Ка. Дарр Дубраули в руинах Имра - Джон Краули - E-Book

Ка. Дарр Дубраули в руинах Имра E-Book

Джон Краули

0,0
7,49 €

oder
Beschreibung

Впервые на русском — новейший роман Джона Краули, автора тетралогии "Эгипет", посвященной философии волшебства, и прославленного "Маленького, большого"; Нил Гейман называл эту книгу одной из своих любимых, а Урсула Ле Гуин — "поистине уникальным романом, в одиночку совершившим жанровую революцию". Дарр Дубраули — не простая ворона. Первым из всех ворон он обзавелся собственным именем и научил остальных ворон, как устроить так, чтобы, если какая-нибудь птица "сделает что-то важное, что-то смелое", память о ней не умерла. А еще Дарр Дубраули путешествует не только между Имром (человеческим миром) и Ка (царством ворон) — ему также открыта дорога в Иные Земли, где спрятана Самая Драгоценная Вещь; кто ее найдет — будет жить вечно. Этому научила Дарра Дубраули жрица друидов Лисья Шапка; и возрождаясь заново, подобно фениксу, Дарр каждый раз повторяет этот путь — со средневековым монахом, известным как Брат, с Одноухим Рассказчиком из индейского племени Вороний клан, с медиумом Анной Кун, стремящейся доставить таким же, как она, вдовам Гражданской войны утешительную весточку от тех, кого уже нет… ""Ка" — образцовый пример невероятно трогательной, глубоко личной работы, какую великий художник иногда выдает под занавес своей карьеры" (The Washington Post).

Das E-Book können Sie in Legimi-Apps oder einer beliebigen App lesen, die das folgende Format unterstützen:

EPUB
Bewertungen
0,0
0
0
0
0
0



Оглавление

Ка : Дарр Дубраули в руинах Имра
Выходные сведения
Пролог
Часть первая. Дарр Дубраули в явлении Имра
Глава первая
Глава вторая
Глава третья
Часть вторая. Дарр Дубраули и Святые
Глава первая
Глава вторая
Глава третья
Часть третья. Дарр Дубраули в Новом Свете
Глава первая
Глава вторая
Глава третья
Глава четвертая
Часть четвертая. Дарр Дубраули в руинах Имра
Глава первая
Глава вторая
Глава третья
Джон Краули в возрождении Имра
Примечания
Литература

John Crowley

KA: DAR OAKLEY IN THE RUIN OF YMR

Text copyright © 2017 by John Crowley

Interior illustrations copyright © 2017 by Melody Newcomb

All rights reserved

Перевод с английского Ефрема Лихтенштейна

Оформление обложки Сергея Шикина

Иллюстрация на обложке Ольги Закис

Краули Д.

Ка : Дарр Дубраули в руинах Имра : роман / Джон Краули ; пер. с англ. Е. Лихтенштейна.— СПб. : Азбука, Азбука-Аттикус, 2020. (The Big Book).

ISBN 978-5-389-17715-4

16+

Впервые на русском — новейший роман Джона Краули, автора тетралогии «Эгипет», посвященной философии волшебства, и прославленного «Маленького, большого»; Нил Гейман называл эту книгу одной из своих любимых, а Урсула Ле Гуин — «поистине уникальным романом, в одиночку совершившим жанровую революцию».

Дарр Дубраули — не простая ворона. Первым из всех ворон он обзавелся собственным именем и научил остальных ворон, как устроить так, чтобы, если какая-нибудь птица «сделает что-то важное, что-то смелое», память о ней не умерла. А еще Дарр Дубраули путешествует не только между Имром (человеческим миром) и Ка (царством ворон) — ему также открыта дорога в Иные Земли, где спрятана Самая Драгоценная Вещь; кто ее найдет — будет жить вечно. Этому научила Дарра Дубраули жрица друидов Лисья Шапка; и, возрождаясь заново, подобно фениксу, Дарр каждый раз повторяет этот путь — со средневековым монахом, известным как Брат, с Одноухим Рассказчиком из индейского племени Вороний клан, с медиумом Анной Кун, стремящейся доставить таким же, как она, вдовам Гражданской войны утешительную весточку от тех, кого уже нет…

«„Ка“ — образцовый пример невероятно трогательной, глубоко личной работы, какую великий художник иногда выдает под занавес своей карьеры» (The Washington Post).

© Е. В. Лихтенштейн, перевод, 2019

© М. И. Назаренко, примечания, 2019

© Е. В. Лихтенштейн, М. И. Назаренко,

послесловие, 2019

© Издание на русском языке,оформление.ООО «Издательская Группа„Азбука-Аттикус“», 2019Издательство АЗБУКА®

Посвящается Г. Б.,

с благодарностью за очень многое

Вороны утверждают, что одна-единственная ворона способна уничтожить небо. Это не подлежит сомнению, но не может служить доводом против неба, ибо небо-то как раз и означает невозможность ворон.

Франц Кафка

Пролог

У конца мира выросла гора. Не высокая, но длинная и широкая — и она велика, потому что возвышается посреди равнины, где никаких других гор нет. Вокруг раскинулись рыхлые поля и прямые дороги — даже камней почти не встретишь, да и гора не из камня.

Она продолжает расти и будет расти еще долго, прежде чем начнет проседать. Перед рассветом желтая «Гусеница» с отвалом на носу ползет по ее склону. Тот дрожит под ее весом, поскольку плоть горы еще мягкая и рассыпчатая. В первых утренних лучах череда толстых самосвалов подъезжает к горе по проложенным для них извилистым тропам, и в указанных местах они опорожняются, вываливают дымящиеся груды. «Гусеница» ровняет эти кучи, а затем начинает закапывать.

Кое-где они горят.

По обе стороны горы видны горки поменьше, старые и забытые, — пологие, поросшие травой, будто толстяк объелся, прилег переварить угощение и уснул на долгие годы. Только вершины самых свежих еще открыты глазу: там лежит непроглоченное.

Вдоль дорог, что бегут прочь от горы к большому городу, сгрудились домики и лачуги. На рассвете из них выходят Люди и взбираются по меньшим горам к великой, чье нутро еще открыто, словно рана. По большей части, это женщины, дети и старики; они несут с собой мешки, ведра и другие емкости, куда сложат то, что найдут в новых грудах, и то, что другие не отыскали в старых и просевших. Дым застит утреннее солнце.

Люди еще карабкаются по тропам, когда первые Вороны вылетают со своих зимних ночевок в густых ветвях деревьев, что растут вдоль берега и на островах посреди городской реки. Длинной цепью они пролетают над Людьми — сотни, затем тысячи. Думаю, если бы Люди хотели описать Ворон, то сказали бы, что те похожи на черный шарф, раскинувшийся по небу от горизонта до зенита. Но сами Вороны себя так не воспринимают: ни как вуаль, ни как плащ, ни как черную медвежью шкуру; они себя видят не целым, но множеством: каждая отдельно, одна-единственная среди прочих, на положенной дистанции, чтобы не коснуться другой, и каждая видит, куда летят остальные.

Они видят, как внизу медленно идут Люди, видят самосвалы с выпученными фарами. Вороны знают, где они.

А Люди о них, скорее всего, и не думают. В иные дни и в иных землях они бы начали креститься, оказавшись под грохочущей крыльями тучей; прошептали бы молитву, заговор или стих из евангелия; приглядывались бы к волнообразному движению стаи, чтобы узнать будущее или погоду. Но те времена давно миновали. Мусорщики не обращают на птиц внимания, презирают их: «черные попрошайки», «крылатые крысы» — так они говорят. Дети бросают в них все, что подвернется под руку, прогоняют с груд, пока старшие не приставят их снова к делу. Иногда Вороны гонятся за ребенком, решив, будто у него есть что-то им нужное, или просто для развлечения — от прежней опаски не осталось и следа. Обычно у детей нет того, что ищут Вороны. Потребного мусорщикам здесь мало, а вот еды для Ворон полно. Самосвалы вываливают ее тоннами, вперемешку с вещами несъедобными, конечно, но все равно богатство такое, что Воронам нет смысла за него драться.

Я часто наблюдал за ними. По вечерам или на рассвете после бессонной ночи я стоял у окна высотного корпуса городской больницы, на одном из верхних этажей, где мою жену лечили, но не могли вылечить. Я смотрел на гору и видел, как бесчисленные Вороны взлетают с речного острова, а потом возвращаются на голые ветки деревьев, хотя в то время и не понимал, что они делают. Может быть, я видел среди них и Дарра Дубраули.

Возникли новые болезни: у меня одна из таких и еще несколько мелких, порожденных ею. Дебра умерла не от того, что заставило ее поехать в далекую клинику, но от болезни, которая бушевала в этой местности, когда она ложилась в больницу; умерла, а я сидел рядом, с ног до головы затянутый в специальный костюм с маской и перчатками, так что даже в самом конце не мог прикоснуться к ней. Я и сам был болен, смертельно болен, и не только телом, и я увез ее из города на старое кладбище в округе, где стоит наш старый дом, вот этот дом на севере, мой дом. До которого только и сумел добраться Дарр Дубраули, когда заболел сам и отправился в путь прочь от длинной горы у конца Имра.

Сейчас, весной, свет здесь до странности ясный; я и не упомню такого прежде в этой части мира: будто сухой горный воздух перебрался сюда или проходит через наши края. Небо утром темно-синее, почти нереальное и, вопреки неимоверной красоте, — жутковатое, неестественное, подозрительное. Полагаю, это связано с нынешним разрушением земли — точнее, с ее необратимыми изменениями, — хотя доказать, конечно, не могу.

Впрочем, других доказательств полно. На деревьях уже зеленая листва, буйно и разом цветут растения, которые прежде вежливо соблюдали очередность. И столько птиц уже не увидишь и не услышишь. Рассветный гомон не смолк, но стал глуше. С другой стороны, здесь появились птицы, которых раньше не было: уверен, что в детстве не видел тут ни Пересмешника, ни Иволги.

Зато много Ворон, каркают, кричат и собираются вместе утром и вечером.

Я знаю, что постоянство невозможно, что изменение и есть весь закон; но когда понимаешь, что не только человеческий мир, но земля, погода, сама жизнь стали другими к концу единственной человеческой жизни... чувствуешь, будто весь мир умирает вместе с тобой. Или нет? Как можно называть все вокруг разрушением, если не верить, что когда-то все было как должно и ты сам был жив и это видел? И откуда мне знать, что так оно и есть?

Что ж. Первая мысль (может, даже и не мысль толком), когда я увидел больную Ворону у себя во дворе примерно год, нет, уже года два назад, была о том, что нужно пришибить ее лопатой — ради ее же блага и чтобы зараза не добралась до меня и остальных.

Я осторожно подобрался к ней — клювы у них острые — и услышал с разных сторон крики других Ворон, так близко, что, казалось, должен был их увидеть, но не видел. Больная птица не пыталась улететь, даже не смотрела на меня. Точнее, так я тогда подумал. Мне потребовалось много времени, чтобы понять: Вороны, когда ухаживают друг за другом или идут вместе по полю, никогда не поворачивают голову, но вовсе не потому, что не знают о соседе или не замечают его. Нет. Глаза у Ворон расставлены очень широко — настолько, что вблизи вещи легче рассматривать одним глазом. Когда Вороны располагаются бок о бок, они по-своему сидят лицом к лицу.

Как бы то ни было, что-то заставило меня остановиться и присмотреться. Может быть, я почувствовал, что это меня разглядывают. Никогда раньше я не видел так близко живую Ворону. Я присел на корточки; вороний грай стал громче, Пес залаял, оскалился, натянул веревку, которой был привязан к дому, — а потом вдруг все замерло и затихло, словно здесь вовсе нет Ворон. Я забыл, что боюсь заразы, и наклонился, чтобы заглянуть в глаза птице — мутные, как мне тогда показалось, потому что я еще не знал о птичьих мигательных перепонках, или внутренних веках. У нее на щеке, если это подходящее слово, красовалась полоска белых перьев, как седая прядь в темных волосах. С клюва слетело странное ворчание, непохожее на все вороньи крики, какие мне доводилось слышать. И я подумал, что спустя год жизни без смысла (да нет, больше года) земля по какой-то нежданной милости дала мне знак.

Я почувствовал, что Ворона не позволит к себе прикоснуться, поэтому просто положил перед ней на землю лопату; поразмыслив, птица шагнула на нее, словно аристократ в поданный экипаж, и я осторожно поднял ее. Смысла я тогда еще не уловил, но ощутил, что ответил правильно.

Теперь я, разумеется, понимаю, что Ворона не была мне знаком и даром земли оказалась лишь в самом общем смысле. Позднее Дарр Дубраули («ибо это был он», как говорится в старинных романах) объяснил мне, что оказался на моем дворе по собственному выбору. Вороны, которых я слышал, кричали не на врага-человека (и его Пса), чтобы поддержать беспомощного сородича: они нападали на Дарра Дубраули, гнали прочь больного чужака. И мой двор стал для него убежищем: другие Вороны избегают Людей, но он их знал; и он знал, что Пес на привязи не опасен.

Но ясно было, что он болен, при смерти.

Я внес его в дом и опустил лопатой в ванну. Не помню уже, почему решил, что это разумное решение, — может, чтобы там скапливался помет. Почему мы так поступаем? Почему нам кажется правильным спасти одно больное или потерявшееся животное, когда в мире их так много, да и этому, скорее всего, мы ничем не сможем помочь? Словно дети, которые посреди природного изобилия торжественно хоронят одного-единственного мертвого бурундука или птенца. Я накормил его кусочками курятины и хлебом, точнее, просто оставил их так, чтобы он мог их клевать. Он мало шевелился, но, стоило мне войти в ванную комнату, он будто пытался заговорить — даже тогда мне казалось, что он хочет со мной говорить, а не просто кричит или каркает. Стемнело, я потушил свет. Он не шевелился — я бы услышал, моя постель стоит не так далеко, дом маленький. Я подумал, что к утру найду его мертвым.

Я забыл оставить ему воду. Проснулся на рассвете с этой мыслью и встал, чтобы принести неглубокую миску. Он ведь болен и наверняка хочет пить. И он пил, склоняя голову набок, чтобы окунуть клюв в миску, а затем поднимая голову, чтобы проглотить воду. Я сидел на крышке унитаза и смотрел. Я понимал, что произошло нечто необычайное — или вот-вот произойдет. Знак или не знак, но я ждал.

А о чем думал он — Дарр Дубраули?

Сейчас он говорит, что почти не помнит худшие дни своей болезни, и моей историей — двор, Вороны, лопата, ванна — придется довольствоваться нам обоим. Единственное, что знал он, но не я: он бы не умер. Чтобы погубить его, потребуется что-то посильней лихорадки Западного Нила, если это вообще была она.

Дебре Вороны никогда не нравились — одно лишь известное мне исключение из ее любви ко всем созданиям природы. Наверное, у нее вызывала отторжение их алчность или то, что они поедают яйца меньших птиц; они ей казались преступниками. Будь она жива, наверняка бы не позволила принести Ворону в дом, особенно больную и заразную. Мне казалось странным, что он не выказывал ни страха, ни опаски, оказавшись в моем доме, рядом со мной, но то, что он вообще попал сюда, странным не казалось. Я попытался объяснить это Дебре, как мы объясняем такие вещи мертвым, будто их по-прежнему нужно уговаривать или убеждать, будто от них еще что-то зависит.

Через несколько дней он уже смог запрыгнуть на край ванны, цепляясь за керамический бортик на вид неуклюжими, но на самом деле очень гибкими и ловкими лапами. Когда он начал совершать прогулки по дому, оставляя длинные белые полосы на полу и мебели, я открыл окна и попрощался с ним. Он вспорхнул на подоконник, но долго не вылетал наружу, поворачивая голову то в одну сторону, то в другую. Такое поведение меня заинтриговало, так что я обратился к потертому тому старой энциклопедии и узнал, что Вороны, подобно большинству птиц, не умеют вращать глазами в глазницах, как мы; чтобы посмотреть в другом направлении, им приходится менять позу. Когда Ворона вот так быстро и резко вертит головой, она, по-нашему, оглядывается по сторонам.

Разумеется — такое ведь часто происходит, верно? — когда стало ясно, что он выздоровел и может улететь, я уже не хотел, чтобы он улетал. И я подозревал, что он не улетает только потому, что я продолжаю приносить ему еду. Но с самого начала я говорил с ним: бросал случайные фразы вроде «Как дела сегодня? Тебе лучше? Похоже, скоро будет дождь» и так далее. Я так же разговариваю с Псом и с луной; так делают многие одинокие старики. Я никак не мог знать, что он меня понимает; ведь и Пес вроде бы понимает всё, но я-то знаю, как мало, на самом деле.

Но нет. Он хотел остаться, чтобы поговорить. И когда я убедился наверняка, что он меня понимает, — легко было устроить несколько проверок — мне захотелось понимать его.

Я был бы рад подробно рассказать, как выучил язык Дарра Дубраули. Это он, а не я знал, что такое вообще возможно, что мы можем поговорить, можем понять наречия друг друга, потому что он уже говорил с другими — в иных, далеких краях. Но, начав делать заметки, я записывал только то, что он мне говорил, а не то, как я научился слышать его слова.

То, что я записал поначалу, а потом продолжил записывать, — не транскрипция. Воронья речь, вороньи шутки, вороньи истории обладают краткостью коанов или конфуцианских суждений; их богатство — в произношении, как если бы жестовый язык был выражен звуками. Перевод с одного человеческого языка на другой не идет ни в какое сравнение. Давным-давно Дарру Дубраули пришлось найти дорогу в Имр — так он называет человеческий мир, — и это была дорога со множеством ошибочных поворотов и тупиков; мне пришлось найти дорогу в Ка, мир Ворон, чтобы принести оттуда его историю, не зная точно, правильно ли я понимаю то, что принес.

Но посмотрите, вот же — на каждом человеческом языке мы говорим о «дорогах» и «путях», о том, как влачим по ним что-то. Мы приближаемся к «развилке», к «перекрестку», по ошибке «поворачиваем не туда». Вороны так не говорят. Но иначе я бы, наверное, не смог рассказать историю, составить жизнеописание. Мы — создания дороги, всегда гадаем, что за следующим поворотом. Вороны живут в широком, непроторенном трехмерном пространстве. Если на этих страницах я заменил вороний язык человеческим — совершенно иным по смыслам и воздействию, — то лишь потому, что у меня не было другого выхода.

Я точно помню, как мы учились — с трудом, каждый день, я у него, и он у меня, — что ж, может быть, в те дни, когда весна стала летом, а лето осенью, я и заслужил его дружбу? Конечно, может статься, что я просто сошел с ума. Может, эта Ворона меня знать не знает, ничего мне не рассказывала, а всю историю я поведал себе сам. Как бы то ни было, перед тобой, воображаемый Читатель, вся история, какая только может быть: повесть, которую, по моему убеждению, он мне рассказал, а я — услышал. Рассказ о том, как он покинул город и Городских Ворон и как добрался до моего дома, оказался первым, который он смог до меня донести, а я сумел записать. А потом — другие, и за ними — остальные: как все началось, как все закончится. И эта повесть начинается здесь.

Часть перваяДарр Дубраули в явлении Имра

Глава первая

Прежде чем на приречной равнине возвели гору у конца мира, прежде чем там вырос высокий город, прежде чем большинство Воронов перебрались в глухие леса на севере, прежде чем Люди начали истреблять Ворон, прежде чем Дарр Дубраули отправился за море, на запад, прежде чем была найдена и вновь утрачена Самая Драгоценная Вещь, прежде чем открылись пути в страну мертвых, прежде чем в Ка пришли имена, прежде явления Имра, а значит, прежде чем Ка познало самое себя, — Дарр Дубраули впервые увидел Людей.

Тогда у него еще не было этого имени, да и никакого другого тоже. Тысячи лет прошли, прежде чем все Вороны получили имена, как получают сейчас; тогда же, да, тогда в них не было нужды, ближних они звали Отец, Брат, Старшая Сестра, Другая Старшая Сестра; тех, кого не признавали за родню или с кем позабыли родство, именовали Другие, Ну Те или Эти Самые и так далее. И поскольку о других Воронах не находилось особой нужды говорить, когда их не было рядом, да и сказать-то о них было особенно нечего, хватало и таких имен.

Но без имен невозможно запомнить истории, да и рассказывать сложно. Так что в этом повествовании я буду звать Дарра Дубраули Дарром Дубраули с самого начала.

Ворон тогда было не много. Точнее, по всему миру их было множество, но в одном месте никогда не бывало много сразу. В те времена, когда Дарр Дубраули вылупился и оперился, вместе жило не больше птиц, чем Ворона может различить по виду и голосу, если не считать зимних ночевок, куда Вороны собирались издалека. Вторгнись в их общество незнакомая Ворона, чужачку прогнали бы или, по крайней мере, долго не подпускали бы близко. Проходили годы, но пара чужаков оставалась чужой, а когда их все-таки принимали, никто не забывал, что они Не Из Наших.

Такими чужаками были и родители Дарра Дубраули. Откуда они прилетели, где лежали владения их родной стаи, почему они их покинули и поселились в новом месте, — всего этого Дарр Дубраули не знал, потому что они сами забыли об этом сразу, как только смогли: ведь его родители хотели одного — стать своими среди здешних Ворон. Со временем они стали так же презрительно смотреть на чужаков, как и остальные. Но все равно с самого рождения на старших братьев и сестер Дарра Дубраули смотрели с подозрением — всем казалось, будто в них можно усмотреть что-то инаковое, отличное, Ненаше: и один за другим они покидали стаю, чтобы отправиться на поиски братьев и сестер, что улетели до них, или стать чужаками в другом, неведомом месте — если вообще было для них какое-то Другое Место.

В общем, эти Вороны были не слишком похожи на тех, что живут в полях и лесах вокруг моего дома.

Но владения между широкой мелкой рекой и лесом отлично подходили для стаи, какой она тогда была. Почти каждый год по весне река разливалась и затопляла пологие берега, сдерживая высокотравье и рост молодых деревьев. В реке водились моллюски и рыба; когда Лососи шли на нерест, их ловило семейство Медведей, и потом оставались богатые объедки, — а еще можно было найти личинок, и Полевок, и ловких красных Тритонов, и тысячу других обитателей земли. Вороны совершали регулярные налеты на противоположный берег реки и к подножию каменистой горы, густо заросшей лесом, но никогда не забирались слишком далеко; они не углублялись и в сосновую чащу, что начиналась за прибрежными лугами, хоть и считали ее своей землей, сколько хватало глаз. Леса дарили Воронам трупы мелких зверьков, улиток и слизняков, а также яйца и птенцов других птиц, когда приходило для них время, а еще — большие туши, которые можно было расклевать вместе с Воронами, когда Волки покончат с добычей. Пропитания хватало на всех, но не более того. Зимой приходилось туго, и Вороны улетали в поисках еды дальше, добирались даже до большого озера, что лежало за вересковой пустошью на помрак от их владений, но в другие сезоны они держались поближе к родным местам, которые считали своими по праву. Где-то далеко отсюда жили другие Вороны, с которыми местные не имели дел и которые сами редко покидали свои владения.

Так было всегда, со времен слишком далеких и бесцветных, чтобы их помнить или говорить о них. Говорили Вороны по большей части о погоде.

А потом пришли Люди.

Много лет спустя, несмотря на все изобилие, которое они обрели, несмотря на то, как они расплодились и преуспели, старые Вороны этой стаи иногда говорили: «Лучше бы они оставались за горой и никогда не переходили реку. Лучше бы они вовсе не приходили».

Они могли так говорить, потому что уже выучились этому трюку — думать, что мир может быть не таким, каков он есть, а значит, начали жалеть, что он не таков.

И этот трюк придумал Дарр Дубраули. Так он говорит.

Надел семьи Дарра располагался вдалеке от прочих: родители закрепились там в ранние годы, когда еще были чужаками. Надел оказался не очень богатый. Тут кормились Мать, Отец, Служитель матери (меланхоличный самец, который любил ее с тех пор, как сам был птенцом), сам Дарр и две его сестры — трое птенцов, выживших той весной. Их перо еще не обрело блестящего черного отлива, как у взрослых, и за ними все еще нужно было приглядывать, хотя им самим, конечно, так не казалось. А еще там жил молодой бродяга — осторожно держался в стороне и пока ни с кем не заговаривал; его терпели, быть может, в память о прошлых годах. Осенью Дарр Дубраули вошел в пору, когда его начали выставлять дозорным — не одного, конечно: ему следовало лишь исполнять приказы Матери, Отца или сидевшего на верхушке дерева Служителя. Весь день они все перемещались по своему наделу, ходили по привычным кочкам и ручейкам в поисках чего-нибудь интересного и, если повезет, съедобного. На каждом переходе выставляли дозор — двух или трех Ворон, которые прислушивались к дальним крикам других семей и следили за небом, деревьями и землей, чтобы вовремя увидеть Ястребов, Лис и прочих незваных гостей. Только после обмена привычными кличами: «Все в порядке?» — «Тут все в порядке вроде!» — они спускались на землю и принимались за еду.

Дарр Дубраули любил усаживаться на открытые всем ветрам ветки на самой верхушке самого высокого дерева в округе, откуда он мог высмотреть угрозу за много миль, если бы та, конечно, пришла издалека, чего за его короткую жизнь еще никогда не случалось; обычные угрозы, о которых следовало кричать, всегда оказывались поблизости — будь то Ласка, Лиса или Ястреб. Довольно часто он никого и не высматривал, просто смотрел; иногда он даже забывал поесть в свой черед, разглядывая далекие земли за пределами владений стаи, гадая, что он там видит, но не может понять. Как далеко способна улететь Ворона?

Он повадился пропадать сонными вечерами, когда остальные неподвижно лежали на солнце или дремали в Соснах: когда Мать его звала, Дарр оказывался уже слишком далеко, чтобы услышать. Он очень любил семью и следовал за Матерью и Отцом, как и весной, но всегда был не против оказаться в одиночестве. Когда он улетал далеко, ему нравилось думать, что сюда-то никогда не добирались другие Вороны его стаи.

На самом деле он не пропадал, конечно: невозможно заблудиться и пропасть, когда у тебя в голове — за клювом, между глазами, как у всех Ворон, — горит упрямая точка, которая, словно стрелка компаса, указывает на север. Точнее, «на поклюв», как говорят Вороны, и, соответственно, на подень, восток, и на помрак, запад. (У Ворон — по крайней мере, сейчас, — как ни странно, нет слова, которое значило бы «юг». Возможно, компас у них в головах указывает одновременно на север и на юг. Я так и не смог это выяснить.)

— Ты не поверишь, — сказал однажды Бродяге Дарр Дубраули, — как далеко я сегодня был.

Бродяга ковырялся в грязи на берегу пруда, искал личинки, а может, лягушиную икру или еще что съедобное и ничего не сказал в ответ.

— Я был там, где вовсе нет Ворон! — заявил Дарр Дубраули. — Никого, только я один.

— Нет такого места, — отрезал Бродяга.

— Да ну? — встрепенулся Дарр. — А ты полети дальше моего!

Бродяга прекратил охоту.

— Послушай, птенец, — сказал он тихим, но неласковым голосом. — Давным-давно я покинул места, где вырос. Меня выгнали. Не важно почему. И с тех самых пор я всегда на крыле.

Дарр Дубраули тоже перестал искать еду. Столько слов за раз Бродяга не произносил за все дни, что провел рядом с его семьей.

— На крыле, — повторил тот, будто с презрением. — И нигде не встречал таких мест, чтобы Ворон не было вовсе.

Он клюнул в полувысохшей луже что-то похожее на трупик Лягушки.

— Хорошо бы такое место нашлось. Но нет. Нигде нет. Меня Вороны гнали отсюда и до рассвета. «Вовсе нет Ворон», скажешь тоже.

Он потряс головой, то ли в удивлении, то ли пытаясь избавиться от неприятного вкуса во рту, а потом подпрыгнул и перелетел на другое место — подальше.

— Да, я так сказал! — раздосадованно крикнул ему вслед Дарр Дубраули.

Он полетел. На подне земля поднималась, проглядывала среди тонких мореных стволов, за болотами и голыми пустошами, где еды было не сыскать. Дарр направился к своему любимому дереву, развесистому Дубу на самой опушке леса. Если ему суждено когда-нибудь найти подругу и завести потомство, он бы хотел строить гнездо в развилке ветвей этого дерева, хоть и знал, что выбор будет не за ним, а за ней.

Если это вообще случится.

С покачивавшейся на ветру ветки острому зрению Дарра открывалась широкая панорама. В миле от себя (хотя в те времена Вороны не считали расстояние ни в милях, ни в иных мерах длины) он увидел Кроликов в клевере, а дальше — тучу Грачей, что поднималась и вновь опускалась. Еще дальше, между сложенными крыльями гор, — блеск озера, о котором он уже знал. И дальше всего — облака.

Он хотел отправиться туда, где побывал Бродяга, если тот сказал правду. Дарр был уверен, что ему путешествие понравится больше, — он не будет потом таким мрачным и молчаливым. Он завоюет доверие тамошних Ворон рассказами о местах, где он побывал, а они — нет. Его не прогонят, как Бродягу, а когда он решит улететь, ему подскажут дорогу в земли, где нет Ворон, зато есть много всего другого.

В этот миг одним глазом он вдруг заметил движение у подножия своего Дуба — легкое шевеление среди палой листвы и скорлупы прошлогодних желудей. Он понял, что это, точнее, заподозрил, что это может быть. Дарр спикировал так бесшумно, как только смог, и клюнул прежде, чем коснулся земли. Полевка, потревожившая листву, отчаянно метнулась в сторону, но Дарр уже накрыл ее лапой и метко ударил клювом. Затем он задумчиво распотрошил ее и съел то, что можно было съесть.

Он отвлекся и забыл, о чем думал, но, когда Полевка улеглась в зобе, прежняя мысль вдруг с новой силой вспыхнула у него в груди. Далеко. Он огляделся. С нескольких направлений он слышал перекличку своей семьи и других Ворон, повторявших то же, что и всегда, сообщавших друг другу, кто где. Что они подумают или сделают, если он не ответит?

Сердце забилось сильней. Дарр подогнул лапы, высоко поднял крылья, а потом подпрыгнул и сильно взмахнул ими — этому пришлось долго учиться, когда Дарр только выбрался из гнезда, зато теперь прыжок давался легко по сто раз на дню, — но в этот раз, взлетев с новой целью, Дарр вспомнил те, первые попытки; прыжок и удар крыльев подняли его с земли, и он поднимался все выше, будто карабкался по воздуху, еще удар, еще, и вот он парит — и сам удивляется, каким невозможным это казалось когда-то, каким легким стало теперь, он ведь уже далеко и летит еще дальше.

Он летел весь день. Время от времени садился и ходил по земле, высматривая поживу. Ему было немного неуютно, потому что никто не сидел в дозоре на ветках, некому было крикнуть «Тревога!», но это вызывало и восторг — что-то вроде сдавленного смеха в горле. А потом он снова взлетал. Дарр добрался до большого озера, которого никогда раньше не видел. Можно было бы постепенно продвигаться по берегу, но, повинуясь порыву, Дарр помчался над рябью озера и пересек его, хотя сил едва хватило. На полпути он отдохнул на небольшом острове в рощице водолюбивых деревьев и наелся там слизняков. А потом полетел дальше. На другом берегу он окажется так далеко от дома, что уже не успеет вернуться до темноты.

И вот он на месте. Наверняка. Дарр уселся на каком-то низком деревце, каких никогда раньше не видел, и прислушался. Дневной шум; несколько певчих птиц еще не спят: Дрозд, Жаворонок. Шелест ветра; Лось заревел где-то далеко, в сумраке леса. Больше ничего, и ни одной Вороны не видно и не слышно. Он закричал, сперва негромко: «Вы где?» И не услышал ответа. Повторил громче. По-прежнему безответно, даже слабого отзвука его клича не было.

Слишком далеко для Ворон. Мозг пылал в голове, внутренние веки заморгали.

Чтобы убедиться наверняка, он снова подпрыгнул и поднялся выше к солнцу. Даже «слишком далеко» — это слишком близко. Он поднялся выше, чем нужно, на теплом воздушном потоке, что шел от нагретой солнцем земли. Дарр задумался, нельзя ли сделать день дольше, если лететь прямо к солнцу и проскочить под ним до заката. Он так увлекся, воображая эту картину, так упивался напряжением в мышцах и пустотой в животе, что, когда его поклювный глаз заметил на земле внизу каких-то существ, Дарр от удивления перекувырнулся.

Он ведь хотел увидеть новые земли и новых созданий. И только посмотрите. Дарр выровнялся в воздухе и повернул в ту сторону. Их было четверо: одно большое, тонконогое, как Олень или Лось, но ни тот ни другой; второе похоже на Волка — Дарр Дубраули нечасто видел Волков, но все же понял, что перед ним не Волк. Эти двое были четвероногими, но еще двое стояли на задних лапах, как Медведи, когда тянутся за ягодами на высоких ветках или пугают врагов. Шерсти на них почти не было, просвечивало бледное тело, будто их освежевали. На шеях и предплечьях у них что-то блестело, как лед или слюда. Все четверо шли вместе, как друзья, хотя Дарр никогда прежде не видел дружбы между такими разными существами. В длинных тонких передних лапах двуногие держали палки почти в свой рост, положив их на плечи, — зачем? Дарр Дубраули завис в воздухе над ними, пытаясь как следует разглядеть: животы у них обтянуты шкурой? А что это за толстые наросты на нижних лапах? Дарр снова завернул к ним и увидел, что один из двуногих поднял палку с плеча и вскинул к небу, туда, где был Дарр, а потом другой указал своей палкой на помрак.

Дарр Дубраули заложил резкий вираж и ужаснулся. С помрачной стороны на фоне солнца чернел Сокол; Дарр сразу опознал его, словно силуэт сошелся с тенью у него в мозгу. Сокол мчался к нему, рассекая острыми крыльями воздух.

Дарр оказался на открытом пространстве, слишком далеко от ближайших деревьев, к которым его все равно погнал неодолимый ужас. Сокол догонял его и одновременно набирал высоту. Был только один способ увернуться, да и тот редко помогал: нужно дождаться, пока хищник спикирует на тебя, приготовившись ударить своей мощной лапой, а потом метнуться в сторону так, чтобы он промахнулся. Тогда Сокол окажется ниже тебя, и ему придется заново набирать высоту. Так охотятся Соколы: падают на тебя с огромной скоростью, проламывают голову ударом сжатой лапы, а потом подхватывают, когда ты падаешь, мертвый или оглушенный, на землю. Иначе он себя вряд ли поведет. Ястребиные — птицы сильные и жестокие, но неизобретательные. Им это и не нужно: думать приходится жертве.

Дарр Дубраули летел к невозможно далеким деревьям, чувствуя над собой тень. Он не мог повернуть голову и посмотреть, потому что потерял бы скорость. Когда рокот крыльев Сокола вдруг сменился безмолвием, Дарр понял, что тот пикирует, мчится вниз, как... — Вороны тогда не знали этих слов — как стрела, как пуля. Чудом он уловил нужный миг и перекувырнулся, резко сменив направление. Готовый к удару Сокол пролетел мимо, так близко, что Дарр разглядел его желтый глаз и приоткрытый клюв, почувствовал ветер от его крыльев. Дарр выровнялся и начал набирать высоту.

Этот трюк редко срабатывает, потому что Соколы взмывают быстрей Ворон. Дарр Дубраули пытался подняться выше и одновременно приблизиться к деревьям. Поворачивая к ним, он увидел — и никогда этого не забудет, — как двое двуногих по-прежнему стоят с поднятыми к небу палками.

Когда Сокол снова оказался на нужной высоте, до деревьев оставалось совсем немного, они будто тянулись к Дарру ветвями, чтобы его укрыть. Повернуться тут могло по-всякому, но, когда Сокол обрушился вновь, Дарр с разгону влетел в гущу ветвей, теряя перья, и чуть не сломал шею, как сломал бы ее удар Сокола. Но тут безопасно. Сокол — не Сова, он не станет преследовать добычу в густых ветвях, скорее полетит охотиться на кого другого. Дарр Дубраули тяжело дышал, разинув клюв и прикрыв глаза внутренними веками; сердце колотилось так, что грозило вырваться из груди, он вцепился в ветку и сжался комочком.

Но Сокол может подождать, может долго парить, выписывая прекрасные узоры на небе. Терпения ему не занимать. Дарр Дубраули, забившись поближе к стволу, почувствовал, как из его глотки рвется клич, вороний крик о помощи: «Сюда! Сюда! Беда! Беда! Не далеко, а близко! Самая ужасная!» Но он знал, что звать на помощь некого.

Да: Сокол теперь сидел на голой ветке неподалеку от чащи, в которой закричал Дарр. Он увидел, как хищник тяжело сорвался с насеста, метнулся к сосняку, в котором нашел убежище Дарр, и принялся бить сильными крыльями по веткам, чтобы его спугнуть. Дарру хотелось броситься прочь, подняться в воздух, хоть это и была очевидная глупость. Он продолжал кричать, теперь уже тихо, как неоперившийся птенец на земле, чтобы только не потерять голову от страха и не шевельнуть ни перышком. Глаза Сокола искали его, большие и бледные, как полуденное солнце, с черным шаром в центре, — нет, они его наверняка не видят.

Потом Сокол улетел — но как далеко? Дарр Дубраули замолчал. Солнце уже почти зашло, а он оказался в совершенно незнакомом месте. Он никогда еще не проводил ночь так далеко, чтобы не слышать перекличку родни. Спокойной ночи, Мама. Спокойной ночи, Отец. Спокойной ночи, Другие.

А что, если в этом лесу живет Сова?

Тихий свист в сгустившемся сумраке — это просто ночной ветер. Наверное. Наверняка.

Дарр спал, снова и снова просыпаясь в ночи, чтобы прислушаться, вглядеться в темную гущу ветвей. Какие-то существа возились вокруг — на соседних деревьях и на земле, шелестели, скреблись — обычные ночные звери, скорее всего, не опасные, но все же, все же. Вечность спустя наконец пришел рассвет, и алое зарево на подне было даже хуже полной темноты. Увидев солнце, Дарр Дубраули вспомнил вчерашних странных созданий — он о них совсем позабыл, спасая свою жизнь, а потом ночуя в незнакомом лесу.

Он шевельнулся в зарослях. Все тело ныло. Сокола уже точно здесь нет. Только весной, когда все просыпаются с первым светом, чтобы кормить потомство, они вылетают на охоту рано. Утренний туман на земле уже начал развеиваться. Дарр оставил свою ветку и начал перепрыгивать с одного насеста на другой, чтобы выбраться из зарослей (как он вообще залетел так глубоко?), пока наконец не смог подпрыгнуть и подняться в небо.

Странные создания пропали — и четвероногие, и двуногие. Но там, где они стояли, на сухом холме из земли торчали их палки. С каждой из них свисало и дрожало в тумане что-то тонкое, будто перья. Те палки, которыми они указывали на Дарра и на Сокола.

Он покружил над холмом, но почему-то не захотел приземлиться и рассмотреть их как следует. Дарр повернул на помрак, когда крылья обрели прежнюю силу; ему уже хотелось оказаться подальше отсюда и снова среди других Ворон.

Тогда Дарр Дубраули этого не знал, и узнал еще очень нескоро: двое Людей, что пришли сюда с Конем и Псом, увидели, как Ворона вступила в бой с Соколом и спаслась; они увидели знак. Он бы тогда не понял, что такое «знак», и даже сейчас не уверен, что правильно понимает. Но для тех Людей он сам и его беда стали знаком. И знак гласил: «В этом месте, между горой и озером, вы спасетесь от врагов, что изгнали вас из родных мест; здесь вы сможете сновастроить дома, растить потомство и хоронить своих мертвых». Здесь они воткнули в землю копья, чтобы отметить увиденный знак, чтобы вновь отыскать это место.

Дарр Дубраули полетел домой. Он думал, что улетел далеко, но теперь, на обратном пути, расстояние казалось вовсе не таким уж большим. Прежде чем солнце достигло верхней точки в небе, он услышал в болотах и лугах, к которым летел, вороний грай.

Разумеется, его рассказам о странных существах никто не поверил, потому что (как сказал Отец) Дарр и так слишком много небылиц рассказывал с тех пор, как научился говорить. Дарр Дубраули не хотел возвращаться к тому холму, хоть и убеждал себя, что обязательно скоро туда полетит; по ночам ему нередко чудилось, что мимо пролетает готовый к удару Сокол, и Дарр просыпался с испуганным криком. Однажды, когда Бродяга и Служитель задразнили его за эти россказни, он громко предложил им полететь туда вместе, если смелости хватит, увидеть то место и странных созданий, если они еще там; хохоча, притворно ужасаясь и потешно надуваясь от храбрости, они полетели с Дарром к холму. Они постоянно жаловались, как далеко и трудно лететь, — даже когда отдыхали на острове посреди озера. Путь туда был накрепко запечатлен в его мозгу.

И вот они увидели две палки, торчащие из земли.

— Видите? Видите?

Но поскольку больше ничего не произошло и никакие странные создания не пришли, его спутники вернулись, подтрунивая, с веселой историей о чудесных и никогда прежде не виданных палках; Дарр сильно пожалел о том, что уговорил их отправиться туда. Сам он не стал возвращаться к холму и надеялся, что со временем его историю забудут (хоть он ни словом не солгал) и перестанут, едва завидев его, орать: «Смотри! Палки!»

Похолодало. Семьи начали по вечерам оставлять свои наделы и собираться на зимние ночевки. Еды стало мало, так что одной семье было уже не под силу отгонять других искателей пропитания, да и семейная земля уже не могла прокормить всех. Поэтому они присоединились к остальным, летели туда, куда и все, и с ними же возвращались на ночлег на закате.

Но это была прекрасная пора года, — по крайней мере, прежде чем зима по-настоящему вступала в свои права. Время от времени место ночевки менялось, но уже несколько лет Вороны собирались на лесистом острове ниже по течению, где русло реки расширялось. Там густо росли Тополя, Ели, Пихты, а также несколько великанов — Дубов и Ясеней. Все больше Ворон слетались туда, когда заходящее солнце окрашивало тучи; кричали, подлетая с реки или потемневшего поденного неба, со стороны ушедшего солнца или с гор. С краю ночевки присоседилась даже стайка Грачей; они тараторили все вместе о каких-то своих делах, так что, даже если прислушаться, ни слова было не разобрать.

Это была первая зимняя ночевка в жизни Дарра Дубраули. Сердце его забилось сильнее, он заговаривал с незнакомыми Воронами, в том числе с молодыми самками, которые то и дело оказывались рядом, под или над ним во время вечернего сбора. Где-то в толпе были его мать, и отец, и братья и сестры, рожденные в прежние годы и в дальних наделах. У них была своя компания — множество бродяг и чужаков, рядом с которыми семья Дарра казалась коренной. Зимой они мало общались: Отец проводил вечера с Воронами своего положения, да и мать тоже, — в общем, увидимся весной.

Что за шум они поднимали, рассаживаясь на ветвях, — выкликали друзей и врагов, наперебой кричали о своем, перепрыгивали с ветки на ветку: «Ты! Эй, ты! Вот ты где, а я здесь!» Подобные приветствия (а отпускали их десятками) были бессмысленны, но небесполезны: с их помощью Вороны покрупнее, у кого голос был громче, а друзей больше, пробирались в центр толпы, где в ночном холоде их согревала уйма вороньих тел, а младшие и мелкие оказывались снаружи. Старшие считали, что это закаляет характер, учит держаться поближе к друзьям. Молодые птицы прыгали по ветвям, забирались в глубину настолько, насколько хватало смелости, — самцы среди самок, а самки подзывали самцов. Молодым птицам, которые хотели завести себе пару по весне, стоило присматриваться уже сейчас. «Привет! Привет!» Лучше оказаться повыше, чем пониже, если сможешь отыскать местечко: на тех, кто сидел ниже, часто испражнялись Вороны, устроившиеся на верхних ветках, так что поутру на черном оперенье красовались белые потеки. Над такими птицами все потешались.

Однажды вечером, когда уже почти совсем стемнело, а в небе поднималась полная луна, и Большие уже командовали: «Рассаживайтесь, отбой», в лесу на другом берегу реки раздались хруст и треск, от которых Вороны на миг замерли и замолкли. Что-то немалое продиралось через подлесок, а что-то другое гналось за ним. Вороны принялись орать, чтобы отпугнуть эту тварь, кем бы она ни оказалась, — всегда лучше наорать на хищника, хоть потом и можно поживиться тем, что он оставит, — но кто же это? Для Волков еще слишком рано, они приходят позже, в более темную пору года...

Молодая Оленуха вырвалась из подлеска на лунный свет и неуверенными скачками устремилась к реке. А за ней — Волки? Нет, не Волки, похожи, но не они, издают такие звуки, каких от Волков на охоте не услышишь. А за ними широко шагают двое других, двуногих.

— Это они! — закричал Дарр Дубраули и повторил громче, чтобы перекричать толпу.

— Они? Они?

Когда Оленуха прыгнула в реку, Дарр увидел, что у нее в боку торчит палка — точно как у тех двоих, — так вот зачем они нужны! Похожие на Волков существа бросились за ней, пытаясь на плаву укусить добычу; Оленуха с трудом держала голову над водой. Вороны кричали — кто-то тревожился, кто-то подбадривал, кто-то просто удивлялся. Дарр Дубраули перепрыгивал с ветки на ветку и повторял: «Они! Они!» — а рядом молодые птицы чуть не падали с насестов от хохота.

Двуногие тоже вошли в воду, как Медведи, по пояс, резко выбрасывая вперед руки. Оленуха добралась до острова, и в тени ее трудно было разглядеть; Вороны сгрудились, толкались, чтобы захватить более удобную точку обзора. Оленуха так выбилась из сил, что ни за что бы не выбралась на каменистый берег, если бы не гнавшие ее животные — невозможно было понять, сколько их скачет по скользким камням и замшелым стволам поваленных деревьев. Но Оленуха уже ослабла, у нее подгибались ноги, и преследователи прыгали на нее, целясь в горло. До острова добрались и двуногие. Для Ворон это было уже слишком — многие вспорхнули на самые верхушки деревьев, чтобы оказаться как можно дальше; они бежали от всего, что не могли понять, — а кто бы смог понять этих охотников?

Двуногие добрались до свалки, с хриплыми криками оттащили рычащих созданий от обессиленной и неподвижной Оленухи. Затем более крупный из двуногих уселся на нее сверху, схватил ее шею бледными руками и разорвал. Хлынула кровь, черная в лунном свете.

Нет, он это сделал не руками, не когтями, а другой штукой, которую как-то донес сюда, — но это понял только Дарр Дубраули, остальные были просто озадачены: как такое возможно в темноте, посреди схватки?

Двуногие отдохнули, а их Служители (уже стало ясно, что им служат четвероногие) рыскали рядом, но не отходили далеко. Потом двуногие подняли Оленуху, положили на бок и неким орудием (теперь все поняли, что они работают каким-то предметом, потому что он блеснул в лунном свете) вспороли тушу от груди до паха. Почти мгновенно. Наружу вывалились блестящие потроха; этим же орудием один из охотников вырезал печень, словно просто достал ее из брюха. Прочее они оттолкнули, как Волки, не проявляя больше никакого интереса, и за добычу принялись драться четвероногие.

Наверху, в ветвях, новости передавались от одной птицы к другой: двуногие потащили выпотрошенную Оленуху в реку, и ее голова билась о камни. Они поплыли, загребая одной рукой, а другой держа тушу, и вытащили ее на берег. Некоторое время их помощники отчаянно звали хозяев или возились с потрохами, но потом один за другим прыгнули в воду и поплыли следом.

И что теперь делать и думать Воронам? Было уже темно, наступила глухая ночь, луна поднялась высоко и уменьшилась. Вороны плохо видят в лунном свете и почти не решаются летать в темноте. Но такое богатство лежало на земле, и все думали, как бы добраться до него завтра утром раньше остальных — а может, на рассвете полететь на другой берег и посмотреть, что оставили от туши охотники? Не съедят же они ее целиком. От таких мыслей Вороны не могли уснуть, они размышляли и переговаривались, прыгали на соседние ветки, чтобы посмотреть, что там такое непонятное светится за рекой.

Утром на другом берегу охотников уже не было. В воздухе стояли дым и запах гари (самые старшие Вороны его знали; пожары в этих краях случались жарким летом нечасто, но их помнили). И Оленуха пропала целиком: ни шкуры, ни черепа, ни костей — ничего не осталось. Куда же они делись? Иные из молодых Ворон последовали за Дарром Дубраули на поиски, полетели той же дорогой, что и в тот, первый день, — и нашли! На вересковой пустоши между рекой и взгорьем Вороны нашли их — и двуногих, и Оленуху: ее ноги как-то прикрепили к молодому, лишенному веток деревцу, так что она покачивалась между двуногими, которые ее несли, а четвероногие обнюхивали болтавшуюся голову. А на взгорье расположились их сородичи.

Они были там: точно такие, как описывал Дарр Дубраули, хотя стае быстро надоело слушать его рассказы. Да и сколько бы он ни бахвалился, Дарр не был ни первой, ни единственной Вороной, которая о них знала. Здешние птицы не встречали таких созданий, но ходили слухи, что у некоторых Ворон, которые зимовали с его стаей, сохранились рассказы о таких существах, услышанные от Ворон из других владений. Одна молодая самка даже утверждала, что сама их видела. И ей они вовсе не показались интересными. Дарр Дубраули исхитрился усесться рядом с ней.

— А как они называются? — допытывался он. — Как ты их называешь?

— Называются? — переспросила она с легким презрением. — Зачем нам их как-то называть?

— У всех созданий есть имена.

— Не было причин о них говорить, — заявила она. — Просто они там были.

Она отвлеклась от Дарра на других молодых птиц, но потом будто что-то припомнила и снова обратилась к нему:

— Поговаривали, сколько они оставляют.

— Оставляют?

— Ну, не используют. И если набраться храбрости и подобраться к ним...

На том она и закончила, быстро поклонилась ему — вежливо кивнула — и улетела.

Зимой Вороны — по двое-трое, а иногда и десятками — повторяли путь Дарра Дубраули к тому месту на взгорье за озером. Вскоре там поселилось больше двуногих, чем видел Дарр, если вообще те, кто поймал Оленуху, были теми же, кто воткнул в землю копья. Тогда Вороны еще не научились их различать, так что трудно было понять, сколько их там; некоторые были поменьше — наверное, детеныши. Двуногие начали складывать на равнине какие-то штуки, похожие на огромные гнезда или (как говорили некоторые) норы над землей, укрытия, вроде берлог из веток и листвы, где спят зимой Медведи, или камешков, что складывают для себя Ручейники. Эти убежища и вправду были сложены из камней, палок и прутьев и выбелены, как гнездо Цапли ее пометом; а создания, для которых у Ворон по-прежнему не было имени, входили в них и выходили, так что птицы не могли разобрать, видят ли они одних и тех же двуногих и сколько их прячется внутри. Двуногие строили все новые и новые гнезда, когда бы ни прилетали Вороны.

И над ними поднимался дым.

Время от времени двуногие ловили Оленя, или Лося, или даже Кабана, и тогда к тушам подходили сразу несколько этих созданий: своими орудиями они с чудесной легкостью отделяли ногу или грудину, потом снимали с них мясо длинными полосками, которые часто не ели сразу, а вывешивали на сплетенных ветках (что за руки! что за вещи в этих руках! как быстро и ловко двуногие со всем управляются!); ветки ставили над ямой, где постоянно поддерживали огонь — не большой костер, но и не умирающие уголья. Время от времени туда подбрасывали ветки или кизяки, так что вздымались снопы искр, и Вороны улетали в испуге.

Вороны — по крайней мере, Вороны тех времен — были птицами пугливыми, и все новое вызывало у них тревогу. Они и вообразить себе не могли то, что теперь видели своими глазами. Но при этом Вороны практичны и расчетливы, а также (как покажет долгая история отношений этой стаи с Людьми) хорошо умеют приспосабливаться к изменениям. Скоро новые создания и их образ жизни уже стали привычны, и, хотя другие умные животные так и не избавились от страха перед огнем, звуками и запахами человеческих поселений, Вороны быстро с ними освоились. Никогда прежде они не видели прирученного огня, даже те, что вообще знали его, но теперь и он вошел в порядок вещей. И в самом деле, эти создания оставляли много: гниющие туши рядом с поселением, требуху и потроха. Может, Вороны и не разбирались в мечах и копьях, но вот в потрохах они толк знали. «Если набраться храбрости и подобраться к ним», — сказала та презрительная самка.

— Но почему они отдают это мясо четвероногим, а не едят сами? — спросил у Дарра Дубраули Бродяга к концу холодной и голодной недели, когда они вместе обозревали кучу отбросов. — Шумные они и бестолковые.

— Хотел бы я это знать, — покачал головой Дарр Дубраули.

Они смотрели, как дерутся за еду эти создания — большие и маленькие, разного окраса и сложения. Что, если попробовать кормиться с ними? Что, если, как Волки, они просто не будут обращать на Ворон внимания? Или попытаются отогнать? Сложно сказать. Лучше держаться от них подальше и отклевывать кусочки с краю.

Появились новые двуногие, они привели с собой животных, которых Вороны тоже не знали, — тяжелых и высоких, как Лоси, но глупых и короткошеих; двуногие гоняли их всем стадом с места на место, но никогда не убивали и не ели их, и это тоже удивляло Ворон: кто же из них кому служит? А потом появились новые штуковины, диковинные, так что даже описать их невозможно тому, кто их не видел, — да что там, многие птицы, которые смотрели на поселение с голых деревьев, не могли их распознать. Одни говорили: «Ну, будто упавшее дерево катится под гору», а другие возражали: «Нет, будто Олень попал в бурелом и пытается высвободиться». А те, кто отказывался их распознавать, просто пожимали плечами и улетали прочь. Дарр Дубраули тоже не мог их описать, но отлично понял, зачем они нужны: большое и покорное животное тащит деревянную штуку, двуногие тянут его за голову или легонько тыкают в бока своими вечными палками. Так двуногие перемещают грузы, слишком тяжелые, чтобы их просто нести: крупные бревна, камни и другие вещи, которые им зачем-то нужны.

Так же они доставляли в поселение и своих сородичей. Однажды, когда Дарр Дубраули наблюдал за двуногими с высоты, многие вышли из своих убежищ и с радостными криками зашагали рядом с такой повозкой, подталкивая ее вместе с тягловым животным, пока не докатили до одного из домов. Из нее вынесли сородича, который не мог стоять на ногах. Он был такой худой, будто умирал с голоду. Очень бережно двое силачей на глазах у остальных перенесли его в укрытие — Дарр Дубраули вспомнил Оленуху, которую донесли сюда от самой реки. Волосы этого двуногого (Дарр как-то почувствовал, что это самец) были странные и длинные, как у остальных, но не темные и блестящие: его оперенье оказалось белым, как Боярышник по весне. Он огляделся по сторонам, взглянул на небо и на деревья — его взгляд задержался на одинокой Вороне на голой ветке, — а затем скрылся внутри. Дарр Дубраули на дереве и его сородичи на земле смотрели на это укрытие, будто из него сейчас появится нечто невообразимое, но ничего не произошло.

— Лучше возвращаться, — заявил Бродяга, поглядывая на помрак.

Долгими ночами, когда Вороны перепрыгивали с ветки на ветку на своих зимних ночевках, засыпали и просыпались, а Совы кружили на мягких крыльях и охотились на все живое, что рисковало появиться на опушке леса, маленькое поселение между длинным озером и зимними горами молчало. Двери укрытий (для которых у Ворон еще не было слова, как, впрочем, и для понятия «дверь») были заперты на засовы, маленькие окошки — закрыты ставнями; животные согревали жителей, и по ночам, когда двуногие спали в обнимку, огни гасили так, чтобы можно было их заново развести поутру, подбросив веток, соломы или кизяков. Из отверстий в крышах к звездам поднимался дымок. В укрытиях наборматывали сказки и зачинали детей, ели копченое и вяленое мясо Оленей и других зверей; матери разжевывали его для своих малышей. В самые холодные ночи было слышно, как перекликаются на горе рыжие Волки; когда приблизилась весна, а голод стал нестерпимым, они спускались по ночам, чтобы бродить среди дыма и домов, обнюхивать двери, и двуногие тоже их чуяли.

Со временем ночи стали короче. Люди выходили из своих домов на рассвете навстречу туману и священному солнцу, чтобы трудиться и строить.

Так миновали холодные луны, хоть Вороны их и не считали: они не рассуждают, откуда появляются луны, куда исчезают и сколько их вообще. Вороны отлично знают, как дни становятся длинней, а солнце поднимается все выше, знают, когда зима и вправду уходит, чтобы уже не вернуться; знают не только по приметам леса и погоды, но и по себе: тогда в груди закипает некое безумие, и оно крепнет день ото дня, пока птицам не кажется, что такими они были всегда, будто это они понуждают полоумных Зайцев выбираться из нор и биться друг с другом на открытом месте, зеленых Дятлов стучать в стволы мертвых деревьев, а Жаб заводить песни в разбухших прудах.

Нам, Людям, кажется, будто мы испытываем по весне ошеломительные страсти, радости и горести, но это лишь слабая тень того, большего безумия, что овладевает живым миром. Наверное, чувство такое, будто все желания и влечения целого года сжимаются в несколько коротких недель. Дарр Дубраули говорит, что видел немало весен за свои годы, и добавляет, что не хотел бы увидеть еще одну — ни в мире, ни в себе. Это слишком тяжело.

Большая зимняя ночевка уже рассыпалась, будто случилась какая-то беда. Легкокрылые Грачи поднялись тучей и улетели туда, куда улетают Грачи. Из растревоженной толпы выделялись семьи, а молодежь говорила, что нужно лететь — лететь куда-то, куда угодно, лишь бы лететь. Однажды теплым, сырым утром две сестры Дарра улетели со стаей молодых Ворон — и родичей, и чужих, — не попрощавшись, не раздумывая, умчались в Неведомое, куда-то вдаль, чтобы рассеяться, расселиться, отрезать еще клок от земли, где вовсе нет Ворон. Когда они улетали тем утром, Дарр Дубраули ощутил, как напряглись и его плечи, будто просили его тоже подняться на крыло.

Почему он остался? Он сам этого не знал и не знает по сей день. Он был того же возраста, что и они, — Старшая Сестра была старше всего на несколько дней, — и ведь именно он первым покинул гнездо? Так сказала Мать. Уже тогда он был Странником. Так он сказал Бродяге, но тот над ним посмеялся. Может быть, от побега его удержало желание или влечение, которое трудно опознать и еще трудней признать в себе, даже будь у него подходящие слова: желание побыть в одиночестве.

Себе он говорил, что хочет остаться рядом с этими двуногими созданиями на равнине. За свою недолгую жизнь он не так уж много странствовал, но зато стал первым, кто столкнулся с ними. И Дарр хотел присматривать за своей находкой.

— Полетели, — позвал вдруг Отец, и Дарр вздрогнул, потому что не услышал, как тот подошел: крупный самец (он будто раздувался с каждым днем), возбужденный, властный, нетерпеливый. — Пора.

— Пора?

— Домой. Пришло время.

Если ты еще совсем юн, трудно понять смену времен года. Нужно прожить несколько лет, чтобы они не застигали тебя врасплох, чтобы не спрашивать безответно: «Что? Что это такое?» Потому что ответ: «Так было, и так будет», но даже взрослые и видавшие виды Вороны зачастую забывают об этом, пока пора не приходит вновь, и тогда они вспоминают.

— Домой? — переспросил Дарр Дубраули, но Отец уже умчался поднимать другую Ворону, ту, что Дарр называл Младшей Сестрой.

Она хоть и улетела, но вернулась на общую ночевку и теперь сидела на ветке — грустная и угрюмая. А потом Отец полетел по быстро пустеющей ночевке, созывая родню. Бродяга ответил, но не последовал за Отцом, равнодушный к его настойчивым приказам. Дарр Дубраули решил, что останется на месте, пока остальные не примутся за дело, каким бы оно ни было. А может, поищет чего-нибудь поесть.

— Полетели! Полетели! — крикнул ему Отец и направился к старому семейному наделу, потом в ярости вернулся, когда за ним никто не последовал, уселся на Сосну и принялся гневно срывать с нее иглы.

Больше всего его выводила из себя Мать. В отличие от своего темпераментного избранника, она стала неторопливой и рассеянной: то сидела на своей ветке, то ходила по земле, поворачивая голову по сторонам, а рядом прохаживался встревоженный, но молчаливый Служитель. Когда наконец она решила лететь к своему наделу, это произошло не по настоянию Отца — тот уже улетел, — но по какому-то внутреннему стремлению. То же ощутил и Служитель. Разумеется, он уже видел это прежде, ждал и приветствовал — даже Дарру это было очевидно.

— Полетели, — окликнула она Дарра Дубраули. — Ты тоже поможешь.

Но смотрела она не на него. Если она что и видела, то несуществующее, еще не явленное — то, что вороньи самки знают заранее: потому что в них оно уже проявилось. Дарр промолчал, но полетел за ней, а следом поднялся в воздух и Служитель.

Когда они, один за другим, добрались до своего надела, первым делом пришлось выгонять захватчиков, которые оказались там раньше и вели себя так, будто это их земля, ну или вот эта ее часть: да пошли они вон, эти новички, кто они вообще такие? Не отвечая, Отец без оглядки бросился на них, выкрикивая оскорбления, будто нападал на сонную Сову при свете дня. Увидев, что захватчики не собираются драться всерьез, к нему присоединился Дарр, но Мать обогнала его и накинулась на улетавших Ворон с той же яростью, что и Отец. Служитель и Младшая Сестра каркали и ругались на ветвях, разбрасывая ветки, которые захватчики уже начали выкладывать в развилке Дуба. Да как они посмели! К вечеру все было кончено; они уснули на своих деревьях, на своей земле, утром позавтракали своими улитками и жучками, а когда солнце поднялось выше, принялись трудиться и строить.

Как именно строили гнезда Вороны тех далеких земель и времен, Дарр Дубраули уже не помнит: слишком давно он их строит так, как это принято в наших краях. Если там все делалось так же, как здесь, сперва нужно было выбрать место, развилку на дереве на подходящей высоте, на подходящем отдалении, но и не слишком далеко от теплого полуденного солнца. Младшая Сестра сказала, что ей нравится место, выбранное захватчиками, но Мать ни за что бы не согласилась обустроиться в чужом гнезде, даже если его только начали строить, она бы никогда не согласилась даже на собственное гнездо прежних лет — развалины некоторых из них до сих пор можно было найти на деревьях надела, если знать, где искать. Нет, сказала она, у Сов и Ястребов долгая память. Сказала, что Младшая Сестра сама все поймет в свой черед.

Дубы в роще еще не покрылись листвой, поэтому она выбрала место в ельнике на краю рощи — не так удобно, зато не так заметно. Спору нет, когда гнездо будет выстроено и она поселится в нем со своими птенцами, Дуб уже скроет их дом густой кроной, но прежде охотники могут выведать его расположение, чтобы вернуться позже. Мать рассматривала одну Сосну, зная, что выберет подходящее место, когда отвергнет все неподходящие.

— Вот, — объявила она. — Здесь.

— Ты ведь уже отказалась от этого места, — заметил Отец, но она не обратила на него внимания, вертясь в развилке Сосны, чтобы окончательно увериться, и больше Отец эту тему не поднимал.

Когда место было выбрано, началось строительство гнезда. Отец и Мать трудились вместе, при этом много спорили и ссорились. Нелегко выкладывать большие палки, на которых будет держаться все остальное, если у тебя есть только клюв и одна лапа — даже если ты это уже много раз проделывал прежде.

День за днем гнездо росло — круглое, крепкое, уютное. Хотя валежника вокруг было полно, Мать и Отец часто ломали клювами молодые ветки, тратя на это много времени, но иногда бросали, если не выходило их оторвать. Отец подкладывал ветку и улетал за следующей; оставшись в одиночестве, Мать выбрасывала ее и брала другую, более подходящую на ее вкус. Выброшенные веточки валялись у корней Сосны. Упавшие палки строители никогда не поднимали.

— А почему так? — спросил Дарр Дубраули.

— Потому что, — ответил Служитель.

— Точно, — согласилась Младшая Сестра, которая тоже предложила несколько веток, но их отвергли.

Отец принес новую палочку. Его супруга повозилась с ней так и эдак, а потом тоже выбросила, и та присоединилась к свалке у корней. Отец возмущенно на нее уставился. Остальные молча и неподвижно смотрели; казалось, Отец и сам ждет от себя вспышки гнева. Мать этого словно и не замечала, ее внимание было приковано к гнезду. Хотя нет: одним глазом она бросила взгляд на Отца, а потом снова отвернулась. Но гневаться не было толку, не было толку говорить: «А с этой-то что не так?» Потому что она сама не понимала, что не так, просто знала, что эта ветка не подходит, потому что именно ей, Матери, тут высиживать яйца. Поза Отца изменилась, он открыл и закрыл клюв — вздохнул — и снова улетел, а Мать подняла голову от гнезда, посмотрела на Дарра и остальных, и он заметил в ее черном глазу веселье.

Младшая Сестра принялась помогать матери и учиться, так что Дарр Дубраули и Служитель остались одни в дозоре.

— Почему она всегда выбирает его, а не тебя? — спросил Дарр.

— Да что уж, — ответил Служитель, будто ответ был очевиден или, наоборот, слишком сложен.

— Ты добрей.

— О-хо-хо, — вздохнул Служитель, — не думаю, что это так уж важно.

— Правда?

— Он надежный кормилец. Посмотри, как трудится. Хороший супруг.

Теперь супруги почти не разлучались, всегда были вместе — в гнезде и в полете, в дозоре и в поисках пищи. Остальных они почти не замечали. Если они не строили и не ели, оба тщательно прихорашивались, чистили перья друг другу, ласково касаясь клювами груди или головы партнера, выклевывали кусочки пищи, насекомых и другой мусор. Подними клюв, и я почищу тебе шейку, склони голову, и я приведу в порядок оперенье на затылке. Иногда они отвлекались от дел и сцеплялись клювами: один прихватывал клюв другого, а тот выкручивался; потом менялись ролями, расправив хвосты и подрагивая. Время от времени игра достигала такого накала, что они дрались всерьез, широко распахнув клювы, поблескивая белесым внутренним веком, прикрывшим глаз. Потом они ненадолго отдалялись друг от друга, то ли от стыда, то ли просто от усталости, но долго злиться не могли и вскоре снова принимались за работу. Удивительно было смотреть на них, но и тревожно.

По вечерам они улетали от гнезда в дубовую рощу. Не стоит показывать ночным проходимцам, где именно появятся на свет твои птенцы. Остальные тоже возвращались с охоты и поисков пропитания, и все собирались вместе — все, кроме Бродяги. Он в последнее время почти не попадался им на глаза, возился где-то на окраине надела, выказывая полное равнодушие к происходящему.

— А было так же, когда я... — начала Младшая Сестра, и Дарр Дубраули сразу добавил:

— Да, так и было, когда мы...

— Да, так и было, — заявил Отец (лишь по ночам супруги отдыхали, а ночи становились все короче). — Всегда так. Если получается.

Мать уже задремала, но, услышав это, открыла глаза.

— Как-то весной, — продолжил Отец, — налетела буря и смела все, что мы построили. Почти закончили уже.

— И что вы сделали?

— Начали заново.

Дети примолкли.

— В другой год, — снова вступил Отец, словно не мог удержаться и хотел наконец поговорить об этом, — пришли Ласки. Прибрали всех птенцов, едва они вылупились.

Мать уже снова прикрыла глаза, но сейчас тревожно встрепенулась.

— И вы, — спросил Дарр Дубраули, — начали заново?

— Слишком поздно, — сказал Отец.

— Поздно?

— Момент ушел. Приходит момент и уходит; вот и всё.

Мелких птичек еще было слышно — некоторые продолжали петь даже ночью — и насекомых тоже, их гудение сменило зимнюю тишину.

— У меня так не будет, — заявила Младшая Сестра. — Никогда.

— Да ты сама не знаешь, — сказал Отец. — Ничего ты не знаешь.

Дарр Дубраули приподнялся, ему вдруг стало жарко.

— Трудное дело! — проговорил он.

— Скоро будет труднее. Всем вам придется помогать. Увидите.

— Но почему мы все делаем именно так? — прошептал Дарр. — А если попробовать иначе, лучше? Это же...

— Это наша Судьба, — сказал Отец, и его зоркие глаза блеснули в сумерках. — Так нам положено, так положено делать; всегда мы так делали, так и будем делать.

Дарр Дубраули замолчал. Отец с неимоверной важностью отвернулся от сына и закрыл глаза. Все замерли, уцепились лапами за ветки накрепко, чтобы не свалиться во сне. Спрятали клювы на груди. Дарр услышал тихий всхлип: это была Мать или Младшая Сестра, которая сидела чуть поклювнее? Его терзали упрямство и недовольство. Ему хотелось сказать — или услышать — что-то еще.

Судьба — Вороны говорят о ней только в эту пору. Если есть у них какие-то верования о мире и своем месте в нем, они выражаются этим словом — обычно Вороны вовсе не думают, почему мир такой, каков есть, почему они поступают так, как поступают. Вороны всегда скажут: «Мы такие», но лишь иногда они говорят: «Такими нам должно быть». «Судьба» значит ровно это, не больше.

Гнездо достроили, выложили мягкой подстилкой — подшерстком мертвого Кролика, которого семья съела, пухом растений, названий которых они не знали, зато умели им найти применение. Отец и Мать теперь проводили дни в занятиях, которые Служителю казались трогательными и даже захватывающими, но дети находили их смешными и в то же время муторными.

— Ах. Ах, — выдохнул Служитель, подражая странному курлыканью, с которым Мать обратилась к своему супругу. — Смотрите.

— Ой-ой! — воскликнула Младшая Сестра.

Супруги принялись подкармливать друг друга, приносить лакомства и класть друг другу в рот, одобрительно и радостно щелкать клювами. Они раскланивались почти одновременно, она отступала, а Отец подходил на шаг, потом наоборот. Она улетала от него в гнездо, жеманно подзывала его, пока Отец не взлетал к ней, и этот ритуал повторялся снова и снова. Отец улетал, чтобы найти для нее лакомства, кувыркался и пикировал в воздухе, чтобы покрасоваться.

— Как помолодел, — проговорил Служитель. — И каждую весну так.

Дарр Дубраули и его сестра больше не могли это терпеть и покатились со смеху, а потом улетели, будто их это вовсе не тронуло.

Они не успели забраться далеко, когда услышали позади громкий шум и крик Служителя, то ли тревожный, то ли раздосадованный.

— Да ну их, — сказала Младшая Сестра.