Загадка доктора Зака E-Book

Леонид Альт

Загадка доктора Зака

Грань между нормальностью и ненормальностью очень тонка и расплывчата.

Герои книги «Загадка доктора Зака», психиатр доктор Зак и его многочисленные пациенты, шагают по этой грани.

Они ищут смысл жизни, пытаются понять окружающий их мир, постоянно задают себе и другим вопросы.

Герои этой книги не могут существовать спокойно, им обязательно нужно найти ответы на такие вопросы как, например, в чем смысл этой жизни, откуда они пришли на планету Земля, чем они здесь занимаются и куда они уйдут когда закончится их жизненный путь.

Смешное, трагическое, загадочное, таинственное, неожиданное — все смешалось в их жизнях.

Фильм «Доктор Зак» создан на основе основан на основе этого произведения, автором которого является писатель Леонид Альт(Ги Дзен).

Доктор Зак грустил в ожидании интересной истории. Истории, достойной его гениального писательского пера, не было. Все было банально, тривиально, скучно и наводило на мысль о бренности существования тела и души, мечущейся и скулящей в материальности двадцать первого века.

«Ну, приди, приди, интересный больной», — мечтал доктор, одержимый писательским зудом в области поясницы, распространяющимся на обе ягодицы.

«Тук-тук», — кто-то постучал тихонько в дверь, и доктор интуитивно почувствовал, что сейчас произойдет нечто. Он был подобен охотнику, замершему неподвижно в кустах в ожидании косули, гонимой львицей.

Пациентом оказался мистер Смит, человек средних лет, скромный, интеллигентный, с большими очками, закрывающими от злых взглядов две трети лица. Очки были темными, подбородок — небритым и маленьким, а оба уха изогнуты буквой Г. Он прокашлялся, сел в кресло и снял очки, открыв большие черные испуганные глаза.

«Не знаю, что и сказать, доктор, — тихо и нерешительно выдавил он, приложив ладони к груди, — странно. Я, наверное, сумасшедший, да? — Он встревожено покрутил головой в разные стороны. — Ничего подобного со мной в жизни не случалось», — добавил он, нервно выдирая кусочки материи из ручки кресла.

«Извините, — попросил доктор Зак, — новое кресло».

«Да-да, конечно, — сконфуженно произнес мистер Смит, вырвав достаточно большой кусок ткани, — вы меня, доктор, наверное, отправите в госпиталь, — прошептал он. — Я сошел с ума, понимаете?»

«Конечно, — уверенным тоном ответил доктор Зак, — сумасшествие — моя профессия. Расскажите все по порядку».

Он посидел молча, чихнул, вытер нос салфеткой, посмотрел внимательно на доктора и спросил:

— Доктор Зак, вы когда-нибудь чувствовали себя как белка в колесе?

— Конечно, — без запинки ответил доктор. — Всю жизнь.

— Тогда вы меня поймете, — немного успокоился мистер Смит, — вам ничего не надо объяснять. Хочу вас спросить: что будет, если белка смертельно устанет, а колесо будет продолжать вращаться?

Доктор оценил философскую глубину вопроса. Он живо представил себя, почему-то совершенно голого, с галстуком, бегущего в громадном вращающемся колесе. У него в руках был портфель, на губах — пена, лицо небритое, уставшее и изможденное. Колесо не обращало внимания на доктора Зака и вращалось с бешеной скоростью. Он кричал и просил кого-нибудь колесо остановить. Вокруг не было ни души. И вдруг он понял, что это он, доктор Зак, сам вращает колесо. Доктор с удивлением открыл глаза, обнаружив пациента, с любопытством уставившегося на него двумя маленькими, бегающими туда-сюда мышками-глазками. Доктор Зак сконфузился. Ему показалось, что пациент прочитал его мысли. Это было нехорошо, потому что необходимо сохранять дистанцию между врачом и пациентом для лучшего терапевтического эффекта.

— Доктор, — промямлил мистер Смит взволнованным голосом, — я помню тот день… — он внезапно перестал говорить, вытянул длинную шею вперед, а голову наклонил чуть-чуть вбок, как бы прислушиваясь к чему-то.

— А здесь что? — он ткнул дрожащим пальцем в дверь.

— Это дверь, через которую вы вошли в кабинет, — объяснил доктор Зак.

— Да-да, конечно. — Он задвигался, пытаясь найти удобную позу, но это было сложно: нервные конечности крутились в своём ритме.

— А это? — мистер Смит указал на другую дверь, нарисованную на стене кабинета.

— Другой кабинет, — продолжал объяснять спокойным тоном доктор Зак. — Коллега ведет прием. Вы чего-то боитесь?

— Нет-нет… я устал бояться.

— Почему бы вам не рассказать, что случилось, — предложил доктор Зак, немного раздраженный тем, что постоянно представлял себе колесо, а себя голым, бегущим в нем.

— Я проснулся однажды, — начал мистер Смит. — Да… все было, как обычно, никаких проблем. Помню, поел, оделся, вышел из квартиры, спустился по лестнице, открыл дверь и… — больной замер, широко раскрыв глаза и смотря в никуда, руки зависли в воздухе, а голова запрокинулась назад.

— Да, — доктор Зак нервно постучал пальцем по столу. — Вы открыли дверь и…

— …И обнаружил себя снова на кухне. Жена Ксюша готовила кофе, а сын одевался в школу. Помню, что почувствовал легкое головокружение, страх; на мгновение показалось, что это сон. С другой стороны, как же я мог проснуться полностью одетым, стоя на кухне с портфелем в руке? Странно, чрезвычайно странно, я ничего не понимал.

Доктор Зак с интересом слушал, подыскивая объяснение происшедшему в психиатрическом справочнике, который держал в памяти.

«Ты вернулся? — спросила меня Ксюша, кружась по кухне. — Забыл что-нибудь?»

«Нет-нет», — промямлил я растерянно, пытаясь понять, что к чему.

«Ты немного бледный, — сказала она, мельком взглянув на меня. — Плохо себя чувствуешь?»

«Да ничего, — объяснил я, — голова разболелась. Где тайленол?»

«Посмотри на полке», — бросила Ксюша, выпорхнув.

Голова болела страшно. Я вспомнил, что вчера мы ходили в гости, где я много выпил. «Вот и объяснение», — решил я и немного успокоился. Я принял таблетку, запил водой, вышел из квартиры, спустился по лестнице, открыл дверь и…»

Доктор Зак широко открыл глаза, приготовившись услышать интересное продолжение, но глаза мистера Смита были раскрыты шире.

«…оказался дома, на кухне. Я так испугался, что не смог устоять на дрожащих ногах и упал на стул. Портфель выпал из рук, перед глазами поплыли разноцветные круги, стало тяжело дышать. Ксюша увидела меня, растерянного, дрожащего.

«Я сто раз говорила, чтобы не пил много… Ой! Что я забыла?! — Она покрутилась на месте, вращая головой в разные стороны. — Ах, да! — жена схватила пачку сигарет и пулей вылетела из кухни, опаздывая на работу».

Доктор Зак почувствовал, что увлечен историей. Он предвкушал, что напишет интересный рассказ. Перед богатым воображением доктора прыгал пациент — голый, но в шляпе, бегающий с кухни на улицу и обратно.

— Мне показалось, что я схожу с ума, доктор, — продолжал он. — Что происходит? Рубашка стала мокрой и намертво прилипла к спине. Я сделал попытку встать, — это было тяжело, ноги дрожали.

— Да, — доктор Зак с пониманием кивнул головой, полной творческих идей.

— Я ущипнул себя за ногу и чуть не вскрикнул от боли, убедившись, что это не сон, а жуткая реальность. Перед глазами пронесся сумасшедший дом, где я окончу существование.

Мистер Смит глубоко вздохнул и продолжал:

«Я сбежал вниз по лестнице, толкнул парадную дверь, ведущую на улицу, и через мгновение стоял в гостиной квартиры, где увидел жену. Ксюша накладывала крем на лицо, стоя перед зеркалом.

«Что случилось? — в ее глазах я заметил испуг. — Я думала, ты ушел. Опять что-нибудь забыл?»

«Нет, нет, — повторил я растерянно, — не знаю, что происходит…».

Я закрыл лицо дрожащими руками, пытаясь понять, что к чему. Но разумные мысли исчезли. Остался страх.

«Послушай, — продолжала она, — ты, наверное, болен, почему бы не измерить температуру?»

«Температуру?» — поинтересовался я, глядя безумным взглядом человека, внезапно заблудившегося в многочисленных реальностях бытия.

— Конечно, — понимающе кивнул головой доктор Зак. Реальности, параллельные и перпендикулярные, были любимой темой доктора Зака для разговора и размышления.

«Да, температуру, — подтвердила Ксюша, подойдя ближе и взглянув с тревогой на моё бледное, красновато-зеленоватое лицо. — У тебя понос? — поинтересовалась она. — Сейчас свирепствует грипп с температурой и поносом».

«Понос?» — переспросил я, чувствуя, что необходимо срочно бежать в туалет, пока не поздно.

«Почему бы тебе не сходить в туалет и не проверить? — резонно предложила она и, мельком взглянув на часы, завопила: — Господи! Опаздываю! Босс убьет!»

Ксюша стала прыскать на себя духи, а я что есть духу побежал в туалет, на ходу расстегивая штаны. Распахнув дверь туалета, я остановился как вкопанный, забыв, что я был без штанов и зачем я туда бежал».

— Интересно, — заметил доктор Зак, с удовольствием почесав затылок.

Пациент широко раскрыл глаза, вытянулся по направлению к доктору Заку и прошептал:

«Прямо передо мной, на стульчаке, со спущенными штанами, сидел президент компании, где я работаю, и читал газету с очень сосредоточенным и озабоченным видом. Он спокойно на меня посмотрел и произнес совершенно невозмутимым тоном: — «Вы не могли бы подождать несколько минут? Я сейчас закончу и освобожу место».

«Хорошо», — тихо ответил я, закрывая дверь и чувствуя, что вот-вот потеряю сознание.

«Ну? — крикнула Ксюша издалека. — Понос? Если да, то прими лекарство. Оно на полке. Иди в кровать и пей побольше жидкости».

Я услышал, как хлопнула дверь. Почему-то, не падая в обморок, я решил еще раз открыть дверь туалета, чувствуя сильный позыв. Кишечник сокращался в страшных судорогах, испуганный происходящим. Открыв дверь, я увидел своего лечащего врача. Он стоял в белом халате, ожидая увидеть меня, как только я открою дверь. Врач сделал шаг вперед, приложил стетоскоп к моей взволнованной груди и произнес озабоченно:

«Почему бы нам не проверить сердце более тщательно? Я вас посажу на велосипед».

«Куда?» — спросил я рассеянно, чувствуя, как доктор то удаляется, то приближается, то становится микроскопически маленьким, то громадным.

«На велосипед», — улыбнулся доктор, уже сидя на стульчаке со спущенными штанами. Стетоскоп висел через шею, а в руках он держал рецепты. Протянув их, он добавил: «Три таблетки три раза в день с тремя стаканами воды».

Я застыл в неподвижности, войдя в состояние, подобное шоку.

«А что вы так смотрите? — удивленно поднял глаза доктор. — Что-то не то?»

«Нет, всё то, — прошептал я, — всё то».

Внезапно туалет и доктор закружились перед глазами, я попытался шагнуть назад, чтобы сохранить равновесие, но это было тяжело сделать со спущенными штанами. Я пошатнулся и почти упал, как вдруг увидел страхового агента. Он стоял и улыбался, возвышаясь, как гора. Я попытался дернуться влево, вправо, но каждый раз он заграждал дорогу своим мощным телом. Тогда я решил проскочить у него между ног, но был уже пригвожден к стене его круглым животом. Почувствовав удушье, я стал кричать и что есть силы бить его руками и ногами между ног. Однако он, не обращая ни малейшего внимания на удары, продолжал заискивающе улыбаться и затем произнес изысканно вежливо, с приятной интеллигентной улыбкой:

«Пожалуйста, подпишите».

«Где?» — закричал я. Он ткнул жирным пальцем в бумагу, внезапно появившуюся у него в руке.

Поставив подпись неизвестно откуда взявшейся авторучкой, я еще раз ударил его между ног, но агент уже исчез, растворившись в воздухе.

Я спустил штаны, совершенно не имея желания идти в туалет. Сделав три шага влево, я внезапно увидел перед собой мою абсолютно голую секретаршу. Она сидела на полу и печатала на компьютере, грызя яблоко. Бросив на меня уважительный взгляд, она встала и протянула конверт.

«Вам письмо», — произнесла она очаровательным голосом и, плотно прижавшись, обняла мою шею, нежно поцеловав в ухо. Я автоматически окинул комнату быстрым взглядом, надеясь, что жены нет рядом.

«Я могу сегодня уйти в два часа дня?» — прошептала она в ухо, облизнув его шершавым языком. В этот момент я потерял сознание. Организм, по всей видимости, не смог справиться со стрессом и решил отдохнуть, отправив меня в темноту и тишину. Придя в себя, я почувствовал дикую головную боль и нащупал на лбу большую шишку, которую получил, очевидно, от удара об пол. Встав на ноги, я, пошатываясь, пошел в спальню, где увидел свою машину, разобранную на части. Под днищем лежал механик, одетый в грязный, замасленный комбинезон. Увидев меня, он помахал гаечным ключом и крикнул: «Надо бы трансмиссию заменить, шеф».

«Господи», — прошептал я и, рванувшись из спальни назад, побежал к входной двери. Открыл ее, пролетел по лестнице и, моля Бога, толкнул ногой парадную дверь. Через секунду я был на кухне.

«Срочно, нужно срочно вызвать «скорую», — пронеслось у меня в голове. — Пусть забирают и отвозят в психиатрическую больницу. Там лечат. Я на все согласен. Любые таблетки и уколы. Только бы избавили от кошмара».

Доктор Зак слушал мистера Смита, часто мигая от возбуждения.

«Я схватил телефон, — продолжал тот, кусая губы, — и почувствовал, как кто-то дёрнул за руку. Это был почтальон».

«Сэр, — уважительно произнес он. — Вот счета. Это, — он начал протягивать мне их один за другим, — за машину. Это — за дом, школу, мебель, свет, газ, воду. А вот это — за воздух, которым дышите; землю, по которой ходите; ветер, обдувающий усталое лицо; ноги, которыми двигаете; глаза, обозревающие прекрасный мир; голову, помогающую думать. Пожалуйста, оплатите все сейчас и звоните, куда хотите».

Я со всей силы оттолкнул почтальона и услышал шум. Обернувшись, я увидел в квартире множество людей. Они стояли кружком и что-то говорили, размахивая руками и мотая головами. На расстоянии они выглядели миролюбиво, но внезапно стали приближаться, как бы плотно смыкая кольцо. Теперь они выглядели более злобными и агрессивными, а глаза приобрели красный оттенок. У них удлинились ногти, превращаясь в когти. Лица обросли грязной шерстью, рты превратились в пасти с клыками, готовыми разорвать в клочья.

Я посмотрел вперед и увидел окно, которое жена забыла закрыть, торопясь на работу. Несмотря на то, что мы живем на десятом этаже, я, не раздумывая ни секунды, прыгнул и…»

Мистер Смит шмыгнул носом. Доктор Зак с нетерпением ждал продолжения.

— И… — продолжал он, — приземлился здесь, в офисе, доктор Зак.

Они посидели минуту в молчании и, наконец, доктор произнес: «Интересная история».

Мистер Смит с волнением поднял глаза к потолку и тихо сказал: «Вы знаете, доктор Зак, я очень, очень устал…».

— Конечно, — кивнул головой доктор. — Устали, вам необходим отдых.

Доктор Зак приготовился написать рецепт, но внимание снова переключилось на самого себя, бездыханного, голого, с портфелем в руке и галстуком на шее, лежащего под бешено вращающимся колесом.

— Колесо, — задумчиво протянул доктор Зак, выписывая рецепт, — можно остановить.

— Как? — Мистер Смит с удивлением посмотрел на доктора. Но доктор Зак не слышал вопроса, да если бы и слышал, все равно не ответил бы, потому что сам не знал ответа. Все, что он мог, — это помочь бегущему в колесе человеку не чувствовать себя усталым и сумасшедшим.

* * *

Я жил под кроватью очень долго. Иногда кажется, что мир еще не был рожден, а я там уже жил. Как я туда попал? Я интересовался у летучих, ходячих и ползучих — никто не знает. Помню, однажды я испугался и лег под кровать, дрожа от страха, не зная, что делать дальше. Родители меня немного поискали, но потом, влекомые насущными делами, исчезли. Папа с мамой старательно откладывали деньги на очередной отпуск, потому что страшно уставали, кидая друг в друга мебель и посуду. Отец лихорадочно терял в весе от подъема тяжестей, а мать совершенно охрипла от истерических криков. Им нужно было восстановить здоровье на пляже, где была бы возможность зарывать головы друг друга в песок.

Первое время я ползал под кроватью, выдувая отовсюду горы пыли.

Там было неплохо: темно, нешумно, никто не швырялся мною об стенку, я мог ползать, стоять в полный рост и даже подпрыгивать. Правда, с прыжками нужно было быть осторожным, поскольку железные пружины накручивались на волосы. Мне нравилось, что я мог смотреть телевизор сколько угодно, выставив из-под кровати глаз.

Я был смышленым и быстро сообразил, что можно добывать питательные вещества из кроватного дерева и простыней. Кровать была древняя, антикварная, сделанная из качественного, высоковитаминного красного дерева. Простыни были хорошие, прекрасно жевались и имели высокую питательную ценность. Ночью, когда родители спали, я выползал и остренькими зубками отгрызал кусочки от простыни, которые бережно складывал стопочкой на черный день.

Со временем мое тело полностью адаптировалось, уменьшилось в размерах. Я мог спокойно подпрыгивать, не ударяясь головой о железную сетку. Единственное, что держало в напряжении, это пружины: когда предки пытались совокупиться, они сильно прогибались и придавливали меня к полу, но я приспособился к ритму и знал, в какой момент нужно отпрыгнуть, чтобы остаться в живых.

Однажды ночью я выкатился с целью найти побольше хорошего дерева и качественных простыней и страшно испугался, увидев на кухне большое белое ажурное пятно. Но тут же успокоился: это светился экран телевизора, который родители забыли выключить. Присмотревшись к происходящему на экране, я увидел мужчину, который бил женщину столом по голове. Женщина жаловалась на плохую погоду, а мужчина кричал, что у него болит задница. Женщина схватила стул и шлепнула его по голове, после чего он ударил ее люстрой, а она его — кухонным ножом. На крики прибежал ребенок и начал в них стрелять из пистолета. Я так перепугался, что обкакался прямо на пол. Дерущиеся напомнили мне мою жизнь, и неприятные воспоминания испортили аппетит. Я пополз обратно и, совершенно обессиленный, заснул беспокойным сном, вздрагивая при ритмичном покачивании тяжелых металлических пружин.

Однажды я съел кусочек несвежего дерева и давно не стиранной простыни и почувствовал себя больным. Мне стало одиноко, и я решил найти компанию. Это было сложно, поскольку я не мог встретить такого же, как я: маленького, с продолговатой головой, большими ушами, крупными губами для сдувания пыли и сильным, ловким, извивающимся змеиным телом, позволяющим проникать во все дыры. Я утратил ощущение принадлежности к человеческому роду и давно уже не мог определить, кем же являюсь в животном царстве.

Когда-то давно отец назвал меня умной свиньёй и зеленым змеем. Помню, мама однажды сказала, что я — перенапряжение для ее нервной системы, а отец, подойдя поближе и надев очки, внес поправку, заметив, что я похож на соседа. Запутавшись во всем этом, я прекратил попытки себя классифицировать и понял, что являюсь уникальным существом, мутантом, приспособившимся к жизни под кроватью.

Я попытался завязать дружбу с мышками, которых встретил в подвале, где наслаждался кусочком вкусного стула. Я подумал, что, может быть, я — мышка, но обнаружил, что пока не имею хвоста, не интересуюсь сыром и не люблю нюхать воздух, шевеля длинными усиками. Однажды я своим видом так напугал кота, что мышки мне благодарны до гроба.

Короче, я ходил-бродил в поисках общества, однако все безрезультатно. Я решил покинуть кровать и начать искать кого-нибудь где-нибудь. Я выскользнул из дома ночью и решил больше никогда не возвращаться. Проползая по аллее, я услышал голос мамы.

— Господи, слава Богу, наконец-то ушел! Он уже взрослый.

— Да, — раздался голос отца. — Пусть сам себе на хлеб зарабатывает!

— На дерево, — поправила мама.

— Да, — согласился отец, — и шелковые простыни.

— Но я так боюсь за него, — мать шмыгнула носом. — Посмотри, какой он зеленый, ушастый, шерстяной, пузатый, острозубый…

— Ничего, ничего, — кашлянул с удовольствием папочка. — Скоро оперится, научится самостоятельно летать и даст нам, наконец, возможность отдохнуть.

— Может, нам в старости хорошее дерево с простынями купит, — вздохнула мамочка, и они исчезли, продолжив сильно и ритмично раскачивать кроватные пружины.

Я приполз назад и съел у кровати две ножки. Страшно хотелось, чтобы они свалились туда, где я провел детство.

Я выкатился из дома и вскоре обнаружил себя сидящим на траве, задумчиво жующим сочный кусочек древесины, захваченный на случай, если проголодаюсь. Я не совсем понимал, что делать дальше, и решил посидеть в кустах до утра, а там уже продолжить приключение.

Настало утро. Я дрожал от страха, опасаясь, что как только выйду из кустов, большие жирные существа, вроде мамы с папой, растерзают меня на части. Я подозревал, что эти создания любят с чавканьем поглощать ядовитый сыр, отвратительное мясо и макароны вместо того, чтобы наслаждаться вкусной древесиной и хлопком. Именно эта гадость делает их такими агрессивными сексуальными маньяками.

Я вышел, едва видимый над высокой травой. Обрюзгшие двуногие бежали в никуда, быстро перебирая корявыми ходулями по асфальту. Их глаза, полные идиотизма, были перепуганными. Мне хотелось крикнуть: «Кретины!», но я решил не навлекать беду, потому как они были сумасшедшими. Я был убежден в том, что именно спанье на кровати с большим куском мяса во рту может сделать их взгляды такими тупыми и ненавидящими.

Внезапно я оказался у кого-то под ногами и понял, что меня будут использовать в качестве футбольного мяча. Мной немного поиграли; придурок с длинным красным носом от переедания жира попытался сбросить меня в речку с моста. Другой, с зелеными ушами от избытка сыра, схватил его за руку и заорал, что нельзя загрязнять окружающую среду, потому что и так уже всемирное потепление. Тогда красноносый бросил меня в мусорный ящик.

— А ну, уберите это оттуда! — закричал толстозадый дворник. — Контейнер предназначен для нормального мусора. Кладут тут всякое! А потом не вычистить!

Он замахал беспомощными руками, пытаясь выразить эмоции. Эти двое и дворник чуть не подрались, но под конец меня швырнули в кусты, и я повис на ветке, зацепившись шерстью за колючки.

Большая машина остановилась рядом. Оттуда вышел полицейский, подошел поближе и, надев резиновую перчатку, осторожно, закрывая нос ладонью, взял меня за когти левой нижней конечности. Теперь я висел умной продолговатой головой вниз, и мои усики почти доставали до земли.

— Я вам выпишу штраф за кидание вот этого на кусты! — грозно произнес полицейский. — Для этого, — продолжал он, держа меня на вытянутой руке, подальше от погубленного колбасой носа, — есть особые места.

Я молился. Я научился этому, глядя, как мама с папой три раза в день просили Господа о деньгах. Там, под кроватью, я зачастую умолял Господа, чтобы они прекратили прыгать, так как опасался за свою жизнь, методично ударяющую железом по ушам.

— Вы понимаете, какой вред это может нанести цивилизованному обществу? — прохрипел полицейский.

— Извиняемся, — подобострастно прошипели человеческие придурки.

Полицейский, продолжая меня держать за нижнюю лапку, подошёл к контейнеру с нарисованным на нём красным крестом, открыл крышку и швырнул меня внутрь.

Я очутился в полной темноте и испугался. Это место напомнило мне жизнь под кроватью, где временами я чувствовал себя одиноко, и я заплакал…

Внезапно я услышал писк, кто-то включил фонарик, и я увидел множество существ, похожих на меня. Некоторые были страшно зубастые, а другие обладали такими большими розовыми ушами, что, казалось, могут летать, как летучие мыши, с которыми я безуспешно пытался подружиться. У других были огромные, влажные, подвижные носы, которыми они, как муравьеды, шевелили в поисках бумажек и букашек. Они не были похожи на жадных двуногих, слонявшихся по асфальту с тоской в выпученных от избытка жира глазах.

— Привет! — сказал я, и тут же кто-то сильно толкнул меня в бок. Я свалился на нечто отвратительно пахнущее — то ли кусок колбасы, то ли хлеба. Несколько существ вспрыгнули на мою спину и стали царапаться коготками, щелкая червячными носами. Я попытался встать на лапки, но мне в рот воткнули кусок капусты. Подпрыгнув вверх, я ударился головой о крышку контейнера и отключился.

Очнувшись, я увидел себя лежащим на траве. Я был весь оплёван, обкусан и обжёван. Рядом сидел большой пёс и облизывал мою шкурку шершавым языком. Я попытался встать на лапки, но не устоял и, пошатнувшись, начал падать. Пёс схватил меня зубами за шерстку и побежал сквозь кустарник, через дорогу и, наконец, разжав челюсти, осторожно положил меня возле здания, на котором было написано «Госпиталь». Я умел читать, поскольку выучил алфавит под кроватью, пока папа с мамой занимались по вечерам физкультурой, бросая посуду о стенки.

Толстый тип в белом халате небрежно взял меня за треугольное перепончатое ухо и потащил внутрь здания.

— Эй! Эй! — закричали ему безобразные белые двуногие. — Не сюда! Ты что, спятил? Тащи это в изолятор!

Моё тельце бросили в серую каменную коробку с громадным стеклянным окном, через которое на меня глядели озабоченные, безразличные лица. На физиономиях было нарисовано смирение с тяжелой судьбой, забросившей их в пространственно-временное измерение на семьдесят лет в наказание за что-то плохое, что они совершили в прошлом.

На зелёные лица были натянуты белые маски, поверх которых выглядывали отсутствующие глаза. Кисти рук были спрятаны в плотные перчатки, дабы, не дай Бог, не коснуться моей нечистой шкурки, в которой прятались армии вирусов, грозящих уничтожить человечество, почти приползшее к вечному счастью.

Существа скрипели от пессимизма и тыкали в меня пальцами и трубками. Я был страшно голоден, поскольку давно не грыз любимое красное дерево и крахмальную простыню. Запах их противной картофельно-мясной еды вызывал у меня тошноту. Отвратительные простыни были жутко пресными на вкус и застревали в глотке. Я потерял в весе и стал еще меньше.

Однажды один из маразматиков взял меня за нос и потащил по бесконечно длинному коридору, а потом положил на стол, сделанный из высоковитаминного красного дерева. При виде существ, сидевших с серыми лицами вдоль стола, мне стало не по себе и захотелось домой, под кровать. Все пытались рассмотреть в деталях мою персону, ползущую по полированной поверхности в попытке ухватить зубками кусочек дерева.

Один из них, с пупырышками на кончике озабоченного монотонными буднями носа, открыл рот, и оттуда донеслось мычание, постепенно перешедшее в полуосмысленную речь.

— Расскажи, как папа с мамой издевались над тобой, — попросил он.

— Не понимаю, — буркнул я в отчаянной попытке отломать щепочку. Она была такая вкусная и свежая, что я закрыл глазки и стал шумно дышать, чувствуя приближение оргазма.

— Вот, — продолжал прыщавый. Он взял лист бумаги и нарисовал на нем человеческий зад. — Ты знаешь, что это такое?

— Конечно, — кивнул я. — Я на этом всю жизнь сидел под кроватью.

— А папа с мамой? Они с этим играли? — спросил он, указав на задницу.

— Нет, — я уже почти проглотил щепочку. — Нет. Честно говоря, мой зад и родители никогда не встречались и друг друга не знали.

— Ты уверен? — Он нагнулся, и я увидел несколько рядов крупных, желтых, кривых клыков.

— Конечно. — Я повернул мордочку в сторону, умирая от запаха перегара, исходящего из его вонючей пасти. — Я был бы рад дать родителям зад, чтобы они с ним поиграли. Но им было не до него.

— Может, ты забыл? — прыщавый приблизил рожу.

Я хотел царапнуть её коготком, но передумал, решив сначала отгрызть еще немного щепочек.

— Я не забыл, — объяснил я. — Такие создания, как я, не забывают счастливых моментов в жизни.

— Но ведь они могли с этим играть в то время, пока ты спал?» — продолжал настаивать клыкастый.

— Нет, — с трудом выговорил я, чмокая. — Они спали ночью, а я днем, когда они работали, старясь оплатить дом, в котором стояла вкусная кровать.

— Но, может, однажды они пробрались в дом днем, когда ты спал? — не отставал он.

Он мне надоел. Я был полностью поглощен процессом отгрызания щепочек, но это было непросто, и я заскулил, чуть не сломав зуб.

— Вот! — воскликнул он. — Вот! Это вполне могло случиться!

Лицо у прыщаво-клыкастого покраснело. Он заблестел от счастья и был похож на лису, наконец-то нашедшую вход в курятник.

— Сколько раз они это с тобой проделывали? — послышались вопросы отовсюду. Все двуногие, до сих пор сидящие с невозмутимыми лицами, обмотанными белыми тряпками, внезапно оживились и начали возбужденно переговариваться, чмокая, кивая обеспокоенными головами, чихая и дергая утомлёнными от бессмысленного бега ногами.

— Кушать… — с трудом выговорил я, чувствуя, что слабею. Затем я отключился. Когда я очнулся, то увидел себя лежащим на невкусной простыне. Рядом сидело существо в белом халате с выражением обычного идиотизма на перекошенном от усталости лице. Оно тыкало иголкой в мою лапку и чертыхалось.

— А что ты делаешь, кретин? — поинтересовался я.

— Тебе нужно внутривенное вливание питательных веществ, — объяснило существо и показало на мешок с жидкостью, привязанный к палке. Я подумал, что там, наверное, живительный раствор из высококачественного дерева и шелковых простыней.

— Хочешь поиграть с моей жопой? — поинтересовался я.

Существо вздрогнуло и пулей вылетело из палаты.

«Теперь-то я знаю, как избавиться от идиотов!» — решил я и, обрадовавшись, слетел на пол и начал кататься вперед-назад в поисках дерева.

В этот момент в палату зашел чудовищного размера бугай и, посадив меня на ладонь, пошёл к выходу. Через некоторое время я очутился на том же столе, вокруг которого сидело несколько озабоченных быстро бегущим временем человеческих обрубков. Они шептались друг с другом и не обращали на меня внимания. Мне стало не по себе, и я попытался слететь под стол.

— Лежать! Не летать! — крикнула женщина с большими грудями, которые угрожающе всколыхнулись в мою сторону.

— Хотите поиграть с моей жопой? — крикнул я в отчаянии, пытаясь избавиться от них, чтобы спокойно спрыгнуть вниз и погрызть ножку стола. Но они, к моему огорчению, даже не вздрогнули. Я увидел несколько пар немигающих бесцветных глаз, упершихся в меня, как гвозди в стенку.

— Мы хотим, — спокойно произнесла грудастая, — чтобы ты чувствовал себя у нас как дома.

— Тогда дайте красного дерева и чистых простыней, — попросил я.

— В нашем доме, — продолжала она, — ты будешь есть, пить, принимать лекарства, ходить в школу, а также посещать различные группы для коррекции поведения.

— Я не люблю ваш дом! — признался я. — Я хочу к себе под кровать, отпустите.

— У меня впечатление, — медленно произнес человечек с низким маленьким лбом, — что мы имеем дело с подстоловно-деревянно-крахмальным психозом.

— Может быть, — согласились Большие Груди. — Только почему череп маленького размера и голубая шерстка на плечах?

— Да… — задумчиво протянул Низкий Лоб. — Да… Может быть, деревянно-тепловатое расстройство психики одинокого типа?

— Да, — встрял в разговор Большой Лысый Череп, до сих пор сидевший молча и ковырявший в носу карандашом. — Да. Но посмотрите на уровень возбуждения ушей, на скорость их вращения против часовой стрелки и форму носа… то есть переднего щупальца. Это вполне может быть подкроватно-темное расстройство, крахмальный тип, грубый подтип. Посмотрите на перепончатые пальцы и форму копчика.

— А может быть, хмыкающе-вращающееся расстройство, неопределенный тип? — предложили Большие Груди.

— Хотите поиграть с моей жопой? — крикнул я что есть силы во второй раз и предпринял отчаянную попытку спрыгнуть со стола. Большие Груди вскочили, схватили меня за заднюю лапку и швырнули обратно.

Я взглянул на ее груди и зажмурился от страха.

— В любом случае мы имеем налицо детско-родительское расстройство! — твёрдо произнесла она.

— Анализ крови показал высокую концентрацию пыли, которая часто может быть найдена под кроватью, — продолжил Большой Лысый Череп. — В постановке диагноза необходимо учитывать этот факт. По всей видимости, мы можем предположить деревянно-крахмально-тёмно-подкроватно-одиночное расстройство.

Все согласно закивали.

— Предлагаю, — продолжал он, — в качестве медикаментозного лечения дать несколько препаратов, а именно: Крезак — от жизни под кроватью, Фузак — от пыли, Музак — от дерева, Презак — от простыни, и Пузак — от боязни света.

— А как насчет желания убежать домой под кровать? — поинтересовались Большие Груди.

— Можно половину нормальной дозы Думака, учитывая небольшой размер правого зеленоватого перепончатого ответвления от левой вроде бы… лопатки, — предложил Лысый Большой Череп и, нахмурив лоб, кивнул носом.

— Главная проблема заключается в том, — продолжал Низкий Лоб, — что больной не слушался родителей, делал все наоборот, ни разу не пригласил их к себе под кровать и сам никогда не поднялся к ним, дабы насладиться семейным теплом. Какое безобразное поведение! Как он мог себе позволить сгрызть ножки кровати для того, чтобы они грохнулись в самый интимный момент?

Я представил себе падающих предков и не смог удержаться от смеха.

— Надо бы ему ещё дать пару таблеток Бзака от смеха, — добавили Большие Груди.

— Третья проблема, — Низкий Лоб ещё не закончил, — невнимательность и повышенная активность. Если бы он заметил, сколько пыли скопилось под кроватью, то смог бы привлечь родителей к процессу очистки. В результате совместного труда могло бы возникнуть взаимопонимание между членами семьи. Далее, если бы он был менее активным, то не отвлекал бы родителей, позволяя им зарабатывать достаточное количество денег, чтобы они, наконец, смогли обратить внимание на собственного ребенка.

Я попытался снова спрыгнуть со стола, но Лысый Большой Череп оттащил меня назад. Я устал слушать их глупости и был готов заплакать от отчаяния, голода и бессилия. Мне казалось, что я мышь, над которой проводят эксперимент большие хитрые жадные коты.

— Также, — чихнул, брызнув на всех желтоватой слюной, Низкий Лоб, — я осуждаю поведение родителей. Они могли бы чаще убирать под кроватью, чтобы ребенок не так сильно кашлял и покупать ему дерево и простыни лучшего качества. Они были в состоянии сделать ножки кровати железными, чтобы он не смог их перегрызть. Родители обязаны были периодически, хотя бы раз в год, приходить в обед домой и проверять, не отравился ли ребенок мясом и сыром.

— Кроме того, — Низкий Лоб прокашлялся, — они могли бы больше времени уделять процессу образования ребенка и обучить его способам безопасного ползания по ночам в поисках дерева и простыней, дабы он не сталкивался на каждом шагу с хищными котами и прочими вредными для здоровья насекомыми.

Он воткнул маленькие красненькие глазки в Большие Груди и часто задышал.

Меня схватили за хвост и швырнули назад в палату. Они стали мне давать лекарства и каждый раз просили открыть рот, чтобы убедиться, что я их глотаю. Вскоре я почувствовал себя очень счастливым.

Мне было весело, когда я сидел один в темноте и когда, летая перед зеркалом, рассматривал свой длинный нос, зеленоватую кожу, когти на конечностях и безжизненно-бледное лицо.

Я с большим удовольствием разглядывал свое длинное тельце, сплошь покрытое синяками и рубцами. Я вспоминал с наслаждением жизнь под кроватью, как мною играли в мяч, и забавное приключение в контейнере с красным крестом. Однажды я даже громко рассмеялся, вспомнив, как родители чуть не сломали мне шею, сильно прыгнув на матрасе.

Низкий Лоб, Большие Груди и Лысый Череп были очень довольны, глядя на моё постоянно улыбающееся лицо.

На завтрак мне давали немного неплохого качества дерева с противным салатом из капустных листьев. Они сказали, что будут постепенно менять диету в сторону нормальной, человеческой. Сразу дать мне человеческую диету оказалось невозможным, потому что я, как они объяснили, быстро умру от отравления. Я ненавидел их салаты, они напоминали несвежие пресные простыни, которые я жевал в подкроватной жизни.

Однажды, когда я закончил есть, меня привели в группу существ, которые выглядели так же, как и я. Я хотел подлезть под стул и пожевать его ножку, но учитель схватил меня за переднюю лапку и посадил обратно. Он сел в кресло, качнул головой, как бы стряхивая ненужные мысли, высморкался, протер тем же самым носовым платком стёкла очков и, кашлянув, произнес:

— Пожалуйста, пусть каждый скажет, сколько ему лет, чтобы я смог разделить вас на группы согласно возрасту.

«Мне 10… мне 50…» — послышались ответы.

— А мне 92…

Назвал я эту цифру просто так: мне вполне могло быть пять лет — или сто; я был в затруднении, поскольку в темноте под кроватью потерял счет времени.

Наша группа была маленькой: всего пять существ. Учитель попросил нас разделиться на мальчиков и девочек. Это было сложным, почти невыполнимым для меня заданием. Я сделал выбор и решил стать мальчиком. В нашей группе было два мальчика — я и еще один, который все время кашлял. Он рассказывал, что провел целую вечность в подвале, где было холодно. Друзья, приблудные коты и собаки, согревали его долгими зимними ночами. Мы быстро подружились. Я ему рассказывал историю про жизнь под кроватью, а он мне — про жизнь в подвале. Чем больше времени мы проводили вместе, тем менее я чувствовал себя одиноким. Я стал мечтать о жизни в подвале, а он — о жизни под кроватью. Мы ловко выплевывали таблетки для счастья.

И тут случилось чудо: я начал кушать салат, мясо и сыр и не чувствовал тошноту. Мне больше не хотелось красного дерева, и вид прекрасной шелковой простыни уже не возбуждал. Я начал расти и быстро превратился в молодого человека с прекрасной внешностью. Я был полон энергии, великолепно учился в школе и занимался спортом.

Мой приятель тоже стал меняться. К моему удивлению, он стал превращаться в маленького мальчика. Вскоре его голова уже была не выше моего пояса. Мальчик стал очень капризным и, кроме игры в футбол, ничем не хотел заниматься. Я почувствовал, что мне все трудней и трудней находить с ним общий язык, и вскоре мы разбежались в разные стороны…

К моему величайшему разочарованию, я продолжал меняться, и однажды, взглянув на себя в зеркало, чуть не закричал от ужаса. Оттуда на меня глядел старикан, улыбаясь загадочной улыбкой все в жизни познавшего мудреца.

Случайно в больничном коридоре я наткнулся на бывшего приятеля — он, с соской во рту, ехал на трехколесном велосипеде и махал игрушечной саблей.

Низкий Лоб посмотрел на нас, довольно улыбнулся и заметил, что наконец-то лекарства и нормальный образ жизни вернули нас в общество людей. Я понял, сколько лет сидел под кроватью на пыльном полу в темноте и заплакал. Я страшно завидовал пацану на велосипеде, у которого вся жизнь была впереди. Меня перевели в группу престарелых. Там меня попросили вспомнить что-нибудь интересное. Я открыл рот, чтобы что-нибудь сказать, но не смог.

— Не помню, — объяснил я, — с памятью плохо.

— Вообще не помните? — спросил Низкий Лоб, начавший подозревать старческий склероз.

— Нет, — объяснил я, — помню. Я был существом.

— Интересно, — в комнату вошли Две Большие Груди, — расскажите нам об этом существе.

— У Существа не было имени, — начал я, но потом замолчал, потому как больше не хотел говорить. Я внезапно почувствовал, что счастлив. Мне стало ясно, что никто не виноват и моя жизнь не могла быть другой. Оставалось только понять, в чём был её смысл.

В раскрытую форточку влетела бабочка и села мне на руку.

Наверное, подумал я, смысл был в том, чтобы я и бабочка встретились сейчас здесь. Я улыбнулся. Мне показалось, что я вплотную приблизился к истине, которую ни мне и никому другому никогда не удастся понять.

Бабочка согласно взмахнула крыльями и исчезла, чтобы снова когда-нибудь появиться в моих удивительно интересных бесконечных жизнях.

* * *

— Доктор, — пациент бросил задумчивый взгляд на доктора Зака.

Больной скрючился, изобразив знак вопроса, затем раскрутился в обратную сторону и стал похож на хромосому.

— Доктор, — протянула унылая хромосома, — я… я винил в плохом настроении всех: жену, любовницу, соседей, собаку, погоду, боль в пояснице, пыль под столом, круги под глазами и детство, отравленное коммунистами, гомосексуалистами и пончиками… Но я всегда, доктор, старался найти научное объяснение тоске. Однажды в библиотеке я нашел книжку, в которой было написано, что у меня в голове не хватает молекулы. Там даже был рисунок: загогулина, вся в пупырышках, прыщиках, с кольцами и завитушками, похожая на ошейник для соседской собаки. И обидно стало: вот, думаю, из-за такой, можно сказать, гадости, вши, я не могу быть счастлив. И почему у меня в голове нет этого дерьма? Вот у вас, доктор, оно есть. И у соседа моего тоже. И у его собаки. А у меня нет. Плакать хочется.

Доктор Зак подумал, что, наверное, у него тоже немного этого дерьма, но вида не подал, а сделал заинтересованное лицо, откашлялся и, улыбнувшись, тихо произнес:

— Видите ли, конечно же…

— Ну, так вот, — перебил пациент, внезапно свернувшись в клубок, — в книжке написано: чтобы нужную молекулу вернуть, нужно таблетку проглотить, тоже из молекулы состоящую. Как я эту химию не люблю!.. Как не люблю! Еще в детстве с уроков убегал… Короче, взял я книжку и пошел в парк. Сел на скамеечку, открыл ее, смотрю на эту загогулину, а сердце кровью обливается. Вдруг вижу, рядом со мной на скамейке фигура сидит, в плаще, с длинным носом. И такая она, эта фигура — вогнуто-выпуклая!.. В точности похожа на молекулу. И нос, и уши — всё, как у нее!

Доктор Зак почувствовал, как приближается к диагнозу все ближе и ближе.

— И вот, — продолжал пациент, снова изогнувшись вопросом, — я фигуре этой и говорю: где тебя чёрт носил? Из-за тебя всю жизнь угрюмый хожу! И ничто меня не радует, даже рыбалка со стаканом водки!.. Она ко мне развернулась — наглая такая — смотрит крючками, нос у нее дрожит, плащ раскрылся, а под ним вся молекула видна как на ладони!

— А ну, проваливай отсюда! — прохрипела фигура.

А я ее — хвать за рукав! Пошли, говорю, теперь я тебя не отпущу и всю жизнь с хорошим настроением ходить буду. А она меня как толкнет двумя руками, сильная молекула такая, и говорит:

— Тебе не я нужна, а он.

— Кто это — «он»? — Я с трудом встал с травы, отряхиваясь от грязи.

— Вот, — фигура протянула листок, где был записан адрес.

«Психоз, — подумал доктор Зак, — типичный шизофренический психоз».

— Взял я бумагу, доктор, — продолжал пациент, — нашел дом, позвонил в дверь — и оторопел. Смотрю — а на пороге я сам стою…

Доктор Зак написал рецепт, взглянул на часы и увидел, что до конца разговора у них осталось пять минут.

Пациент продолжал: «Ну, наконец, — этот второй «я» взял меня за руку, провел в комнату, посадил на диван, а сам сел напротив.

— Я, что, рехнулся? — спрашиваю я.

— Да ты давно рехнулся! Что же ты со своей жизнью делаешь? — говорит мой второй «я». — Спешишь, бегаешь, как угорелый, днем и ночью; покупаешь, продаешь; смотришь дурацкие фильмы… Прожигаешь жизнь, делаешь то, что не любишь. Да ты же меня совсем в землю закопал! И задушил! А я так цветочки люблю сажать, стихи писать, с водочкой в лодочке сидеть, марки со значками собирать, путешествовать. А ты меня за горло держишь и ничего делать не даёшь!.. Поэтому такой грустный и ходишь. Молекулы какие-то все выискиваешь. У тебя же одна жизнь, козел!

— Смотрю я на него, доктор, а у самого в животе булькает, в спине хлопает, в голове трещит, а в заднице колет.

Доктор Зак заметил, что слушает пациента вот уже десять минут, позабыв обо всем на свете, и в горле у него пересохло, в глазах помутилось, а стёкла очков запотели. Он с трудом проглотил слюну, снял очки и начал протирать стёкла большими пальцами, одновременно в некоторой растерянности морща лоб.

— И вот, доктор, — больной подпрыгнул в кресле и сложился крест-накрест, — так мне не по себе стало, что я выбежал из квартиры, даже дверь не захлопнул. Стою на улице, смотрю на машины — и вдруг чувствую, как всё во мне размякло. Пошел я в парк, лег на травку возле куста и в первый раз за много-много лет подставил лицо ветру, закрыл глаза и раскинул руки в стороны.

Доктор Зак увидел, как его рука потянулась к выписанному рецепту, повертела его туда-сюда, а потом выбросила в корзинку с мусором.

— А ко мне-то вы зачем пришли? — поинтересовался доктор Зак, натянув очки на кончик носа.

— Пообщаться, — объяснил пациент, — я за эти годы ни одного настоящего друга не приобрел, чтобы сокровенным поделиться.

— Ну-у… — протянул доктор, — да…

Доктор Зак твёрдо решил записаться в кружок рисования. Иногда лишние минуты, проведенные с больным, могут изменить жизнь.

* * *

Пациент вполз в кабинет доктора Зака с тяжёлым глубоким вздохом. Сев на кушетку, он сложил ручки на коленях, выдохнул и жалобно протянул:

— Меня на той неделе привезли в больницу, но надо было везти не меня, а всю компанию!.

— Успокойтесь, пожалуйста, — попросил доктор Зак, — расскажите по порядку. Что случилось?

Пациент потер вспотевшие ладони друг о друга, о штаны, о спинки кресла, опять тяжело вздохнул и прошептал: «Доктор, они ненормальные! Они могут общаться, лишь чмокая и наполняя прожорливые рты всякой гадостью. Я разочарован, я очень разочарован! Мне так обидно и одиноко!»

Он помолчал немного, а потом продолжал:

— Вы знаете, я люблю экспериментировать. Вот тут у меня день рождения случился, и я, как полагается, пригласил друзей и родственников, но еду не приготовил. Какого чёрта, думаю, я буду им давать еду! Когда они приходят, то жрут, как свиньи, а на меня внимания не обращают! А я хотел, чтобы они со мной поговорили по душам, по-родственному, не отвлекаясь на разные глупости. Ведь они же ко мне в гости пришли, а не к еде, верно?

— Верно, — кивнул головой доктор Зак, глядя на верхушки деревьев, раскачиваемые холодным осенним ветром.

— Так вот, они пришли и сразу, как голодные псы, стали бродить в поисках еды. Все полки облазали, в туалете шкафчики пооткрывали, обшарили на кухне помойные ведра, даже в шкаф заглянули. Нигде еды не нашли, но всё равно бегали, как сумасшедшие и скулили. А на лицах у них такое недоумение было нарисовано, как будто я перед ними стоял без штанов, с красным флагом, и пел на древнееврейском про Деда Mороза. Я попытался их успокоить и с трудом усадил за стол, а потом торжественно высказал благодарность за то, что они собрались, пожертвовав драгоценным временем.

Я заметил, что многие сидели с бледными и печальными лицами. Меня окружали грустные глаза, наполненные безысходностью. В воздухе стояла черная дымка траура — такая обычно царит на похоронах. Некоторые, особенно женщины, были близки к обмороку и сидели с похолодевшими конечностями, сине-зелеными кругами под запавшими от тоски глазами и были готовы вот-вот упасть на пол без чувств. Никто друг с другом не разговаривал. Глаза у всех бешено вращались по часовой стрелке, тщетно пытаясь найти что-то съестное. Они совершенно не понимали, что нужно делать, когда на столе нет никакого угощения.

— Какой замечательный день! — громко произнес я. — Просто великолепный!

Никто не обратил внимания на мои слова. Только где-то вдалеке на кухне звякнуло мусорное ведро. А потом раздался звук падающего тела, измученного голодом.

— Я не понимаю, — рассуждал я, продолжая удивляться, — почему вы должны всегда жевать, чтобы разговаривать о том, о сём? Почему мы не можем просто так посидеть и поговорить?

— Не понимаю, — произнес дядя, с трудом отлепляя язык, присохший к зубам от отсутствия водки.

— Ну, давайте поговорим о жизни, не выделяя желудочный сок, — предложил я.

— Это невозможно, — вздохнула тётя. — Мы не можем говорить о жизни без выделения сока. Нет сока — нет жизни.

Её одухотворённое интеллигентное лицо покрылось красными пятнами, руки затряслись, а губы вытянулись в трубочку, как у младенца в поисках соски.

— Конечно, — согласился брат, — в соке содержатся специфические белки, которые так воздействуют на мозг, что хочется говорить о смысле жизни.

У брата было специальное образование в области биохимии.

— Да, — кивнул курчавым париком приятель-психиатр, — разговор о жизни без желудочного сока может привести к нарушениям процесса мышления, а в тяжелых случаях — к галлюцинациям.

— … И вообще к язвам, гипертонии и инфарктам, — добавила его жена, специалист по внутренним болезням.

Все молчали, разочарованно покачивая головами. Дядя, высунув язык и шумно дыша, долго и внимательно смотрел на стол, а потом начал царапать по нему ногтем, что-то отковыривая. После неимоверного труда, слегка вспотев, он наконец отковырнул маленькую щепочку и, быстро положив ее в рот, стал жевать, с громким чмоканьем и обильным выделением слюны. Тётя бросила на него взгляд, полный зависти и негодования. Дядя смутился, задрожал, сморщился, как груша, и скрепя сердце дал тёте кусочек щепочки, вынув её изо рта. Тетя блеснула счастливыми глазами, положила деревяшку в широко раскрытый от неистового аппетита рот и тут же сомкнула мощные челюсти, мгновенно раскусив её.

Брат, извинившись, с кряхтеньем сполз со стула, захрипел, зафыркал, заблеял. Когда он высунул голову, все увидели его довольную жующую физиономию, перекошенную от счастья до безобразия. Гости оживленно задвигались на стульях, вытягивая пальчики с коготками по направлению к замечательному столу из красного дерева.

— Вчера смотрел интересный футбол, — дядя вытер рукавом тётиной кофты выпавшие на его щёки сопли психиатра.

— Погода была ужасная, ужасная, — прошипела тетя, выковыривая из-под десен застрявшую деревянную щепку, отломанную от стула.

Друг-психиатр ловко отломил вилкой кусочек стола, понюхал его, полизал и многозначительно заметил:

— Красное дерево хорошо принимать от бессонницы. В нём содержится много серотонина.

— Неужели?! — воскликнули все и бросились на стол, зубами и ногтями сметая всё на пути.

— Господа! — расстроился я. — Я же только хотел поговорить о жизни, а вы мебель портите!.. Как не стыдно!

— Говори, говори о жизни! — тетя ползала, набивая щепки за обе щеки. За ней полз психиатр, пытаясь схватить то, что она не успела отгрызть.

Внезапно раздался грохот, и стол развалился пополам.

— Это лучшее красное дерево, которое я ел в жизни! — крикнул дядя, разрывая зубами ножку стула.

— Конечно, — согласился биохимик, — столько гормонов, аминокислот и белков!

Он настолько увлекся царапанием, что продырявил ногтем снизу дырку в столе, и теперь смотрел на свой палец сверху.

— Мой Бог! — психиатр выпучил глаза. — Я чувствую, как мозг наполнился серотонином.

— Как вы можете жрать дерево! — воскликнул я. — Мы же люди! Мы не можем переваривать хлам!

— Вопросы о смысле жизни нас пугают, — объяснила тетя, тщательно вытирая рот чулком. — А когда человек напуган, то может переварить даже железо.

— Ну, пожалуйста, хватит! — попросил я. — Не надо есть стол! День рождения закончен!

Все встали, отряхнулись и ушли, захватив остатки мебели. Я со страхом смотрел на щепки. Внезапно перед глазами появилась картина, где человекообразные существа, не желая говорить о жизни, ползают вокруг, поедая здания, машины, деревья… Я протянул руку, достал щепку и попробовал её на вкус. Кусок деревяшки впился в язык, и я долго прыгал на одной ноге, поминая добрым словом день рождения.

Пациент замолчал и вопросительно посмотрел на доктора Зака.

— Очень интересный рассказ, — заметил доктор, глядя на часы, — очень интересный… Вы, наверное, чувствуете себя довольно одиноко?

Пациент кивнул головой. Доктор Зак заметил, что больной жуёт. Доктор автоматически посмотрел на письменный стол в поисках царапины.

— Я жую жвачку, доктор, — объяснил пациент. — А вы?

— Я? — удивился доктор Зак и внезапно обнаружил, что тоже жует, только не знает что.

— Хотите поговорить о жизни? — поинтересовался больной.

Доктор Зак поймал себя на мысли, что он не знал, чего хотел больше — говорить о смысле жизни или продолжать жевать.

* * *

Ночь превратилась в кошмар. Когда я засыпал, кто-то приходил в сон, обливал меня неприятной вонючей и горячей жидкостью и кричал: «Что ты любишь делать?!» Барабанная перепонка трещала от напряжения, голова раскалывалась на миллионы кусочков. Этот «кто-то» не обращал внимания на мои страдания и продолжал орать. Я его жёг, пилил, рубил на части, вешал на крючок, бил ногами, но он вставал, свеженький и целехонький, совершенно невредимый, и продолжал гнусно издеваться над старым человеком. Я пытался воззвать к его здравому смыслу, размахивая руками, ногами и прочими конечностями. Я объяснял, что нелогично, неприлично, ужасно, возмутительно, грустно и недопустимо задавать глупый вопрос человеку, которому девяносто лет. Безобразие! Он не обращал внимания на моё щебетание, размахивание конечностями, и, как огромный чёрный коршун, возвышался, продолжая спрашивать.

Однажды он исчез. Я боялся радоваться. Мне казалось, что как только я обрадуюсь, он опять придет в сон и начнет издеваться. Время шло, а он не появлялся. Наверное, решил я, убежал мучить кого-нибудь другого. А потом, доктор, стали происходить странные, пугающие события.

Однажды, когда я гулял в парке с собачкой, в голову забежала волнующая, необычная мысль.

«А что я люблю делать?» — подумал я.

Я старался избавиться от мысли, напевая песенку и пиная шишки ногами, однако это было невозможно: как кровожадный комар, она вкручивалась в мозг и назойливо там жужжала, не давая возможности расслабиться и насладиться утренним солнцем.

Однажды я увидел себя лежащим без сна на кровати. От отчаянной борьбы я обессилел и обливался потом. Не зная, что делать, пошел к психиатру, который выписал таблетки, заставившие сидеть на унитазе ночи напролет в попытках выдавить из себя то, что я не хотел есть в дневное время. Мысль выдавливаться не хотела: таблетки сделали её сильной. Я был так зол, что укусил собачку, которая бегала от меня, как сумасшедшая.

Смертельно устав от борьбы с самим собой, я в отчаянии плюнул через стол и попал на стену. Я смотрел на плевок, медленно ползущий вниз, и наконец решил узнать, что же люблю делать в жизни. Не знаю, сколько томительных дней и ночей я провел, ломая голову над этим вопросом, но потом, истощенный, похудевший и посиневший, решил спросить жену, уже несколько лет живущую в доме престарелых. Она с удивлением покачала головой, глядя сквозь меня на стену, по которой полз озадаченный человеческой глупостью паук.

Я позвонил ещё топчущимся на земле знакомым. Они в удивлении чихали, кашляли, сморкались и озабоченно интересовались, как давно я был у врача.

Я измучился от бессмысленных разговоров и однажды обнаружил себя голым, лежащим на полу. Рядом сидел озабоченный пёс, которого я так часто кусал. Я плакал бессильными слезами и смеялся. Я внезапно осознал, что все годы жил в скрученном артритом теле кретина, который всю жизнь бегал, как сумасшедший, по кругу в надежде найти что-то, кого-то или нечто, что его осчастливит.

А где был я? Иногда люди выпивают по стаканчику, а потом не помнят, где были часок-другой. Но я не помнил, где я был девяносто лет…

От этой мысли перехватило дыхание, а щеки порозовели от изумления, как у первоклассницы, впервые увидевшей мужскую письку. Чем дольше я размышлял, тем страшнее становилось и тем больше я себя чувствовал сконфуженным, растерянным, заколдованным. Потерявший терпение пёс царапал когтями дверь, пытаясь позвать на помощь соседей, которые были ещё большими кретинами, чем я.

Я приполз к психиатру, и на всю следующую неделю туалет был забыт. Не выталкивалось из меня практически ничего, хотя заполнялось столько, что собачка совсем помешалась от страха, видя, как я раздулся и заполнил всё пространство в квартире. Мысль еще больше окрепла: она была чрезвычайно энергичной и не оставляла меня в покое ни на мгновение. От таблеток и головной боли поехали мозги, и я начал разыскивать самого себя. Я звонил в полицию, ЦРУ, ФБР, налоговую инспекцию и по всем номерам подряд.

Поиски закончились в приемном покое психиатрического госпиталя. Я продолжал себя разыскивать, бродя в коричневой пижаме по коридорам отделения, а доктор всё прописывал и прописывал пилюли. Я понял, что если не притворюсь нормальным, то встречу в отделении своё столетие. Я заявил, что нашёл самого себя и осознал, что люблю бегать по кругу с высунутым языком, пытаясь найти счастье на дне кошелька.

Доктор обрадовался и выпихнул меня на улицу.

Я пришел домой, загнал под диван обезумевшего от моего сумасшествия пса, сорвал с себя одежду, отключил телевизор, телефон, радио, выбросил газеты и журналы, лег на пол и замер.

Впервые в жизни я позволил туману тишины окутать меня с ног до головы. Я лежал в страхе, с сильно бьющимся сердцем, не понимая, что сейчас произойдет. Вдруг я услышал тихий стук. Я подумал, что это моя собачка, но она лежала без движения под диваном, напуганная до смерти.

Стук был тихий, но настойчивый. Я понял, кто стучал. Это было так печально, что я стал истерически смеяться. Я смеялся и одновременно дрожал от страха перед встречей с самим собой, которая вот-вот должна была случиться на девяносто первом году моей активной жизни. Собачка отчаянно залаяла при виде незнакомца, приближающегося ко мне с улыбкой на лице.

* * *

Ги ходил по отделению с чувством невыносимой скуки и равнодушия. Тоска залезла в душу и надоедливо ныла внутри. Медсестра открыла дверь и выпускала больных на полянку, чтобы те поиграли, покурили и побаловались. Ги встал в очередь. Увидев его, она прокричала учительским тоном:

— Куда? Тебе не разрешено! Есть правило!

«Хотел бы я встретить кретина, который придумал правило и поговорить с ним по душам», — буркнул Ги, отойдя в сторону.

— Иди в палату и сиди там до завтра. Ты нагрубил нам и наказан за это. Так что отправляйся.

— Я не согласен, — возразил Ги, — никому я не грубил. Вы все ничего не понимаете, кроме своих жутких правил…

— Если будешь спорить, — завелась сестра, — будешь еще дольше сидеть в своей палате!

— Нет! — закричал Ги и сжал кулаки.

На крики прибежали два бугая-санитара и уложили маленького, щупленького Ги на кровать, привязав ремнем.

Доктор Зак вошел в палату.

— Что случилось? — спросил он, натянув очки на кончик волосатого носа. — Голоса?

— Ну да, — снова произнес доктор, не давая Ги возможности открыть рот.

Через пару часов Ги сидел за столом в окружении медицинского персонала.

— Ты лишен привилегий в течение двух дней, — твердо сказала медсестра. — Никаких прогулок, никаких игр — ничего.

И тут Ги услышал тоненький голосок, доносившийся откуда-то сверху, с потолка. Голосок всегда давал о себе знать, когда кто-нибудь действовал мальчику на нервы.

«Ты лишен возможности дышать, видеть, нюхать и пробовать на вкус, а также моргать. С этого момента ты абсолютно никто», — произнёс голос.

«Но я Ги!» — громко воскликнул Ги.

Все присутствующие с пониманием переглянулись.

«Ты — никто!» — повторил голос твердо.

«Если я Никто, значит, не могу расстраиваться и огорчаться! Это означает, что я должен находиться в хорошем и бодром состоянии духа», — сделал вывод Ги.

«Верно», — подтвердил голос и исчез.

Ги расслабился. Он снисходительно посмотрел на напряженные лица присутствующих и улыбнулся, как будто знал нечто такое, что им всем по причине узколобости не дано было узнать природой. Сотрудники стали о чём-то спорить, но Ги их не слышал. Ему было хорошо, потому что он был Никто.

Он прекрасно себя вёл, и вскоре ему вернули все отнятые привилегии. Однако Ги никуда не хотел выходить из палаты. Ему было так здорово, что он не видел смысла в том, чтобы передвигаться. Желания отсутствовали, блаженство распространялось по всему телу, расслабляя организм, измученный лекарствами и диагнозами.

Доктор Зак зашел в палату и с большим удовольствием посмотрел на Ги. Он чувствовал профессиональную гордость за правильно поставленный диагноз и верно подобранное лекарство в этом сложном психиатрическом случае.

«Ах, как я хорош!» — кричало ликующее лицо доктора. Доктор отражал по стенкам палаты лучи солнца, бьющего по его внезапно посвежевшим щекам. Он не понял, что Ги не хотел больше существовать в мире, полном идиотских запретов и идиотов, их придумывающих.

Доктор Зак никогда не думал, что для такого огромного кайфа, который испытывал Ги, нужно стать Никем, а лучше всего — исчезнуть.

Ги сейчас жалел пациентов, которые постоянно ругались с персоналом больницы и в результате теряли привилегии. Скандалы происходили из-за того, что пациенты считали себя кем-то. Какие наивные!

«Надо поделиться открытием с остальными, — подумал Ги. — Кто же им, несчастным, внушил, что они кем-то являются? Тот, кто это сделал — самый большой злодей на земле! Эх! Вот если бы встретить его! Я бы ему всё сказал, что думаю! Как он мог такому количеству людей поломать жизнь?!»

В палату вошла женщина — социальный работник.

— У нас есть план для тебя в отношении выписки», — сказала она.

— И у меня есть план, — улыбнулся он.

— Ты опять начинаешь! — гневно прошипела социальная работница, но, глядя на успокоенное лицо Ги, размякла и принялась рассказывать что-то. Ги её не слышал. У него не было ушей. Он был Никто.

* * *

Доктор Зак не хотел слушать никого, включая больных. Ему лезли в голову разные мысли, и он старался понять, о чем же они были. В воспаленном воображении мелькала женская грудь. Она улыбалась и таинственно манила оптимистическим соском, на котором висел авиабилет на Карибские острова.

Доктор Зак заметил, что вытянул руку, чтобы дотронуться до соска, но внезапно обнаружил, что перед ним в кресле сидит пациент и о чем-то говорит. Доктор Зак отдернул руку, откинулся в кресле и с сожалением взглянул на человека.

— Да… — протянул мужчина в шляпе, веревочка от которой была протянута через два громадных красных уха, — у меня тоска.

— Конечно, — автоматически прошептал доктор Зак, сорвал с пачки бланк для рецептов и начал писать назначение.

— В сущности, это произошло на прошлой неделе, — продолжал пациент.

— Да, — доктор Зак уже написал название лекарства и теперь думал о соске, билете, пальмах и жене, постоянно жалующейся на головную боль.

— Я пришел домой поздно вечером, — продолжал пациент, — надеясь застать жену в постели, — он многозначительно кашлянул.

— Одна таблетка утром, — дал указание доктор Зак и тоже кашлянул, но без смысла, и поправил галстук, который забыл дома.

— И тут я увидел в постели мужчину, — больной сделал паузу.

— Лучше запивать лекарство апельсиновым соком, — посоветовал доктор Зак, протягивая рецепт.

— Я закричал, — продолжал пациент, вставая из кресла и протягивая руку, чтобы взять рецепт. — Оказалось, что зря, потому что это была не жена, а теща, которая лежала вместе с мужчиной.

— И не забудьте: через две недели у нас снова встреча, — напомнил доктор Зак.

— Да-да, — пациент согласно кивнул головой.

— Вот что, — продолжал доктор Зак, — от таблеток могут возникнуть проблемы с оргазмом. Это временное явление. Оргазм вернется.