревоги глазами. Ее била крупная дрожь.

— Ее зовут Люси, доктор, — сообщила ему Мэри. — Это все, что мы о ней знаем, она ничего больше не сказала, только свое имя. Она никак не может согреться, доктор. Я уж чего только не перепробовала. Все дрожит и дрожит.

Доктор Кроу без лишних слов нагнулся, приподнял ступни девочки и приложил их к печке.

— По моему опыту, миссис Уиткрофт, тепло распространяется от ступней вверх, — сказал он. — Скоро она у нас будет как новенькая. Да, а лодыжка-то у нее выглядит неважнецки. Вывих, судя по всему.

— Я пыталась дать ей горячего молока с медом, — продолжала Мэри, — так она не пьет.

— Вы правильно пытались, но, по моему мнению, сейчас ей больше всего нужна вода, много воды, — сказал доктор, вытаскивая из своего чемоданчика стетоскоп, и слегка отвел от шеи одеяла, чтобы осмотреть пациентку.

Девочка немедленно натянула одеяла обратно до самого подбородка, и ее внезапно скрутил приступ надрывного кашля, от которого сотрясалось все ее тело.

— Тихо, детка, — сказал доктор. — Люси, так ведь тебя зовут? Никто тебя не обидит. — Он протянул руку, на этот раз очень медленно, и потрогал ей лоб. Потом взял за руку и пощупал пульс. — Да, у нее лихорадка, и серьезная, — заключил он, — и это скверно. Я не удивлюсь, если окажется, что порезы у нее на ногах воспалились. Она проходила с ними довольно долго, судя по их виду. — Он обернулся к Джиму. — Мне сказали, это вы нашли ее, мистер Уиткрофт? На Сент-Хеленс, да? Жуткое место.

— Да, доктор, мы с Альфи, — подтвердил Джим.

— Что она там делала? — поинтересовался доктор Кроу. — Когда вы ее нашли, она была совсем одна? Верно?

— Похоже на то, — кивнул Джим. — Мы больше никого не видели. Но, по правде говоря, у нас и времени-то на поиски особо не было. Мне это тогда и в голову даже не пришло. Потом-то мелькнула мыслишка — в смысле, что девочка могла быть там не одна. Поэтому я туда Дэйва отправил, братца моего двоюродного, на лодке и велел ему хорошенько обыскать весь остров, на всякий случай. Одна нога здесь, другая там. Думаю, он уже скоро должен вернуться.

— Вы ходили в море рыбачить, мистер Уиткрофт?

— Да, за макрелью, — ответил Джим.

— Для макрели она очень даже неплохого размера, — пошутил доктор, — это уж точно. Улов года, если можно так выразиться. Но, должен сказать, вы очень вовремя ее нашли. Она очень плоха, миссис Уиткрофт. Обезвоживание, лихорадка. Кажется, она толком ничего не ела уже много дней, а то и недель. Изголодалась до полусмерти, бедняжка.

Он принялся обеими руками ощупывать девочкину шею, потом приподнял ей подбородок и заглянул в горло. После этого он наклонил ее вперед, пальцами простучал спину, затем приложил к груди стетоскоп и некоторое время внимательно слушал, как она дышит.

— В легких обширный застой, и мне это очень не нравится, — объявил он. — Слаба, как котенок. И кашель у нее грудной, чего быть не должно. Боюсь, как бы не было пневмонии. Держите ее в тепле, как сейчас, миссис Уиткрофт. Обрабатывайте царапины и порезы. Теплый овощной бульон, горячий боврил2, чуток хлеба. Только смотрите не переборщите поначалу. Понемножку, но часто, так будет лучше всего. Сладкий чай тоже всегда хорошо, если будет пить. И, как я уже сказал, побольше воды. Она должна пить. Мы должны сбить лихорадку, и быстро. Нехороший это озноб, очень нехороший. Если мы справимся с ознобом, кашель тоже скоро пойдет на убыль.

Он наклонился над девочкой:

— Ну, Люси, теперь будь умницей, ешь и пей, сколько влезет. Фамилия-то у тебя есть, а, детка? — Люси лишь молча смотрела на него отсутствующим взглядом. — Не слишком-то ты разговорчива, а, Люси? Откуда ты родом? Каждый человек откуда-то родом.

— Она почти ничего и не говорит, доктор. Только свое имя, — вставила Мэри.

— Значит, ты вышла из моря, — продолжал доктор, по очереди приподнимая девочке веки. — Прямо как русалка, да? Ну и ну. — Он протянул руку и приподнял край одеяла, открыв ее колени. Потом скрестил ей ноги и постучал по коленкам, сначала по одной, потом по другой. Результат его, похоже, удовлетворил. — Не переживайте, миссис Уиткрофт, как только ей станет лучше, она заговорит и мы все узнаем. По моему мнению, у нее сильный шок. Но я здесь затем, чтобы вас заверить: она никак не может быть русалкой, потому что у нее есть ноги. Пусть и расцарапанные, зато их у нее целых две. Вот, взгляните сами! — Все невольно улыбнулись. — Так-то лучше. Ей нужна жизнерадостная атмосфера. Тогда она быстро пойдет на поправку, так всегда бывает. Но тут возникает один вопрос: кто будет за ней приглядывать? А когда она поправится — что тогда? Насколько нам пока что известно, у нее никого нет, так?

Мэри ни минуты не колебалась.

— Мы, конечно, за ней приглядим, — заявила она. — Правда, Джимбо? Ты не против, Альфи?

Альфи ничего не ответил. Он не сводил глаз с девочки. Он был так рад, что она жива. Ему не давал покоя вопрос, кто это странное маленькое создание, как она вообще попала на Сент-Хеленс и умудрилась выжить там в полном одиночестве.

— Должен же у нее быть хоть кто-нибудь, Мэри, — заметил Джим. — У каждого ребенка где-то есть мать или отец. Они будут по ней скучать.

— Но кто она такая? — спросил Альфи.

— Ее зовут Люси, — заявила Мэри, — и это все, что нам покамест надо про нее знать. Как я это вижу, ее к нам привел Господь, прямо из океана. Это он послал вас с отцом на Сент-Хеленс, чтобы вы нашли ее. Поэтому мы будем заботиться о ней, пока она будет в нас нуждаться. Она будет жить с нами, пока будет нужно, пока за ней не приедут ее мать или отец, чтобы забрать ее домой. А пока что ее дом здесь. У тебя, пусть и на время, появится сестричка, Альфи, а у нас с отцом — дочка. Всегда хотели иметь еще и дочку, правда ведь, Джимбо? Да до сих пор все никак не получалось. Мы подлечим ее, доктор, подкормим, вернем этим щечкам румянец. — Она отвела со лба девочки спутанные волосы. — А там поглядим. Тебе у нас будет хорошо, милая. Не бойся.

Вскоре доктор ушел, пообещав вернуться примерно через неделю, чтобы посмотреть, как пойдут дела у Люси, и очень твердо наказав Мэри немедленно посылать за ним, если лихорадка усилится. Уходя, он забрал у Альфи свою трубку обратно.

— Ужасная привычка, мой мальчик, просто ужасная, — сказал он. — Не вздумай даже начинать курить, слышишь меня? Это очень вредно для здоровья. Скверная привычка. Если не хочешь стать завсегдатаем у докторов, лучше даже не начинай.