Ураган. Кн. 1. Потерянный рай - Джеймс Клавелл - E-Book

Ураган. Кн. 1. Потерянный рай E-Book

Джеймс Клавелл

0,0
7,49 €

Beschreibung

Февраль 1979 года. Иран. Шах бежал, и к власти пришел аятолла Хомейни. В стране кипят страсти, активно действуют фанатики ислама, революционеры всякого толка, не остаются в стороне и спецслужбы великих держав, крайне заинтересованных в иранской нефти. Спокойная жизнь пилотов вертолетной компании, которой негласно управляет Благородный Дом, закончилась: необходимо получать разрешения на запуск двигателей, на взлет, на полет в определенное место. В такой обстановке компания практически поставлена на грань выживания, и ее руководство решает прекратить работу, вывезти вертолеты и людей в безопасное место... "Ураган" — это последний роман "Азиатской саги" Клавелла.

Das E-Book können Sie in Legimi-Apps oder einer beliebigen App lesen, die das folgende Format unterstützen:

EPUB
MOBI

Seitenzahl: 1350

Bewertungen
0,0
0
0
0
0
0



Оглавление

Ураган. Книга 1 : Потерянный рай
Выходные сведения
Часть первая
Пятница. 9 февраля 1979 года
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Суббота. 10 февраля
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Глава 8
Воскресенье. 11 февраля
Понедельник. 12 февраля
Глава 14
Глава 15
Глава 16
Глава 17
Глава 18
Глава 19
Глава 20
Вторник. 13 февраля
Глава 21
Глава 22
Глава 23
Глава 24
Глава 25
Глава 26
Среда. 14 февраля
Глава 27
Глава 28
Глава 29
Часть вторая
Суббота. 17 февраля
Глава 30
Глава 31
Глава 32
Глава 33
Воскресенье. 18 февраля
Глава 34
Глава 35
Глава 36
Глава 37
Глава 38
Вторник. 20 февраля
Глава 39
Глава 40
Глава 41

James Clavell

WHIRLWIND

Copyright © 1986 by James Clavell

All rights reserved

П§еревод с английского Евгения Куприна

Оформление обложки Ильи Кучмы

Карты выполнены Вадимом Пожидаевым-мл.

Клавелл Дж.

Ураган. Книга 1 : Потерянный рай : роман / Джеймс Клавелл ; пер. с англ. Е. Куприна. — СПб. : Азбука, Азбука-Аттикус, 2019. (The Big Book).

ISBN 978-5-389-16233-4

16+

Февраль 1979 года. Иран. Шах бежал, и к власти пришел аятолла Хомейни. В стране кипят страсти, активно действуют фанатики ислама, революционеры всякого толка, не остаются в стороне и спецслужбы великих держав, крайне заинтересованных в иранской нефти. Спокойная жизнь пилотов вертолетной компании, которой негласно управляет Благородный Дом, закончилась: необходимо получать разрешения на запуск двигателей, на взлет, на полет в определенное место. В такой обстановке компания практически поставлена на грань выживания, и ее руководство решает прекратить работу, вывезти вертолеты и людей в безопасное место...

«Ураган» — это последний роман «Азиатской саги» Клавелла.

© Е. А. Куприн, перевод, 2019

© Издание на русском языке,оформление.ООО «Издательская Группа„Азбука-Аттикус“», 2019Издательство АЗБУКА®

Посвящается

ШИГАЦУ

Это рассказ о событиях, происходивших в охваченном революцией Иране в период с 9 февраля по 4 марта 1979 года, задолго до возникновения кризисной ситуации с захватом заложников. Я старался, чтобы моя история получилась как можно более реалистичной, но книга — художественное произведение, где персонажи вымышлены и многие из мест выдуманы. В мои намерения не входило делать намеки на какое-либо лицо или компанию, которые являлись или являются частью нашей эпохи. Разумеется, тени противоборствующих гигантов, его императорского величества шаха Мохаммеда Пехлеви (и его отца, Реза-шаха) и имама Хомейни, ложатся на созданные мной персонажи и являются жизненно важной частью этого повествования, хотя сами лидеры в нем и не изображены. Я постарался воссоздать точную, пусть и выдуманную, картину тех времен, тех разных типов людей, коим выпало их пережить, тех мнений, которые существовали и могли бы быть высказаны, но ничто из написанного мной в этой книге не было продиктовано неуважением.

Это мой рассказ; и он не о том, как события происходили на самом деле, а о том, какими они представлялись мне в эти двадцать четыре дня...

Так как они сеяли ветер,

То и пожнут бурю.

Ос. 8: 7

Часть первая

Пятница.9 февраля 1979 года

Глава 1

Горы Загрос. Закат. Солнце коснулось горизонта, и всадник устало натянул поводья, радуясь, что наступило время молитвы.

Хусейну Ковисси, крепко сбитому иранцу, было тридцать четыре года; кожа у него была светлая, глаза же и борода — темные, почти черные. Из-за плеча выглядывал советский АК-47. Путник закутался от холода; поверх перепачканного дорожной грязью халата ремнем был перехвачен грубый овчинный полушубок из тех, что носили кочевники-кашкайцы, на голове — белая чалма, на ногах — поношенные сапоги. Уши были плотно прикрыты, поэтому он не слышал далекого пронзительного воя реактивных двигателей приближавшегося вертолета. Привязанная к лошади усталая вьючная верблюдица нетерпеливо дернула за веревку, требуя корма и отдыха. Он рассеянно обругал ее, спешиваясь.

На этой высоте, почти восемь тысяч футов, воздух был разреженным и холодным, очень холодным. Снег лежал толстым покровом; ветер гнал поземки, задувая снег на дорогу и делая ее предательски скользкой. За его спиной эта мало кому известная тропа,петляя, убегала к долинам далеко внизу и тянулась дальше, к Исфахану, откуда он держал свой путь. Впереди она забиралась вверх, опасно извиваясь между скалами, потом спускалась в другие долины, простиравшиеся до самого Персидского залива, и выводила к городку Ковиссу, где он родился, где теперь жил и по имени которого начал называть себя, когда стал муллой.

Его не тревожили ни опасности пути, ни холод. Эта опасность была для него чистой, такой же чистой, как холодный воздух вокруг.

Будто снова кочевником стал, подумал он, и перед глазами возникла картина прошлого: дед, ведущий их по горным склонам, как в старые времена, когда все кашкайские племена могли свободно кочевать с зимних пастбищ на летние, у каждого — и конь, и ружье, и скота в достатке; наши отары овец, стада коз и верблюдов не знали счета, наши женщины ходили, не закрывая лица, наши племена жили свободными, как десятки веков до нас жили наши предки, покорные одной лишь воле Бога, — старые времена, которым пришел конец каких-то шестьдесят лет назад, говорил он себе, чувствуя, как в нем поднимается злоба. И конец этот положил им Реза-хан, этот солдат-выскочка, который с помощью подлых британцев захватил трон, провозгласил себя Реза-шахом, основав династию Пехлеви, а потом, опираясь на свой казацкий полк, обуздал нас и постарался стереть с лица земли.

То промысел Божий, что со временем Реза-шах был унижен и сослан своими нечестивыми британскими хозяевами, чтобы умереть в забвении; то промысел Божий, что Мохаммед-шах был вынужден бежать из страны несколько дней назад; то промысел Божий, что Хомейни вернулся, чтобы возглавить Его революцию; на то воля Аллаха, чтобы завтра, или через день, или на следующий день я принял мученическую смерть; Аллаху угодно, чтобы всех нас подхватил Его вихрь и чтобы ныне все счеты были сведены с шахскими прихвостнями и всеми иноземцами.

Вертолет теперь был ближе, но иранец по-прежнему не слышал его: шум двигателя тонул в завываниях ветра. Хусейн с чувством удовлетворения вытащил коврик для молитвы и расстелил его на снегу, ощущая, как заныли оставленные кнутом рубцы на спине, потом зачерпнул пригоршню снега. Согласно ритуалу, он совершил омовение рук и лица, готовясь к четвертой молитве дня, повернулся на юго-запад, лицом к священной Мекке, лежавшей в Саудовской Аравии за тысячи миль отсюда, и направил свои помыслы к Богу.

— Аллах-у акбар, Аллах-у акбар. Ля иляха илла-ллах ва Мухаммад расулу-ллах... — Повторяя слова шахады1, он пал ниц, давая арабским словам целиком завладеть собой: Бог велик. Бог велик. Нет (никакого) божества, кроме Бога, и Мухаммад — посланник Бога.

Ветер усилился, став еще холоднее. И тут сквозь закрывавшую уши ткань молящийся уловил пульсирующий звук реактивного двигателя. Он упорно нарастал, пока не проник к нему в мозг, изгнав оттуда умиротворение и разрушив сосредоточенность. Хусейн в гневе открыл глаза. Приближающийся вертолет шел всего в двухстах футах над землей, поднимаясь прямо на него.

В первое мгновение Хусейн подумал, что вертолет может быть военным, и им вдруг овладел страх: ищут его. Потом разглядел британские цвета — красный, белый и синий — и знакомую эмблему на фюзеляже: заглавные буквы «С-Г» вокруг красного королевского льва Шотландии — та же вертолетная компания, что действовала с воздушной базы в Ковиссе и по всему Ирану, — тогда страх покинул его, но гнев остался. Он неотрывно следил за вертолетом, ненавидя все, что тот олицетворял. Вертолет должен был пройти прямо над ним, но опасности для него не представлял — Ковисси вообще сомневался, что люди на борту его заметят, — и все равно все его существо было возмущено этим вторжением в его покой и разрушением его молитвы. И вместе с нарастающим, бьющим по ушам визгом двигателя в нем заклокотала злоба.

— Ля иляха илла-ллах... — Он попытался вернуться к молитве, но вспарываемый лопастями воздух забросал лицо снегом.

За его спиной конь испуганно заржал и взвился на дыбы; спутанные ноги не удержались на тропе и заскользили вбок. Вьючная верблюдица, тоже перепуганная, почувствовала, как задергался ее повод, с ревом поднялась, спотыкаясь и топчась на трех ногах, немилосердно перетряхивая поклажу и путая веревки.

Его ярость прорвалась наружу.

— Нечестивец! — проревел он вертолету, уже почти перевалившему через гору, вскочил на ноги, схватил автомат, толкнул вниз предохранитель, дал очередь, сделал поправку и выпустил весь рожок.

— САТАНА! — выкрикнул он посреди внезапно наступившей тишины.

Когда первые пули хлестнули по вертолету, молодого пилота Скота Гэваллана на миг будто парализовало и он тупо уставился на дыры в пластиковом фонаре кабины.

— Боже милосердный!.. — охнул он; в него еще никто никогда не стрелял.

Но его восклицание покрыл голос человека на переднем сиденье сбоку от него, чья реакция была отточенной и по-боевому мгновенной.

— Давай вниз! — взревела команда в наушниках пилота. — Вниз! — снова прокричал Том Лочарт в свой подвесной микрофон, потом, поскольку своих рычагов управления у него не было, он накрыл левую руку пилота на рычаге управления общим шагом винта вертолета и толкнул ее вниз, резко сбросив мощность и подъемную силу.

Вертолет пьяно качнулся, тут же потеряв высоту. В этот момент их накрыла вторая автоматная очередь. Сверху и сзади раздался зловещий хруст, где-то еще пуля с визгом чиркнула по металлу, двигатели поперхнулись, и вертолет начал падать.

Вертолет был «Джет Рейнджер АВ 206»: один пилот, четыре пассажира — один впереди, трое сзади, — и сейчас в нем сидели все пять человек. Час назад Скот обычным порядком забрал их, вернувшихся после месячного отпуска, в аэропорту Шираза милях в пятидесяти к юго-востоку; теперь же обыденность превратилась в сущий кошмар, и гора всей массой ринулась на них, потом, чудом пропустив их за край, вдруг покатилась вниз, и вертолет нырнул в ложбину, что дало ему передышку на долю секунды, которой хватило, чтобы снова оседлать воздух и обрести частичную управляемость.

— Осторожней, черт подери! — рявкнул Лочарт.

Скот и сам увидел опасность, но не так быстро. Его руки и нога пустили затрясшуюся всем корпусом машину по крутой дуге вокругвысоко торчащего впереди камня. Левая лыжа шасси вскользь ударилась о него, протестующее взвизгнув, и они снова понеслись вниз, скользя буквально в нескольких футах над неровной поверхностью из камней и деревьев, которая то проваливалась куда-то, то опять надвигалась.

— Давай вниз, и быстро, — говорил Лочарт, — вон туда, Скот... нет, вон туда, смотри, вдоль того гребня и в ущелье... Тебя задело?

— Нет, нет вроде. А тебя?

— Нет. У тебя сейчас все в порядке, спускайся в ущелье, давай быстрее!

Скот Гэваллан послушно заложил вираж и пустил машину в указанном направлении — слишком низко и слишком быстро, — все еще не вполне придя в себя. Во рту горчило, сердце колотилось в груди. Из-за перегородки за спиной он, сквозь рев двигателей, слышал крики и чертыхания остальных, но обернуться не рискнул и лишь тревожно спросил в микрофон:

— Там кого-то ранило, Том?

— Забудь про них, сосредоточься, следи за гребнем, я ими займусь! — настойчиво проговорил тот, рыская глазами во все стороны. Ему было сорок два года: канадец, бывший пилот Королевских ВВС, бывший наемник, а теперь старший пилот их базы «Загрос-3». — Следи за гребнем и будь готов в любой момент снова увернуться. Приникни к земле и держи машину низко. Гляди в оба!

Гребень был чуть выше их и надвигался слишком быстро. Гэваллан увидел каменный клык, выросший прямо по курсу. Он едва успел уйти вбок, как вдруг сильный порыв ветра швырнул их опасно близко к отвесной стене ущелья. Он слишком пережал рычаг управления, выравнивая машину, услышал в наушниках грязное ругательство, выровнял вертолет, увидел вдруг впереди деревья, камни и неожиданно возникший конец ущелья и понял, что им не спастись.

Все вокруг него разом остановилось, зависло, словно включили замедленное воспроизведение.

— Боже мило...

— Круто влево... обходи камень!

Скот почувствовал, как его руки и ноги подчинились, и увидел, как вертолет проскочил мимо в каких-то дюймах от скалы, метнулся к деревьям, взмыл над ними и вырвался на простор.

— Сажай его вон там, так быстро, как только сможешь.

Он уставился на Лочарта, открыв рот; в животе у него крутилась тяжелая карусель.

— Что?

— Что слышал. Сажай. Надо посмотреть, все проверить, — настаивал Лочарт, мучаясь тем, что рычаги управления не у него. — Я слышал, как что-то сломалось.

— Я тоже слышал, только вот как насчет шасси? А если там уже оторвало все?

— Ты подержи машину на весу, шасси не нагружай. Я выскочу, проверю. Если шасси в порядке, вертолет посадим, и я его быстренько осмотрю. Так целее будем. Один Бог знает, чего там натворили эти пули: маслопровод перебили или кабель задели. — Лочарт увидел, как Скот отвел взгляд от площадки внизу и оглянулся на пассажиров. — К чертям их всех, я же сказал! Разберусь я с ними! — резко бросил он. — Сосредоточься на посадке.

Он увидел, как молодой человек вспыхнул, но подчинился. Потом, борясь с внезапно накатившей тошнотой, Лочарт обернулся, ожидая увидеть повсюду брызги крови, вывернутые внутренности, услышать чьи-то вопли — вопли, тонувшие в реве моторов, — зная, что ничего не сможет сделать, пока они не достигнут спасительного убежища и не сядут: неизменная и первейшая обязанность вертолетчиков — безопасно посадить машину.

С огромным облегчением — даже голова заныла — он увидел, что три человека на заднем сиденье: два механика и еще один пилоткак будто не пострадали, хотя все сидели пригнувшись, а у Джордона, механика, скрючившегося прямо за его спиной, лицо было белым как мел, и голову он сжимал обеими руками. Лочарт отвернулся.

До земли оставалось футов пятьдесят; они заходили на посадку по хорошей траектории, быстро снижаясь. Поверхность площадки была голой и белой, ни одного кустика травы не торчало над снегом, которого по бокам площадки нанесло целые сугробы. На первый взгляд — хороший выбор. Вполне достаточно места для маневра и посадки. Но как определить глубину снежного покрова и то, насколько ровной была земля под ним? Лочарт знал, как бы на месте пилота поступил он. Но рычаги управления находились не у него, и не он командовал этим вертолетом, хотя и был старшим по должности.

— Сзади все в порядке, Скот.

— Слава богу, — выдохнул Скот Гэваллан. — Ты готов на выход?

— Как тебе эта площадка?

Скот уловил предостережение в голосе Лочарта, тут же прекратил маневр, добавил мощности и завис над землей. Господи, подумал он, едва не запаниковав от собственной глупости, если бы Том меня не одернул, я бы сел прямо тут, а одному Богу известно, насколько тут снег глубокий и что там вообще под ним прячется! Он поднялся до ста футов и огляделся.

— Спасибо, Том. Как насчет вон того места?

Новая площадка в нескольких стах ярдов от них на другой стороне лощины была не такой просторной; она располагалась ниже по склону и открывала хороший путь для отхода, если он им вдруг понадобится. Поверхность была почти чистой от снега, не совсем ровной, но вполне подходящей.

— Мне оно тоже больше нравится. — Лочарт сдвинул наушник с одного уха и повернулся. — Эй, Жан-Люк, — прокричал он, перекрывая шум моторов, — ты в порядке?

— Ага. Я слышал, как что-то хрустнуло к чертям.

— Мы тоже. Джордон, ты живой?

— Конечно, твою мать, живой, ч-черт! — раздраженно прокричал в ответ Джордон, тощий, жилистый австралиец, мотая головой, словно собака. — Только вот башкой долбаной приладился, ну? Ч-черт бы побрал эти гребаные пули! Скот вроде говорил, что жизнь, черт, налаживаться стала, когда этот хренов шах смотался, а Хомейни, твою мать, вернулся! Это она так налаживается? Теперь они по нам, твою мать, пальбу открыли! Раньше такого не было. Чего ж это, твою мать, делается-то, а?

— А мне откуда знать? Наверное, какой-нибудь идиот, у которого палец на курке чешется. Сиди не высовывайся, я выскочу, взгляну быстренько что и как. Если шасси в порядке, сядем нормально, и ты с Родом сможешь все проверить.

— Чё там с долбаным давлением масла? — прокричал Джордон.

— Стрелка на зеленом. — Лочарт автоматически скользнул взглядом по приборной доске, посадочной площадке, небу: влево, вправо, вверх, вниз. Они аккуратно опускались, до площадки оставалось двести футов. В наушниках он услышал, как Гэваллан монотонно гудит какую-то мелодию себе под нос. — Ты все сделал как надо, Скот, молодец.

— Черта с два! — ответил молодой человек, стараясь, чтобы голос его звучал спокойно и буднично. — Я бы грохнулся. Когда пули ударили, меня просто парализовало, и, если бы не ты, я бы свалился.

— Вся эта свистопляска из-за меня приключилась главным образом. Толкнул «шаг-газ» без предупреждения. Ты уж извини, но нужно было срочно убрать нас с линии огня этого ублюдка. Я этому еще в Малайе выучился. — Лочарт провел там год в составе британских сил, сражавшихся с повстанцами-коммунистами. — Времени не было тебя предупредить. Садись давай как можно скорее. — Он одобрительно посмотрел, как Гэваллан завис, внимательно изучая местность под собой.

— Ты видел, кто в нас стрелял, Том?

— Нет. Хотя, опять же, я и не ждал встретить тут противника. Где думаешь садиться?

— Вон там, подальше от поваленного дерева. Хорошо?

— Вроде подходит. Давай. Так быстро, как только сможешь. Подержи машину примерно в футе над землей.

Зависание Скот выполнил идеально: машина замерла в нескольких дюймах над снежным покровом, неподвижная, как камни под ней, несмотря на порывистый ветер. Лочарт открыл дверцу. Внезапный холод пробрал его до самых костей. Он застегнул молнию на утепленной летной куртке и осторожно выскользнул наружу, пригибая голову от вращавшихся лопастей.

Передок полозкового шасси был весь в царапинах и вмятинах и немного погнут, но заклепки, крепившие его к стойкам на дне фюзеляжа, сидели крепко. Том быстро осмотрел другую сторону, еще раз проверил поврежденную часть шасси и показал большой палец. Гэваллан чуть сбросил обороты и мягко, как пушинку, посадил машину.

Тут же три человека с заднего сиденья друг за другом выбрались из вертолета. Жан-Люк Сессон, пилот-француз, нырнул в сторону, чтобы оба механика могли начать осмотр, один по левому борту, другой по правому, от носа к хвосту. Ветер от крутящихся лопастей дергал их за одежду, хлестал нещадно. Лочарт залез под вертолет, отыскивая глазами следы утечки масла или топлива, но ничего не нашел, поэтому выбрался и последовал за Родригесом. Родригес был американцем и классным спецом — его собственный механик, который вот уже год как обслуживал 212-й, на котором Лочарт обычно летал. Родригес открыл защелки на панели для осмотра двигателя и заглянул внутрь, его тронутые сединой волосы и одежда плескались на ветру.

Правила и нормы безопасности компании «С-Г» были самыми высокими среди всех вертолетных компаний Ирана, поэтому хитросплетения проводов, труб, топливопроводов выглядели чисто, аккуратно — и в полном порядке. Но тут Родригес вдруг ткнул внутрь пальцем. На поддоне картера виднелась глубокая царапина — след от срикошетившей пули. Он еще раз показал куда-то вглубь, посветив себе фонарем. Один из маслопроводов задело. Когда он вытащил оттуда руку, она вся была в масле.

— Черт! — выругался он.

— Глушим мотор, Род? — прокричал Лочарт.

— Черт, нет! Может, тут где-то еще эти стрелки-идиоты попрятались, да и ночевать тут нам не с руки. — Родригес вытащил кусок ветоши и гаечный ключ. — Посмотри там сзади, Том.

Лочарт оставил его заниматься своим делом и обеспокоенно огляделся, прикидывая, где можно было бы укрыться на ночь. У другого края площадки Жан-Люк невозмутимо мочился на поваленное дерево, пожевывая сигарету.

— Смотри не отморозь, Жан-Люк! — крикнул он и увидел, как тот в ответ добродушно поводил струйкой туда-сюда.

— Эй, Том! — Джордон махал рукой, подзывая его к себе.

Лочарт тут же поднырнул под хвост вертолета и подошел к механику. Его сердце на мгновение остановилось. Джордон снял осмотровую панель со своей стороны. В фюзеляже зияли два пулевых отверстия, прямо над топливными баками. Господи Исусе, опоздай мы на долю секунды, и баки бы рванули! — подумал он. Если бы я тогда не толкнул вниз рычаг общего шага, мы бы все уже были на том свете. Это как пить дать. Если бы не толкнул, куски наших тел валялись бы сейчас по всем окрестным скалам. Главное — за что?

Джордон дернул его за рукав и показал пальцем еще раз, следуя направлению пуль. На колонке несущего винта сверкала еще одна царапина.

— Чтоб я сдох, если знаю, как этот кретин не попал по этим долбаным лопастям! — прокричал он; красная шерстяная шапочка, в которой он ходил постоянно, была натянута на самые уши.

— Видно, наше время еще не пришло.

— Чего?

— Ничего. Обнаружил еще что-нибудь?

— Пока ни хрена. Ты сам-то в порядке, Том?

— Конечно.

Внезапно раздался громкий треск, и все испуганно обернулись, но это оказалась лишь огромная ветвь дерева, обломившаяся под тяжестью снега.

— Espеce de con!2 — смачно выругался Жан-Люк по-французски и пристально посмотрел в небо, отчетливо понимая, как быстро потемнеет кругом, потом, в ответ на свои мысли, пожал плечами, закурил еще одну сигарету и отошел, притопывая замерзшими ногами.

Джордон со своего бока других повреждений не нашел. Минуты текли. Родригес все еще бормотал и чертыхался себе под нос, неловко засунув одну руку глубоко в чрево отсека. Остальные сгрудились в кучку и наблюдали за ним, стоя на безопасном расстоянии от лопастей винта. Было шумно и неуютно; света пока хватало, но это было ненадолго. Им оставалось лететь еще двадцать миль,и в этих горах никакой навигационной системы у них не было, кроме небольшого приводного радиомаяка, который иногда работал, а иногда нет.

— Ну давай же, черт возьми! — пробормотал кто-то.

Да уж, подумал Лочарт, пряча свою тревогу.

В Ширазе улетавшая группа из двух пилотов и двух механиков, которых они подменяли, торопливо помахала рукой на прощание и бегом бросилась к 125-му — восьмиместному двухмоторному реактивному самолету, который их компания использовала для перевозки пассажиров или специальных грузов, — тому самому, на котором прилетели сюда через залив из международного аэропорта Дубая, возвращаясь после месячного отпуска, Лочарт и Джордон — из Англии, Жан-Люк — из Франции, а Родригес — с сафари в Кении.

— Черт, куда это они так торопятся?! — спросил тогда Лочарт, глядя, как маленький самолет закрыл дверцу и покатил прочь.

— Аэропорт до сих пор так и работает только частично, все бастуют, но ты не беспокойся, — ответил Скот Гэваллан. — Им просто нужно успеть взлететь, прежде чем этот въедливый сукин сын — во всякой дыре затычка, — который сидит в диспетчерской вышке и мнит себя даром Господа иранской службе управления полетами, отменит их разрешение на взлет. Нам бы тоже лучше сматываться отсюда побыстрее, пока он и нас не начал мочалить. Грузите свое хозяйство.

— А как же таможня?

— Все еще бастует, старина. Вместе со всеми остальными. Банки тоже закрыты. Ладно, через неделю-другую все образуется.

— Merde!3 — выругался Жан-Люк. — Французские газеты пишут, что Иран — это полнаякатастрофа: с одного бока Хомейни со своими муллами, армия готова устроить переворот хоть завтра, коммунисты всех раскачивают, заводят до упора, правительство Бахтияра бессильно, гражданской войны не избежать.

— Да чего они там во Франции знают, старина, — мимоходом заметил Скот Гэваллан, помогая им перетаскивать вещи в вертолет. — Фран...

— Французы-то знают,mon vieux4. Все газеты в голос твердят, что Хомейни с правительством Бахтияра никогда дел иметь не будет, потому что Бахтияр ставленник шаха, а всем, кто связан с шахом, конец. Крышка. Этот старый факир-огнеглотатель уже сто раз говорил, что не станет работать ни с кем, кого назначил шах.

— Жан-Люк, три дня назад в Абердине я виделся с Энди, — сказал Лочарт, — и он настроен оптимистично: мол, теперь, когда Хомейни вернулся, а шах сбежал, в Иране все скоро опять придет в норму.

— Во, слыхал? — просиял Скот. — Уж если кто и знает, так это Старик. Как он там, Том?

Лочарт ухмыльнулся в ответ:

— Отлично, все такой же неугомонный. — (Энди они называли Эндрю Гэваллана, отца Скота, президента и исполнительного директора компании «С-Г».) — Энди говорил, что у Бахтияра армия, флот, ВВС, полиция и САВАК, так что Хомейни придется как-нибудь договариваться. Иначе — гражданская война.

— Господи, — пробормотал Родригес, — а какого черта мы тогда вообще назад приперлись?!

— Деньги.

— Bullmerde!5

Все рассмеялись: Жан-Люк был убежденным пессимистом. Потом Скот заметил:

— Да какая, к дьяволу, разница, Жан-Люк?! Нас ведь здесь пока еще никто ни разу не трогал, а? При всей этой кутерьме нас по-настоящему никто не пытался достать. Все наши контракты — с «Иран ойл», а это правительство, будь там Бахтияр, Хомейни или Генерал Кто Угодно. Не важно, кто у власти, им всем нужно скорее возвращаться к нормальной жизни. Любому правительству нефтедоллары нужны будут до зарезу, так что без вертолетов им не обойтись, без нас им не обойтись. Черт возьми, не идиоты же они!

— Нет, но Хомейни — фанатик, и ему на все наплевать, кроме ислама, а нефть — это не ислам.

— А как же Саудовская Аравия? Эмираты, ОПЕК тот же, ну? Они ведь мусульмане, а цену каждому баррелю знают. Да черт с ним, со всем этим, лучше послушайте! — Скот широко улыбнулся. — «Герни авиэйшн» ушла со всей территории гор Загрос и полностью сворачивает деятельность в Иране. Под ноль!

Это привлекло внимание каждого из них. «Герни авиэйшн», огромная американская вертолетная компания, была их основным конкурентом. Если «Герни» уйдет, работы прибавится вдвое, а все иностранные сотрудники «С-Г» в Иране получали зарплату по премиальной системе, которая была привязана к доходности иранских операций.

— Это точно, Скот?

— Точно, Том. У них с «Иран ойл» по этому поводу столько крику было, что только держись. В конце концов «Иран ойл» им говорит: ладно, хотите уходить — уходите, но все вертолеты переданы по лицензии нам, так что они останутся и все запчасти! Ну, «Герни» им и говорит: да подавитесь вы! Закрыла свою базу в Геше, все вертолеты законсервировала и отчалила.

— Я в это не верю, — покачал головой Жан-Люк. — У «Герни» по контрактам здесь должно быть полсотни машин, даже они не могут себе позволить просто взять и списать такое их количество.

— Все равно мы на прошлой неделе уже три рейса сделали, которые раньше обслуживала исключительно «Герни».

Жан-Люк перебил ликующие возгласы:

— А почему «Герни» вдруг ушла, Скот?

— Наш бесстрашный вождь в Тегеране думает, что у них духу не хватило, не выдержали давления или не захотели упираться. Если разобраться, Хомейни свою злобу изливает в первую очередь именно на Америку и американские компании. Мак-Ивер считает, что они спасают, что можно спасти, а для нас это просто здорово.

— Мадонна, если они не смогут вывезти свои вертолеты и запчасти, влипнут по самую макушку!

— Нам-то что гадать, зачем да почему, старина, наше дело простое: бери да летай. Если упремся и не сдвинемся с места, получим все их контракты и заработаем вдвое больше в одном только этом году.

— Tu en parles mon cul, ma tête est malade!

Они все захохотали. Даже Джордон знал, что означала эта фраза: «Скажи это моей заднице, голова-то болеет».

— Не переживай, старина, — сказал Скот.

Лочарт убежденно кивнул. Он стоял на площадке, горный холод до него еще не добрался. Энди и Скот правы, скоро все опять станет нормально, должно стать, думал он. Английские газеты тоже были убеждены, что теперь ситуация в Иране быстро нормализуется. Если только Советы открыто не вмешаются. А их предупредили. Так что в Иран не полезут ни американцы, ни Советы, и иранцы теперь смогут сами и по-своему улаживать свои дела. Это правда: кто бы ни пришел к власти, им срочно понадобятся стабильность и доходы, а это означает нефть. Да. Все будет хорошо. Она в это верит, а если она верит, что все будет чудесно, как только шаха свергнут, а Хомейни вернется, то почему бы и мне в это не верить?

Ах, Шахразада, как же мне тебя не хватало этот месяц.

Из Англии позвонить ей было невозможно. Телефоны в Иране и так никогда особенно хорошо не работали в силу огромной перегруженности линий — результат слишком скорой индустриализации. Но за последние восемь месяцев, с тех пор как начались беспорядки, из-за практически постоянных забастовок работников телефонных компаний связь как внутри страны, так и на международных линиях становилась все хуже и хуже, пока не перестала работать почти совсем. Когда Лочарт был в штаб-квартире компании в Абердине, где он проходил очередной регулярный медосмотр, ему, после восьми часов непрерывных попыток, удалось послать ей телекс. Он отправил его на имя Дункана Мак-Ивера в Тегеран, где она сейчас находилась. В телексе, впрочем, много не скажешь: скоро увидимся, скучаю, люблю...

Милая моя, теперь уже скоро, а по...

— Том?

— А-а... Жан-Люк, что там?

— Скоро снег пойдет.

— Да.

Жан-Люк, узколицый, кареглазый, с крупным галльским носом, был худым, как все пилоты. Каждые шесть месяцев они должны были проходить медосмотр с пристрастием у врачей, для которых избыточный вес не имел оправданий в принципе.

— Кто в нас стрелял?

— Я никого не видел, — пожал плечами Лочарт. — А ты?

— Тоже нет. Надеюсь, какой-нибудь спятивший одиночка. — Жан-Люк в упор посмотрел на него. — В какой-то момент мне показалось, что я снова в Алжире — эти горы от тех не сильно отличаются, — опять в ВВС, опять воюю с феллагами и ФНО6, будь они прокляты! — Он раздавил окурок каблуком. — Побывал я на одной гражданской войне, мало не показалось. Но у меня тогда хоть были бомбы и пулеметы. Не хочется мне оказаться гражданским, который влип еще в одну и которому не на что больше положиться, кроме как на свое умение быстро сматываться.

— Это был просто спятивший одиночка.

— Думаю, Том, нам придется иметь дело с целой прорвой спятивших одиночек. У меня с самого отлета из Франции на душе паршиво. За тот месяц, что нас не было, тут все стало только хуже. Мы-то с тобой на войне побывали, а большинство остальных — нет. Мы беду носом чуем, ты и я, и мой мне говорит, что нам здесь придется очень туго.

— Да нет, ты просто устал.

— Это, конечно, верно. А Энди действительно так оптимистично настроен?

— Очень. Шлет огромный привет, говорит, чтобы не сбавляли обороты!

Жан-Люк рассмеялся, потом подавил зевок:

— Мадонна, до чего же есть хочется. Что там Скот приготовил к нашему возвращению?

— Натянул над ангаром транспарант «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ».

— На ужин,mon vieux. На ужин.

— Скот говорил, он с ребятами из деревни на охоту ходил, так что у него для твоих заботливых рук припасена задняя нога оленя и пара зайцев. Ну и угли для барбекю будут уже готовы.

У Жан-Люка загорелись глаза.

— Хорошо. Послушай, я привез бри, чеснок — целый килограмм, — копченый окорок, анчоусы, лук, потом несколько кило макарон, томатное пюре в банках, и жена дала мне новый рецепт от Джанни из Сен-Жана, эт-то просто что-то невероятное. И вино.

Рот Лочарта наполнился слюной. Кулинария была хобби Жан-Люка, и под настроение он творил у плиты с истинным вдохновением.

— Я понабрал банок со всем, что только пришло в голову, в «Фортнум и Мейсон» и привез виски. Хей, я соскучился по твоей стряпне.

И по твоей компании, подумал он. Когда они встретились в Дубае и пожали друг другу руки, он спросил:

— Как отпуск?

— Я был во Франции, — произнес Жан-Люк с важным видом.

Лочарт тогда позавидовал, как у француза все было просто. Англия ему радости не принесла: погода, еда, отпуск, дети, она, Рождество — все выходило плохо, как он ни старался. Ладно. Я вернулся и скоро буду в Тегеране.

— Ты сегодня готовишь, Жан-Люк?

— Конечно. Как я могу прожить без нормальной пищи?

— Как весь остальной мир живет, — расхохотался Лочарт.

Они наблюдали за Родригесом, который по-прежнему работал не покладая рук. Шум реактивных двигателей стал глуше, лопасти хлестали по нему тугими струями воздуха. Лочарт показал большой палец Скоту Гэваллану, который терпеливо ждал в кабине. Скот в ответ предъявил свой, затем указал на небо. Лочарт кивнул, пожал плечами, потом опять стал наблюдать за Родригесом, понимая, что помочь ничем не может, оставалось только стоически ждать.

— Когда ты отправляешься в Тегеран? — спросил Жан-Люк.

Сердце Лочарта забилось быстрее:

— В воскресенье, если снег не пойдет. У меня отчет для Мак-Ивера и почта для них. Я возьму двести шестой. Завтрашний день уйдет на то, чтобы все проверить. Скот сказал, нам надо подготовиться, чтобы мы в любой момент могли начать полеты в полном объеме.

Жан-Люк уставился на него:

— Насири сказал, в полном объеме?

— Да. — (Насири, сотрудник компании «Иран ойл», государственной монополии, которой принадлежала вся нефть в стране, и на земле и под землей, был их иранским посредником и директором базы; через него они получали все заказы, он же давал разрешения на полеты. «С-Г» работала по контракту с «Иран ойл», проводя воздушную разведку, подвозя людей, припасы и оборудование на нефтяные вышки, разбросанные по всему горному массиву, а также занимаясь эвакуацией пострадавших при неизбежных несчастных случаях и чрезвычайных ситуациях.) — Из-за погоды я сомневаюсь, что мы будем много летать на следующей неделе, но, думаю, на двести шестом я должен суметь выбраться.

— Ага. Тебе понадобится проводник. Я тоже полечу.

— Никак не выйдет, дружище, — рассмеялся Лочарт. — Ты мой заместитель и дежуришь две следующие недели.

— Но я там буду не нужен. На три денька, а? Посмотри на небо, Том. Я должен убедиться, что с нашей квартирой все в порядке. — (В нормальные времена Тегеран был местом базирования для всех пилотов с их семьями; пилоты две недели работали, одну отдыхали. Многие выбирали два месяца работы и месяц отпуска дома, особенно англичане.) — Мне очень важно попасть в Тегеран.

— Я проверю твою квартиру, если хочешь, и, если ты пообещаешь готовить три ужина в неделю, я тебе потихоньку выкрою два дня, когда вернусь. Ты же только что целый месяц отгулял.

— Но то ж дома. Теперь я должен подумать оmon amie7. Она, конечно же, места себе не находит, когда меня в Тегеране нет, измучилась, целый месяц без меня прожила. И говорить нечего. — Жан-Люк наблюдал за Родригесом, потом снова поднял глаза на небо. — Мы можем ждать еще десять минут, Том, потом придется разбивать лагерь, пока еще светло.

— Да.

— Однако, возвращаясь к вещам более важным, Том, по...

— Нет.

— Мадонна, будь же ты французом, а не англосаксом. Целый месяц ведь! Подумай о ее чувствах!

Родригес со щелчком закрепил панель на месте и вытер руки.

— Дуем отсюда ко всем чертям! — крикнул он и забрался в вертолет.

Они быстро последовали за ним. Родригес все еще пристегивал ремень безопасности, чувствуя, как ноют спина и шея, когда они поднялись в воздух и понеслись к своей базе за следующим горным хребтом.

— Ты чего уставился, Эффер? — спросил Родригес, заметив, что Джордон пристально смотрит на него.

— Как же ты залатал этот долбаный маслопровод, приятель? Там же гребаная дырища насквозь.

— Жвачкой.

— Чего?

— Жевательной резинкой. А как же еще, черт подери! Это работало в паршивом Вьетнаме, стало быть, и здесь, черт подери, сработает! Наверное. Потому что у меня ее имелось совсем чуть-чуть, но надо же было что-то делать, чтобы уж потом, черт подери, молиться. И ради бога, прекрати ты материться, а?

Они благополучно сели на базе, когда снегопад только-только начинался. Работники наземной службы на всякий случай включили посадочные огни.

База состояла из четырех трейлеров, в которых жили люди, кухни, ангара, вмещавшего их 212-й — четырнадцатиместный вертолет, использовавшийся для перевозки людей или грузов, — и два 206-х, и посадочных площадок. Тут же стояли склады с запчастями для буровых установок, мешками цемента, насосами, генераторами и всевозможным вспомогательным оборудованием для вышек, включая бурильные трубы. База располагалась на небольшом плато на высоте семь тысяч пятьсот футов над уровнем моря, лесистом и очень живописном, в чаше, наполовину окруженной заснеженными пиками, вздымавшимися на двенадцать тысяч футов и выше. В полумиле от базы находилась деревня Яздек. Жители принадлежали к небольшому племени из числа кочевых кашкайцев, лет сто назад осевшему в этих краях, на пересечении двух небольших караванных путей из тех, что пересекали Иран вдоль и поперек в течение трех, а то и четырех тысячелетий.

«С-Г» содержала здесь свою базу в течение семи лет по контракту с «Иран ойл», сначала проводя разведку и топографическую съемку местности для прокладки нефтепровода, потом помогая строить и обслуживать нефтяные вышки на близлежащих богатых нефтяных месторождениях. Это было уединенное, дикое и красивое место, где летать было интересно и безопасно, а часы работы были удобными — иранские предписания, действовавшие на всей территории Ирана, допускали проведение полетов только в светлое время суток. Летом здесь было чудесно. Большую часть зимы снег отрезал их от остального мира. Рядом лежали рыбные озера с кристально чистой водой, в лесах было полно дичи. Отношения с жителями Яздека установились отличные. Если не считать почты, снабжение у них, как правило, было хорошее, и они ни в чем не нуждались. И что для всех них было очень важно, штаб-квартира компании в Тегеране была далеко отсюда, почти все время вне зоны радиосвязи, так что они вполне были предоставлены сами себе — и очень этим довольны.

Едва Скот выключил зажигание и несущий винт остановился, Родригес и Джордон снова сняли панель для осмотра. В следующий миг на их лицах застыло выражение ужаса. Весь низ отсека был залит маслом. К нему примешивался тяжелый запах вертолетного топлива. Трясущейся рукой Родригес пошарил внутри, потом посветил фонарем. На одном из швов на краю топливного бака виднелся крошечный разрыв, который они просто никак не могли заметить во время экстренной посадки на горном склоне. Тонкая струйка топлива сбегала вниз, смешиваясь с маслом.

— Господи Исусе, Эффер! Смотри сюда, черт, это же натуральная бомба с часовым механизмом! — проскрипел он, а позади него Джордон едва не потерял сознание. — Одна искра и... Эффер, тащи шланг скорей, Христа ради, я тут все водой залью, пока мы не взлетели к чертям собачьим...

— Я принесу, — сказал Скот, потом добавил дрожащим голосом: — Да, похоже, одной жизнью у нас теперь меньше. Осталось восемь.

— Ты, видно, везунчиком родился, капитан, — сказал Родригес, чувствуя сильную тошноту. — Ага, именно везунчиком. Эта крошка...

Глава 2

Абердин, Шотландия. Вертолетный аэродром компании «Мак-Клауд». 17:15.Огромный вертолет, стрекоча лопастями, опустился, возникнув из сумерек, и сел рядом с «роллсом», припаркованным возле одной из заливаемых дождем вертолетных площадок. Весь аэродром был охвачен кипучей деятельностью: другие вертолеты садились и взлетали с вахтами нефтяников, работниками и грузами; на всех бортах и на всех ангарах гордо красовалась эмблема «С-Г». Дверь кабины открылась, и два человека в летных комбинезонах и спасательных жилетах спустились по гидравлическому трапу, наклонившись вперед, навстречу ветру и дождю. Прежде чем они дошли до машины, шофер в униформе вышел и открыл им дверцу.

— Отлично прокатились, не правда ли? — радостно сказал Эндрю Гэваллан, высокий мужчина, крепкий и очень подтянутый для своих шестидесяти четырех лет. Он легко выскользнул из своего надувного жилета, стряхнул дождевые капли с воротника и сел в машину рядом со своим спутником. — Чудесная машина, все как обещали изготовители. Я тебе говорил, что мы первые посторонние люди, которым довелось принять участие в ее испытательных полетах?

— Первые, последние — мне все равно. Мне показалось, что насчертовски трясло и было чертовски шумно, — раздраженно ответил Линбар Струан, с трудом пытаясь стащить с себя спасательный жилет. Ему было пятьдесят. Песочного цвета волосы, голубые глаза. Глава компании «Струанз», огромного конгломерата со штаб-квартирой в Гонконге, прозванного Благородным Домом, которому тайно принадлежал контрольный пакет акций вертолетной компании «С-Г». — Я по-прежнему считаю, что инвестиции в расчете на одну машину слишком велики. Чрезмерно велики.

— В экономическом смысле ставка на Х63 самая перспективная. Машина идеально подходит для Ирана, Северного моря и вообще для любого места, где мы перевозим большие грузы, особенно для Ирана, — терпеливо ответил Гэваллан, не желая, чтобы его ненависть к Линбару омрачила удовольствие от безукоризненно прошедшего испытательного полета. — Я заказал шесть штук.

— Я еще не дал добро на покупку! — вскинулся Линбар.

— Твое разрешение не обязательно, — произнес Гэваллан, и взгляд его карих глаз стал суровым. — Я член внутреннего правления «Струанз», ты и внутреннее правление одобрили покупку еще в прошлом году при условии успешного прохождения испытаний, если я дам такую рекомендацию, а...

— Ты пока еще не дал такой рекомендации!

— Я даю ее сейчас, и дело с концом! — Гэваллан сладко улыбнулся и откинулся на спинку сиденья. — Контракты будут у тебя на заседании совета через три недели.

— Делу-то как раз конца нет и, видно, не будет, Эндрю, а? Черт бы побрал тебя и твое проклятое честолюбие!

— Я для тебя угрозы не представляю, Линбар, давай по...

— Согласен! — Линбар зло схватил микрофон для связи с водителем по ту сторону звуконепроницаемой стеклянной перегородки. — Джон, высадите мистера Гэваллана у офиса, потом езжайте в Эвисъярд-Касл.

Автомобиль тут же тронулся с места и покатил к трехэтажному административному зданию по другую сторону от группы ангаров.

— Как там Эвисъярд-Касл? — отрешенно спросил Гэваллан.

— Лучше, чем в твои времена... Извини, что тебя и Морин в этот раз не пригласили на Рождество, может быть, в следующем году. — Линбар взглянул в окно и указал большим пальцем в сторону огромного вертолета. — И с этим тебе лучше не пролететь. Да и вообще ни с чем не пролетать.

Лицо Гэваллана сморщилось. Он постоянно был на страже, но шпилька про жену больно кольнула его.

— Уж если говорить о пролетах, то как насчет твоих катастрофических вложений в Южной Америке, твоей глупой ссоры с «Тода шиппинг» из-за их танкерного флота, как насчет контракта на строительство тоннеля в Гонконге, который достался «Пар-Кон/Тода», как насчет предательства наших старых друзей в Гонконге в результате твоих манипуляций с акция...

— Предательство — чушь собачья! Старые друзья — чушь собачья! Им всем больше двадцати одного, да и что они для нас сделали хорошего в последнее время? Шанхайцы вроде должны быть посообразительнее нас, кантонцев, люди с Большой земли, понимаешь ли, ты сам это говорил миллион раз! Я, что ли, виноват, что у нас нефтяной кризис, или что весь мир взбеленился, или что Иран катится ко всем чертям, или что арабы вместе с японцами, корейцами и тайваньцами нас на кресте распинают! — Линбар вдруг задохнулся от злобы. — Ты забываешь, мы теперь живем в другом мире, Гонконг стал иным, весь мир изменился! Я тайбань «Струанз», я обязан заботиться о благополучии Благородного Дома, и у каждого тайбаня бывали неудачи, даже у твоего растреклятого сэра, черт бы его побрал, Иэна Данросса, а уж у него-то их и еще будет с этими его бреднями о нефтяных богатствах Китая. Даже...

— Иэн прав насч...

— Даже у «Карги» Струан бывали неудачи, даже у самого нашего проклятого основателя Дирка Струана, чтоб и ему в аду гореть! Не моя вина, что мир взял и испортился к чертям. Думаешь, у тебя бы вышло лучше? — кричал Линбар.

— Раз в двадцать! — отрезал Гэваллан.

Линбара теперь трясло от злости.

— Я бы тебя уволил, если бы мог, да не имею права! Я по горло сыт тобой и твоим коварством, ты, старый отсталый болван! Ты через женитьбу в семью пролез, ты по-настоящему не являешься ее членом, и если есть Господь на небесах, однажды ты сам себя уничтожишь! Я тайбань, а тебе, клянусь Богом, им никогда не бывать!

Гэваллан замолотил кулаком в перегородку, и машина резко остановилась. Он распахнул дверь и выбрался наружу.

— Цзю ни ло мо8, Линбар! — процедил он сквозь зубы и в бешенстве зашагал прочь под проливным дождем.

Их ненависть друг к другу началась в конце пятидесятых — начале шестидесятых, когда Гэваллан работал на «Струанз» в Гонконге, перед тем как переехать сюда по тайному распоряжению тогдашнего тайбаня Иэна Данросса, брата покойной жены Гэваллана Кэти. Линбар завидовал ему до нервной дрожи, потому что Гэваллан пользовался доверием Данросса, а он — нет и еще главным образом потому, что шансы Гэваллана унаследовать однажды титул тайбаня всегда рассматривались как очень высокие, тогда как у Линбара, по общему мнению, шансов не было вовсе.

В компании «Струанз» испокон века существовал нерушимый закон, согласно которому тайбань обладал абсолютной и непререкаемой исполнительной властью, а также непреложным правом самому выбрать время своего ухода и назначить своего преемника, который должен был являться членом внутреннего правления и поэтому в каком-то смысле членом семьи. Но как только это решение принималось, тайбань был обязан уступить преемнику все полномочия. Иэн Данросс мудро правил компанией десять лет, потом выбрал себе на смену своего двоюродного брата Дэвида Мак-Струана. Четыре года назад, в самом расцвете сил, Дэвид Мак-Струан, страстный альпинист, погиб, совершая восхождение в Гималаях. Перед самой смертью и в присутствии двух свидетелей он, ко всеобщему изумлению, назвал своим преемником Линбара. Его смерть стала объектом полицейского расследования — британского и непальского. Над его веревками и альпинистским снаряжением кто-то поработал.

Оба расследования закончились одним вердиктом: «несчастный случай». Горный склон, по которому поднимались альпинисты, находился в удаленном месте, падение произошло внезапно, никто толком не знал, что именно случилось, ни альпинисты, ни проводники, погодные условия были вполне хорошими, и, да, сахиб был человеком здоровым и мудрым, не из тех, кто станет глупо рисковать. «Но, сахиб, наши горы в Верхних Землях не такие, как другие горы. Наши горы имеют духов и время от времени гневаются, сахиб, а кто может предсказать, что вдруг сделает дух?» Пальцем ни на кого конкретно не показывали, веревки и снаряжение, «возможно», никто и не трогал, просто их не содержали в должном порядке. Карма.

Кроме проводников-непальцев, все двенадцать альпинистов в группе были людьми из Гонконга, друзья и деловые партнеры, британцы, китайцы, один американец и два японца: Хиро Тода, глава «Тода шиппинг индастриз», давний личный друг Дэвида Мак-Струана, и один из его партнеров, Нобунага Мори. Линбара среди них не было.

Рискуя жизнью, два человека и один проводник спустились в щель и добрались до Дэвида Мак-Струана прежде, чем он умер: Пол Чой, баснословно богатый директор «Струанз», и Мори. Оба показали, что перед смертью Дэвид Мак-Струан официально сделал Линбара своим преемником. Вскоре после того, как понурая группа вернулась на Гонконг, исполнительный секретарь Мак-Струана, разбираясь в его рабочем столе, обнаружила подписанный им обычный лист с печатным текстом, датированный несколькими месяцами ранее и засвидетельствованный Полом Чоем, который подтверждал это назначение.

Гэваллан помнил, как он был тогда потрясен, как были потрясены все они: Клаудиа Чэнь, исполнительный секретарь тайбаня на протяжении поколений и родственница его собственного исполнительного секретаря Лиз Чэнь, больше, чем кто-либо.

— Это совсем не похоже на тайбаня, мастер Эндрю, — сказала она ему тогда, уже старушка, но при этом ни на йоту не утратившая остроты ума. — Тайбань никогда бы не оставил документ такой важности в рабочем столе, он убрал бы его в сейф в Большом доме компании вместе с... вместе со всеми другими документами, не предназначенными для чужих глаз.

Но Дэвид Мак-Струан его не убрал. И предсмертное распоряжение вкупе с этим подтверждающим документом придали всему законный характер, так что теперь Линбар Струан был тайбанем Благородного Дома, и говорить больше не о чем, но все равно цзю ни ло мо на Линбара, его мерзкую жену, его китайскую любовницу-дьяволицу и его гнусных друзей. Я по-прежнему готов жизнь поставить на то, что Дэвида если и не убили, то каким-то образом обманули. Но зачем Полу Чою лгать или Мори, с какой стати, они же ничего от этого не выигрывают...

Внезапный порыв ветра ударил в него, и он коротко охнул, очнувшись от своих мыслей. Сердце все еще учащенно стучало в груди, и он обругал себя за то, что потерял самообладание и позволил Линбару сказать то, чего тот не должен был говорить.

— Дурень ты несчастный, ты мог бы удержать его от этой вспышки, как всегда делал, ведь тебе с ним и его присными работать еще годы и годы. Ты и сам виноват! — произнес он вслух, потом пробормотал себе под нос: — Сукину сыну не следовало меня подкалывать насчет Морин...

Они были женаты три года, их дочери исполнилось два. Его первая жена Кэти умерла девять лет назад от рассеянного склероза.

Бедная добрая Кэти, с горестью подумал он, как же тебе не повезло.

Он прищурился, вглядываясь в дождь, и увидел, как «роллс» вы

Глава 3

База «Тебриз-1». 23:05.Эрикки Йокконен голым лежал в сауне, которую он построил собственными руками, температура была около ста градусов, пот струйками сбегал с него, его жена Азаде лежала рядом, тоже убаюканная теплом. Сегодняшний вечер получился отменным: много еды и две бутылки лучшей русской водки, которую он купил на черном рынке в Тебризе и разделил с двумя своими механиками-англичанами и директором их базы Али Даяти.

— А теперь — сауна, — объявил он всем перед самой полуночью, однако они, по обыкновению, отказались, сил у них едва осталось на то, чтобы, пошатываясь, добрести до своих коек. — Пошли, Азаде!

— Только не сегодня, ну пожалуйста, Эрикки! — взмолилась она.

Но он только рассмеялся и подхватил ее своими огромными руками, завернул ее в шубу и вынес через входную дверь их домика, зашагав мимо отяжелевших от снега сосен; на воздухе температура была чуть ниже нуля. Нести Азаде было легко, и он вместе с ней вошел в небольшую бревенчатую пристройку позади их домика, прямо в тепло предбанника, потом, сняв одежду, в саму сауну. И вот теперь они лежали здесь: Эрикки — совершенно расслабившись, Азаде, даже после года замужества, — ощущая себя не вполне привычно посреди этого ночного ритуала.

Он приподнялся на вытянутую руку и посмотрел на жену. Она лежала на толстом полотенце на скамье напротив. Ее глаза были закрыты, он видел, как поднимается и опускается ее грудь, видел ее красоту: волосы цвета воронова крыла, точеные арийские черты, прелестное тело и молочно-белая кожа. И как всегда, глядя на Азаде, совсем крошечную по сравнению с его ростом — шесть футов и четыре дюйма, — Эрикки наполняло ощущение чуда.

Боги моих предков, благодарю вас за то, что вы дали мне эту женщину, думал он. Какое-то мгновение он не мог сообразить, на каком языке он это подумал. Он говорил на четырех языках: финском, шведском, русском и английском. Да какая разница? — сказал он себе, снова погружаясь в блаженное тепло и отпуская свое сознание плавать вместе с паром, который поднимался от камней, уложенных им с предельной аккуратностью. Ему доставляло огромное удовлетворение то, что эту сауну он построил сам — как и положено мужчине, — срубив и обтесав сосновые стволы, как его предки делали это веками.

Это было первое, что он сделал, когда получил назначение сюда четыре года назад: отобрал и повалил деревья. Остальные считали, что он сошел с ума. Он добродушно пожимал плечами: «Без сауны жизнь — ничто. Сначала ты строишь сауну, потом дом; без сауны дом не дом; вы, англичане, ничего не понимаете, то есть не понимаете про жизнь». Его подмывало рассказать им, что он и родился-то в сауне, как многие финны, — да почему бы и нет; если разобраться, это вполне разумно: сауна самое теплое место в доме, самое чистое, тихое, почитаемое. Им он этого так и не рассказал, только Азаде. Она поняла. О да, думал он с глубоким удовлетворением, она понимает все.

Снаружи на краю леса было тихо, на ночном небе — ни облачка, звезды ярко сияли, снег приглушал звук шагов. В полумиле от них проходила единственная дорога через горы. Дорога, извиваясь, выходила к Тебризу, до которого было десять миль, оттуда вела на северо-восток, к советской границе еще несколькими милями дальше. В юго-восточном направлении дорога петляла через горы и в конечном счете, пробежав триста пятьдесят миль, выводила к Тегерану.

База «Тебриз-1» служила домом для двух пилотов — второй сейчас был в отпуске в Англии, — двух механиков-англичан и иранцев: двух поваров, восьми поденных рабочих, радиста и директора базы. За холмом лежала их деревня Абу-Мард, а в долине ниже стояла целлюлозная фабрика, принадлежавшая лесозаготовительной монополии «Иран лес», которую они обслуживали по контракту. Их 212-й доставлял лесорубов и оборудование в лес, помогал строить лагеря и прокладывать маршруты тех немногих дорог, что могли быть построены, потом обслуживали эти лагеря, доставляя сменные вахты лесорубов и оборудование и вывозя пострадавших на лесоповале. Для большинства лагерей 212-й был единственным связующим звеном с внешним миром, и к пилотам относились с большим почтением. Эрикки любил свою жизнь здесь и эти места, настолько похожие на Финляндию, что иногда ему казалось, будто он вернулся домой.

С сауной ему больше нечего было желать. Их домик загораживал спрятавшуюся позади него крошечную двухкомнатную избушку от других домиков, и построена она была согласно традициям, со мхом, проложенным между бревнами, чтобы хранить тепло. Топившаяся дровами печка, на которой разогревались камни, имела отличную тягу. Часть камней, самый верхний слой, он привез из Финляндии. Его дед вытащил их со дна озера, оттуда брали самые лучшие камни для саун, и отдал ему, когда Эрикки в последний раз был дома в отпуске полтора года назад. «Возьми их, сын мой, вместе с ними в твою сауну обязательно переберется добрый финский банный тонто — маленький коричневый эльф, дух сауны, — хотя зачем ты хочешь жениться на одной из этих иностранок, а не на девушке своего народа, я так и не понимаю».

— Когда ты увидишь ее, дедушка, то тоже станешь ее боготворить. У нее сине-зеленые глаза, темные волосы и...

— Если она подарит тебе много сыновей... что ж, посмотрим. Тебе, конечно, давно уже пора жениться, такому статному молодцу, как ты, но на иностранке? Ты говоришь, она учительница в школе?

— Она член Иранского учительского корпуса, это молодые люди, мужчины и женщины, которые добровольно работают на государство. Они едут в деревни и учат читать и писать деревенских жителей и их детей, но большей частью детей. Шах и шахиня основали этот корпус несколько лет назад, и Азаде вступила в него, когда ей был двадцать один год. Она родом из Тебриза, где я работаю, преподает в нашей наспех построенной школе. Я познакомился с ней семь месяцев и три дня назад. Ей тогда было двадцать четыре...

Эрикки засветился изнутри, вспоминая тот первый раз, когда он увидел ее: в аккуратной форме, волосы волнами сбегают на плечи, она сидела на лесной поляне в окружении ребятишек, потом улыбнулась ему, он прочел в ее глазах изумление — его размеры поразили ее — и тут же понял, что именно эту женщину ждал всю свою жизнь. Ему тогда было тридцать шесть. Ах, подумал он, лениво глядя на нее, в очередной раз благословляя лесного тонто, который в тот день направил его в ту часть леса. Всего три месяца еще, а потом два месяца отпуска. Будет здорово, что я смогу показать ей Суоми.

— Пора, Азаде, милая, — сказал он.

— Нет, Эрикки, еще нет, еще рано, — пробормотала она в полудреме, убаюканная теплом, но не алкоголем, потому что она не пила. — Пожалуйста, Эрикки, еще не...

— Тебе вредно слишком перегреваться, — твердо сказал он.

Между собой они всегда говорили по-английски, хотя она так же бегло говорила и по-русски. Ее мать была наполовину грузинкой, родом из приграничного района, где знать два языка было и полезно, и умно. Еще она знала турецкий, этот язык был наиболее употребительным в этой части Ирана, азербайджанский и, разумеется, фарси. Он, за исключением нескольких слов, не знал ни фарси, ни турецкого. Эрикки сел на скамье, отер с себя пот, чувствуя в душе полное умиротворение, потом наклонился вперед и поцеловал Азаде. Она ответила на его поцелуй и задрожала, когда его руки стали искать ее тело, а ее руки — его.

— Ты такой плохой, Эрикки, — сказала она и сладко потянулась.

— Готова?

— Да.

Она приникла к нему, когда он легко, как пушинку, поднял ее на руки и вышел с ней из сауны в предбанник, потом толкнул ногой дверь и вышел на морозный воздух. Она охнула на холоде и сжала зубы, когда он зачерпнул пригоршню снега и растер им ее тело, отчего ее кожа начала гореть, словно тысячи иголочек кололи ее, но не больно. В считаные секунды она вся засветилась и внутри и снаружи. Вся зима ушла у нее на то, чтобы привыкнуть к растиранию снегом после горячей сауны. Теперь без него сауна уже была неполной. Быстро она сделала то же самое для него, потом радостно бросилась назад в тепло, оставив его барахтаться и кататься в снегу еще несколько секунд. Он не заметил группу мужчин и муллу, которые потрясенно наблюдали за ними с пригорка в пятидесяти шагах, полускрытые деревьями, которые росли вдоль тропы. Только закрывая за собой дверь, он увидел их. Ярость захлестнула его. Он с грохотом захлопнул дверь.

— Там какие-то люди из деревни. Они, должно быть, подсматривали за нами. Ведь в деревне знают, что сюда нельзя!

Она разозлилась не меньше его, и они торопливо оделись. Он натянул штаны, толстый свитер, меховые унты, схватил огромный топор и выскочил наружу. Люди стояли на том же месте, и он с ревом ринулся в их сторону, подняв топор высоко над головой. Они бросились врассыпную. Потом один поднял автомат и выпустил короткую очередь в воздух; громкое эхо запрыгало по горам. Эрикки остановился как вкопанный, весь его гнев разом улетучился. Еще никогда ему не угрожали оружием, никогда ствол автомата не смотрел ему в живот.

— Поклади топор, — сказал человек на плохом английском, — а то убиваю.

Эрикки стоял в нерешительности. В этот миг подбежавшая Азаде кинулась между ними, отпихнув автомат в сторону, и закричала на турецком:

— Как вы смели прийти сюда! Как вы смели прийти с оружием! Вы кто, бандиты? Это наша земля, убирайтесь с нашей земли, или я отправлю вас за решетку! — Она закуталась в тяжелую шубу поверх платья, но сейчас буквально тряслась от ярости.

— Эта земля принадлежит народу, — сердито проговорил мулла, держась от нее подальше. — Покрой свои волосы, женщина, покрой св...

— Кто ты, мулла? Ты не из моей деревни! Кто ты?

— Меня зовут Махмуд, мулла мечети Хаджста в Тебризе. Я не один из твоих лакеев, — зло произнес он и тут же отпрыгнул в сторону, увернувшись от Эрикки, который бросился на него.

Человек с автоматом потерял равновесие, но другой, находившийся на безопасном расстоянии, щелкнул затвором своей винтовки:

— Клянусь Аллахом и Пророком, останови эту чужеземную свинью, или я отправлю вас обоих в ад, где вам и место!

— Эрикки, подожди! Оставь этих собак мне! — выкрикнула Азаде по-английски, потом прокричала им: — Что вам здесь нужно? Это наша земля — земля моего отца Абдолла-хана, хана рода Горгонов, родственника Каджаров, которые правили здесь веками. — Ее глаза уже привыкли к темноте, и она вглядывалась в незваных гостей. Их было десять человек, все молодые, все вооружены, все не из этих мест, все, за исключением одного, каландара,бродячего дервиша, — старшего в их деревне. — Каландар, как ты посмел прийти сюда!

— Простите, ваше высочество, — извиняясь, ответил тот, — но мулла сказал, что я должен отвести его сюда по этой тропе, а не по главной дороге, и поэто...

— Что тебе нужно, паразит? — спросила она, поворачиваясь к мулле.

— Говори с уважением, женщина, — ответил мулла с еще большей злобой. — Скоро власть будет у нас. В Коране есть закон, карающий наготу и распутство: побиение камнями и кнут.

— В Коране есть законы, карающие непрошеное появление на чужой земле, разбой, угрозы в адрес мирных людей и бунт против своего вождя и законного повелителя. Я тебе не одна из твоих запуганных неграмотных бедолаг! Я знаю, кто вы на самом деле и кем вы были всегда: паразитами, сидящими на шее деревень и простых людей. Что тебе нужно?

Со стороны базы к ним спешили люди с фонарями в руках. Их возглавляли два механика с мутными глазами, Диббл и Арберри, позади которых осторожно семенил Али Даяти. Все были заспанными, наспех одетыми и встревоженными.

— Что здесь происходит? — требовательно спросил Даяти, вглядываясь в них сквозь очки с толстыми линзами на носу. Его семья была под защитой ханов рода Горгонов и служила им много лет.

— Эти псы, — горячо заговорила Азаде, — прокрались в темно...

— Придержи язык, женщина! — сердито оборвал ее мулла и повернулся к Даяти. — Ты кто?

Когда Даяти увидел, что перед ним мулла, его поведение изменилось и он сразу же преисполнился почтения.

— Я... я управляющий компанией «Иран лес» в этих краях, ваше превосходительство. Что случилось, пожалуйста, что я могу сделать для вас?

— Вертолет. На рассвете он мне нужен, чтобы облететь все лагеря.

— Простите, ваше превосходительство, машина разобрана на части для капитального ремонта. Это политика чужеземцев и...

Азаде сердито прервала его:

— Мулла, по какому праву ты осмелился прийти сюда среди ночи и...

— Имам Хомейни отдал прика...

— Имам? — переспросила она в шоке. — По какому праву ты называешь аятоллу Хомейни этим титулом?

— Он имам. Он приказал и...

— В каком месте Корана или шариата говорится, что аятолла может объявить себя имамом, может приказывать правоверным? Где гово...

— Разве ты не шиитка? — гневно спросил мулла, ощущая напряженное молчание, с которым слушали их его люди.

— Да, я шиитка, но не безграмотная дура, мулла! — Она произнесла это слово как ругательство. — Отвечай!

— Прошу вас, ваше высочество! — взмолился Даяти. — Пожалуйста, предоставьте это мне, пожалуйста, умоляю вас!

Но она разразилась гневными нападками, мулла столь же яростно отвечал ей, другие присоединились к спору, атмосфера стала быстро накаляться, пока Эрикки не поднял свой топор и не исторг из себя оглушительный рев ярости, взбешенный тем, что не понимал ни единого слова из того, что говорилось. Все разом замолчали, потом еще один человек щелкнул затвором своего автомата.

— Азаде, что нужно этому ублюдку? — спросил Эрикки, и она рассказала ему. — Даяти, скажи ему, что мой двести двенадцатый он не получит и чтобы убирался с нашей земли или я вызываю полицию.

— Пожалуйста, капитан, прошу вас, позвольте мне все уладить, капитан, — заговорил Даяти, потея от страха и торопясь закончить прежде, чем Азаде успеет прервать его. — Пожалуйста, ваше высочество, пожалуйста, уйдите сейчас. — Он повернулся к обоим механикам. — Все в порядке, вы можете возвращаться к себе и ложиться. Я все улажу.

Только тут Эрикки заметил, что Азаде все еще босая. Он подхватил ее на руки.

— Даяти, скажи этому ублюдку... — Эрикки вставил русское ругательство, — и всем остальным, что, если они еще раз придут сюда ночью, я им шеи посворачиваю, а если он или любой из них тронет хоть волос на голове моей жены, я за ним хоть в ад пролезу, если нужно будет. — Он зашагал прочь, огромный в своем гневе; оба механика последовали за ним.

Его остановил голос, заговоривший по-русски:

— Капитан Йокконен, может быть, вы согласитесь поговорить со мной через минуту-другую?

Эрикки оглянулся. Азаде у него на руках сжалась и напряглась. Говоривший стоял позади всех, рассмотреть его было трудно, по виду он не слишком отличался от остальных, одетый в неприметную куртку-парку.

— Хорошо, — сказал ему Эрикки по-русски, — но не входите в мой дом с автоматом или ножом. — Он ушел.

Мулла приблизился к Даяти, взгляд у него был каменным.

— Что там говорил этот чужеродный дьявол, а?

— Он сказал грубость, все чужеземцы грубы, ее высо... женщина тоже была груба.

Мулла сплюнул в снег:

— Пророк устанавливает законы и наказания против такого поведения, у народа есть законы против наследственного богатства и кражи земель, земля принадлежит народу. Скоро правильные законы и наказания будут управлять всеми нами, давно пора, и Иран пребудет в мире. — Он повернулся к остальным. — Голая в снегу! Выпячивая себя напоказ вопреки всем законам скромности. Блудница! Кто такие Горгоны, как не лакеи предателя-шаха и его пса Бахтияра, а? — Его взгляд вернулся к Даяти. — Что за лживые слова ты говоришь нам по поводу вертолета?

Стараясь не выдать своего страха, Даяти тут же принялся объяснять, что плановое техобслуживание после полутора тысяч часовполетов было правилом чужеземцев, навязанным ему и распространявшимся на все вертолеты и официально закрепленным шахом и правительством.

— Незаконным правительством, — прервал его мулла.

— Конечно-конечно, незаконным, — тут же согласился Даяти.

Нервничая, он проводил муллу в ангар и включил свет; база имела свой небольшой автономный генератор. Двигатели 212-го были аккуратно разложены, деталь за деталью, согласно предписаниям.

— Я тут ни при чем, ваше превосходительство, чужеземцы делают что хотят. — Потом он торопливо добавил: — И хотя мы все знаем, что «Иран лес» принадлежит народу, шах забрал с собой все деньги. У меня нет никакой власти, чтобы распоряжаться ими, чужеземными дьяволами или их правилами. Я ничего не могу поделать.

— Когда машина будет готова к полетам? — спросил на чистом турецком человек, говоривший по-русски.

— Механики обещают, что через два дня, — ответил Даяти и начал молиться про себя в великом страхе, который, однако, изо всех сил старался не показать. Теперь ему было понятно, что эти люди принадлежали к левым моджахедам, последователям спонсируемой Советами теории о том, что ислам и марксизм совместимы. — Все в руках Бога. Два дня; чужеземные механики ждут какие-то запчасти, которые уже должны бы быть здесь.

— Что за запчасти?

Даяти, все так же нервничая, объяснил: какие-то мелкие детали для лопастей рулевого винта.

— Сколько часов наработал рулевой винт?

— Тысяча семьдесят три, — ответил Даяти, дрожащими пальцами полистав журнал.

— Бог с нами, — сказал человек, потом повернулся к мулле. — Мы спокойно можем использовать старый винт еще как минимум пятьдесят часов.

— Но срок службы винта... Сертификат летной годности недействителен, — не думая, проговорил Даяти. — Пилот не станет поднимать машину в воздух, потому что правила полетов требу...

— Правила Сатаны.

— Верно, — вмешался тот, который говорил по-русски, — некоторые из них. Но законы безопасности много значат для народа, и, что еще более важно, Бог заповедал правила в Коране для верблюдов и лошадей и как ухаживать за ними, и эти правила могут также применяться к самолетам и вертолетам, которые тоже являются даром Бога и тоже несут нас, чтобы исполнять Божий труд. Поэтому мы должны правильно заботиться о них. Ты не согласен, Махмуд?

— Конечно, — нетерпеливо бросил мулла и впился взглядом в Даяти, которого начала бить дрожь. — Я вернусь через два дня на рассвете. Пусть вертолет будет готов и пусть пилот будет готов исполнить Божий труд для народа. Я побываю в каждом лагере в горах. Там есть другие женщины?

— Только... только две жены рабочих и... моя жена.

— Носят ли они чадру и закрывают лицо?

— Конечно, — тут же ответил Даяти.

Закрывать лицо было против законов Ирана. Реза-шах запретил чадру и хиджаб в 1936 году и сделал их ношение вопросом личного выбора, а Мохаммед-шах в 1964-м дал женщинам дополнительные свободы.

— Хорошо. Напомни им, что Бог и народ все видят, даже в богомерзких владениях чужеземцев. — Махмуд круто повернулся и затопал прочь; остальные потянулись за ним.

Оставшись один, Даяти вытер лоб, благодаря судьбу за то, что он был одним из правоверных и что его жена теперь носила чадру, была послушна и поступала так, как поступала его мать, была скромна, а не носила джинсы, как ее высочество. Как мулла назвал ее прямо в лицо? Да защитит его Господь, если Абдолла-хан услышит об этом... хотя, конечно, мулла прав и, конечно же, прав Хомейни, да охранит его Аллах.

В доме Эрикки. 23:23. Оба мужчины сидели за столом друг против друга в большой комнате. Когда этот человек постучал в дверь, Эрикки попросил Азаде уйти в спальню, но оставил дверь приоткрытой, чтобы она могла все слышать. Он дал ей свою винтовку, с которой ходил на охоту.

— Не бойся нажать на спусковой крючок. Если он войдет в спальню, я уже буду мертв, — сказал он.

Его пукко в ножнах торчал за поясом посередине спины. Пукко, нескладывающийся нож, был традиционным оружием всех финнов. Считалось, что мужчина, который не носит его, отгоняет удачу и накликает беду. В Финляндии закон запрещал носить его открыто — это могло рассматриваться как вызов. Но люди все равно носили его с собой, а уж в горы брали непременно. Нож Эрикки Йокконена размерами соответствовал фигуре хозяина.

— Что ж, капитан, прошу прощения за вторжение. — Человек был темноволосым, ростом около шести футов, с обветренным лицом и темными южнославянскими глазами — где-то в его родословной угадывалась монгольская кровь. — Меня зовут Федор Ракоци.

— Ракоци был венгерским революционером, — резко заметил Эрикки. — А ты, судя по акценту, грузин. Ракоци не грузинское имя. Как твое настоящее имя... и звание в КГБ?

— Это верно, — рассмеялся человек, — акцент у меня грузинский, и я русский из Грузии, из Тбилиси. Мой дед приехал из Венгрии, но он не был родственником этому революционеру, который в старые времена стал князем Трансильванским. Не был он и мусульманином, как мой отец и я. Ну вот, видишь, мы оба немного знаем свою историю, хвала Богу, — сказал он располагающим тоном. — Я инженер, работаю на ирано-советском газопроводе, живу сразу по ту сторону границы, в Астаре на берегу Каспия. И я за Иран, за Хомейни, да будет он благословен, и против шаха и против американцев.

Он был рад, что его заранее ознакомили с личным делом Эрикки. Часть его легенды была правдой. Он действительно приехал из Грузии, из Тбилиси, но мусульманином не был, и настоящая его фамилия была не Ракоци. В действительности его звали Игорь Мзитрюк, и он был капитаном КГБ, специалистом, прикрепленным к 116-й воздушно-десантной дивизии, которая была развернута на самой границе севернее Тебриза, — один из сотен тайных агентов, которые пробрались в Северный Иран в течение последних месяцев и теперь действовали там почти свободно. Ему было тридцать четыре года, кадровый офицер КГБ, как и его отец, он провел в Иранском Азербайджане полгода. Он хорошо говорил по-английски, свободно на фарси и по-турецки и, хотя сам пилотом не был, многое знал о советских армейских вертолетах непосредственной поддержки с поршневыми двигателями, которые были приписаны к его дивизии.

— Что же до моего звания, — добавил он самым мягким тоном, — то оно именуется «друг». Мы, русские, добрые друзья финнов, так ведь?

— Да-да, это правда. Русские — да, только не члены партии. Святая матушка Россия была другом в прошлом, да, когда мы были Великим княжеством в ее составе. Советская Россия стала другом после семнадцатого года, когда мы получили независимость. Советская Россия — друг и сейчас. Да, сейчас. Но не в тридцать девятом. Не во время «зимней войны». Нет, тогда — нет.

— Как не были вы друзьями и в сорок первом, — резко произнес Ракоци. — В сорок первом вы объявили нам войну вместе с вонючими нацистами. Вы встали на их сторону против нас.

— Верно, но только затем, чтобы вернуть себе наши земли, нашу Карелию, которую вы у нас украли. Мы не пошли на Ленинград, как могли бы пойти. — Эрикки чувствовал серединой спины нож за поясом и был этому очень рад. — Ты вооружен?

— Нет, ты сказал приходить без оружия. Свой автомат я оставил у двери снаружи. Финки у меня нет, как нет и нужды ею пользоваться. Клянусь Аллахом, я друг!