Альма. Свобода E-Book

Тимоте де Фомбель

• Herausgeber: САМОКАТ
• Kategorie: Für Kinder und Jugendliche
• Serie: Альма
• Sprache: Russisch

Seitenzahl: 362

Veröffentlichungsjahr: 2026

Beschreibung

Париж, июль 1789 года. Пути Альмы и Жозефа расходятся на руинах Бастилии. Жозеф снова вступает в золотую гонку с Ангеликом, а Альма продолжает поиски брата на Антильских островах. Но земля по обе стороны океана дрожит — рушатся не только тюрьмы, судьбы и состояния, но и всеобщий миропорядок. Завершающая книга эпической трилогии о работорговле, борьбе за освобождение и Французской революции. 5 причин купить книгу «Альма. Свобода»: Финал захватывающей трилогии; Историко-приключенческий роман взросления; Вводит читателя в контекст настроений конца XVIII века – и это даёт новый взгляд на историю Европы и её революций; Предельно честный разговор о работорговле; Новый роман знаменитого подросткового писателя Франции – Тимоте де Фомбеля.

Leseprobe

Timothée de Fombelle

ALMA

La liberté

Тимоте де Фомбель

АЛЬМА

Свобода

Перевод с французского Тимофея Петухова

Книга III

Москва Самокат

Информацияот издательства

Художественное электронное издание

Для среднего школьного возраста

В соответствии с Федеральным законом № 436 от 29 декабря 2010 года маркируется знаком 12+

Париж, июль 1789 года. Пути Альмы и Жозефа расходятся на руинах Бастилии. Жозеф снова вступает в золотую гонку с Ангеликом, а Альма продолжает поиски брата на Антильских островах. Но земля по обе стороны океана дрожит — рушатся не только тюрьмы, судьбы и состояния, но и всеобщий миропорядок. Завершающая книга эпической трилогии о работорговле, борьбе за освобождение и Французской революции.

Тимоте де Фомбель (1973) — знаменитый французский писатель и драматург. В 2024 году он девятый раз подряд попал в короткий список премии памяти Астрид Линдгрен, а роман «Альма» получил престижную премию Sorcières (2021).

Любое использование текста и иллюстраций допускается только с письменного согласия Издательского дома «Самокат».

French title: Alma, La liberté

Text by Timothée de Fombelle

Cover by François Place

© Gallimard Jeunesse, 2024

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

© Тимофей Петухов, перевод, 2025

ISBN 978-5-00167-732-1

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2025

Нет большей муки, чем нести в себе нерассказанную историю.

Майя Анджелу

Альма покинула долину, в которой укрывалась ее семья — последняя семья народа око, преследуемого охотниками за рабами из-за необычных способностей. Она ищет младшего брата Лама, который сбежал вместе с лошадью Дымкой.

В устье реки Нигер Альма тайком пробирается на судно «Нежная Амелия», которое везёт африканских невольников на плантации Сан-Доминго.

Во время перехода через океан её обнаруживает тринадцатилетний сирота Жозеф Март, который убеждён, что где-то на борту спрятаны четыре с половиной тонны чистого золота. Найти сокровище не удаётся, зато они сбегают вместе с человеком по прозвищу «великан с отрезанным ухом» — он последний видел Лама перед тем, как того увезли с побережья Африки. Во время их побега капитан корабля Лазарь Гардель получает ранение. Лишившись ноги, он живёт отныне лишь жаждой мести.

В то же самое время в Ла-Рошели у юной Амелии Бассак умирает отец, могущественный судовладелец, и оказывается, что всё семейное состояние Бассаков таинственным образом исчезло. Вместе с гувернанткой мадам де Ло Амелия отправляется жить в Сан-Доминго, где осталось единственное её владение: сахарная плантация «Красные земли», на которой трудятся сто пятьдесят рабов. В Ла-Рошели остаётся счетовод семьи Жан Ангелик, который от Амелии без ума, а она не выносит его, хотя и не знает, что именно по его вине лишилась отца и наследства. В то же время сам Ангелик не догадывается, что золото спрятано под днищем «Нежной Амелии», чей разрушенный остов лежит на отмели близ Английского побережья. Эту тайну знают лишь юная англичанка Пегги Браун, поселившаяся в обломках корабля, и плотник Жак Пуссен, друг Жозефа Марта.

По другую сторону Атлантического океана Жозеф продолжает искать золото, в то время как Альма вновь идёт по следу брата, начав поиски в Луизиане. В конце концов она оказывается в Версале и встречается там с Амелией Бассак, приехавшей взять заём у богатого кузена мадам де Ло, одного из приближённых короля. Амелия отправляется назад с суммой, которая должна спасти «Красные земли», но без верной гувернантки, так как её пригласили стать наставницей королевских детей. Среди багажа Амелии находится также темнокожий юноша, подаренный ей в Версале. Это не кто иной, как старший брат Альмы Сум, — ведь вся их семья уже рассеяна по миру, вдали от заветной долины.

Альма вновь встречается с Жозефом в Париже. Вместе они медленно сплавляются по Сене до моря и переправляются в Англию. Там, в сельском имении близ Ливерпуля, они освобождают девочку Сирим, которую Альма повстречала ещё в Африке. Втроём они отправляются во Францию.

Надежда оживает. Сирим говорит, что её держали в неволе вместе с Ламом. У неё есть драгоценные сведения про исчезнувшего брата Альмы. Похоже, перед Альмой наконец-то открыт новый путь.

Часть первая

I

Укрытие

Сверху, с высоты безоблачного неба, город на первый взгляд напоминает брошенные посреди травы осколки стекла — парижские крыши блестят под утренним солнцем. Сочная зелень полей и лесов плотно примкнула к окраинам и порой вторгается внутрь города пятнами садов и парков. А спланировав с эскадрильей крохотных птичек, мы увидим в подробностях, как прихотливо нагромождены эти груды камня, досок и глины, между которыми скользит змеёй Сена.

Двенадцатое июля 1789 года, семь утра. Один из первых по-настоящему летних воскресных дней. Город внизу будто притаился в засаде. Всё замерло. Мостовые теряются в расщелинах между домами. Вверх поднимаются лишь струйки дыма да ещё запах белья и горячего хлеба.

Мы резко ныряем с небес вертикально вниз и скользим вдоль крыш, уклоняясь от проносящихся мимо со свистом стрелы ласточек, от каминных труб и бельевых верёвок. Солнце светит нам в спину, а мы всё ближе к грязной и многолюдной сердцевине Парижа. Мы пролетаем над узкими улочками — Обезьяньей, Колодца, Вооружённого Человека, — замедляемся на углу улицы Белых Плащей и зависаем над крошечным двориком. Здесь, если удастся где-то примоститься, мы увидим перед собой, среди черепицы, маленькое квадратное окошко, открытое навстречу рассветному солнцу. Мы вглядываемся, что там, внутри. Мы затаили дыхание.

Грязь городских улиц осталась далеко внизу: это спокойное, чистое гнёздышко среди крыш, хотя белая штукатурка стен и потрескалась. Обстановка самая простая: кровать, коврик, стул, на нём одежда, а возле — таз и кувшин с водой. И ещё трое спящих: две темнокожие девушки на узкой кровати справа, у перегородки, и белый паренёк на полу рядом.

Укрыты они тонкими простынями, как раз для июльских ночей. Юноша подложил под голову холщовый мешок. Девочки лежат на матрасе спиной друг к другу. Младшая прижалась лбом и плечом к стене, ища прохлады. Ей десять. Ноги она раскинула, так делают во сне все дети, присваивая себе как можно больше территории. Вторая старше, но места занимает меньше. Выскользнувшая из-под простыни нога купается в солнечном свете. Остальное тело напряжено, оно лежит на боку, совсем с краю. На полу лук и колчан со стрелами. Девушка спит чутким сном тех, кто никогда не разоружается, кто всегда наготове.

Её веки как раз встрепенулись и поднялись, хотя вокруг тишина, ни движения. Альма переводит взгляд на окно, нащупывая лук. Она почувствовала: кто-то примостился снаружи. Но там никого, кроме почти горизонтального солнечного потока, который добегает по полу до самой её ноги, тёплый, как мёд или топлёное масло. Окно было открыто всю ночь. Ближе к трём становится прохладнее на пару часов, и малышка Сирим за её спиной пытается стянуть с неё всю простыню. Но зной уже возвращается. Лето. В мансардных комнатах ещё до полудня будет как в печи.

Всё ещё не двигаясь, Альма теперь смотрит на лежащего на полу юношу. Жозефа не смущает, что дубовые половицы жёстки, как камень. В глазах Альмы появляется улыбка. Жозеф не из тех, кто спит как она: чутко, настороже. Потому он и уступил им обеим кровать. Он может спать где угодно, — сейчас на животе, как будто его оглушили бревном. Альма ловит малейшее движение, дыхание, самый неприметный признак жизни. Так же, давным-давно, она разглядывала своего младшего брата Лама, когда во время сиесты он спал рядом с ней крепким сном. Тогда, лёжа среди трав их долины Изейя, она, чтобы он проснулся, запевала погромче или как следует толкала его бедром, и он открывал глаза, оживал и шевелился.

Но к Жозефу она не решается даже поднести руку.

Она прислушивается. Невозможно различить дыхание. Потому что за этим тихим гнёздышком, за тонкими его стенами ворчит шумный Париж.

Семь утра. Уличные шумы только настраиваются, замедляемые воскресной ленью. До настоящего гомона ещё несколько часов, но уже слышатся отдельные голоса, крики водоноса и прочих торговцев: свежий салат, ленты задёшево, улитки. Можно узнать скрип тележек, которые едут на ближайший базар, галоп извозчиков, развозящих последних господ после бала, их окрики:

— Берегись! Дорогу!

Им отвечают другие голоса, мешаясь с мычаньем коров, блеянием овец и коз и стуком копыт старых лошадей, что степенно шагают по мостовой к скотобойням на улице Сицилийского Короля.

Необычайно чуткое ухо Альмы выхватывает каждый звук, отделяя его от других. Совсем близко — шаги соседей в их крошечных квартирках, ребёнок плачет, дом пошатывается, когда сходят по лестнице, две курицы отчаялись в прицепленной к крыше клетке, внизу на улице Белых Плащей спорят в длинной очереди в булочную. Она слышит котов, барабаны, мелькнувший вдали звук флейты, нескольких чаек в небе над городом. И наконец всё заглушают колокола. Они отмеряют часы, половину часа, четверть, возвещают о службе в церкви, похоронах, крещении, венчании, о войнах и мире. Бессчётные колокола ещё не знают, что скоро их, один за другим, переплавят на монеты и пушки. Но пока что воскресным утром они трезвонят вовсю, трезвонят стократно, потому что вокруг комнатушки тридцать церквей и монастырей, не считая больниц, ратуши, а ещё бубенцов слепых и точильщиков ножей.

Альма осторожно вылезла из-под застиранной, почти прозрачной простыни. Она сидит на краю кровати, ступни касаются пола. Внутри у неё расправляется дар её народа око: мета охоты. В общем гуле она различила голоса со стороны двора. Склонив голову, Альма вслушивается. Слов в разговоре не разобрать. Однако того, как их пытаются спрятать, нарочно приглушить, притушить, хватило, чтобы выдернуть её из постели.

Но вот голоса смолкли. Послышался стук подъездной двери, дрогнули неплотно пригнанные стёкла.

Альма оборачивается. Кладёт ладонь на плечо спящей Сирим. Никакой реакции. Альма сжимает плечо.

— Сирим…

Девочка поворачивается, жалобно простонав. Неизвестно, из каких далёких грёз она возвращается.

Сирим трёт нос. Возможно, она спала в своём глиняном дворце на берегу реки, положив голову на колени матери и зарывшись лицом в складки платья и белые хлопья жасмина.

— Идём, Сирим, — шепчет Альма.

У девочки слипаются глаза, она ничего не понимает.

— Делай точь-в-точь, как я.

Жозеф у их ног всё спит. Под простынёй его не видно. С лестницы доносится скрип, что-то шелестит в коридоре. Кулак трижды обрушивается на дверь.

Жозеф не шелохнулся.

Стук повторяется.

— Открывайте!

Тишина.

— Откройте, или я ломаю дверь.

— Не ломайте ничего, — умоляет откуда-то сзади запыхавшаяся женщина. — Вот ключ!

Звон металла в замочной скважине. Дверь снова толкают.

— Должно быть, закрыта на крючок.

На этот раз от удара плечом стены вздрагивают, крючок отлетает в другой конец комнаты, а дверь распахивается.

Белая простыня на полу наконец зашевелилась. Но Жозефа пока не видно. Как будто медведь выбирается из-под снега.

Показывается голова. Жозеф приподнимается на локтях. Двое мужчин стоят над ним, третий в дверях, а низенькая женщина носится по комнате, шумно размахивая ключами. Жозеф узнал в ней хозяйку комнат, худую, в слишком просторном сером платье, с полотняным чепцом на голове. Она несколько раз залезает под кровать, поднимает матрас.

— Где они?

Женщина суетится для вида, но в комнате нет ни шкафа, ни чуланчика, ни камина, где можно было бы спрятаться. Всё залито солнцем.

— Где они?

Жозеф задаётся тем же вопросом. Он оглянулся на пустой матрас. Даже простыня исчезла.

— Что ты делал на полу? — спрашивает один из мужчин, по-видимому главный.

— Не знаю, — отвечает Жозеф, зевая. — Я пришёл домой поздно. Лёг спать. Наверное, с кровати упал.

— А девчонки?

Жозеф ерошит рукой волосы и смеётся, вопросительно глядя на хозяйку. Пожимает плечами:

— Какие девчонки?

Альма молодец, что не предупредила его. Ни один актёр не сыграет растерянность лучше. Жозефа вмиг бы раскусили, если бы пришлось притворяться, будто он спит, потом просыпается, ничего не понимает. А так ему не нужно играть. Да, он и правда ничего не понимает. Куда они делись?

Начальник над его головой рявкает хозяйке:

— Ну и?

Несчастная глядит в окно. Она оборачивается, по лбу течёт пот.

— Клянусь вам, комиссар. Я видела их. Две…

Хозяйка делает странный жест — водит рукой перед лицом.

— Кто две?

— …негритяночки.

Видимо, она пыталась изобразить цвет кожи.

— В этом доме чтят закон, — продолжает она. — Я сдаю комнаты холостякам, женатым парам, дамам с честным именем. Но этот пройдоха, ничего мне не сказав, провёл в мой дом этих двух…

Хозяйка повторяет свой странный жест.

Жозеф смотрит на неё. Голова в чепце прекрасно понимает, что её донос надолго отправил бы их в застенки Шатле. Парижская полиция не знает пощады. Она жестокая, продажная и охотно извлечёт выгоду из всего, что не положено.

Однако, когда вчера вечером они пришли сюда втроём, Альма и Сирим не прятались. Хозяйка пообещала, что никому не скажет. И прибавила по пять ливров за неделю, если они хотят все жить в одной комнате. Плату она взяла вперёд.

Она рассчитывала избавиться от них с утра и сдать комнату кому-нибудь заново. Так она выручила бы двойную плату, не считая вознаграждения от полиции. Дельце выгодное и нередкое в её ремесле.

— Все жильцы обязуются вести себя порядочно, — бормочет она, — достойно…

— Раз вы так хорошо знаете законы, — прерывает её комиссар, — вы уплатите мне одиннадцать ливров за ложный вызов и обыск. Этот город — бурлящий котёл, где всё так и лезет через край. Если вы думаете, что у меня есть время гоняться за выдуманными девчушками…

— Одиннадцать ливров? — У хозяйки перехватило горло.

Комиссар указывает на двух помощников.

— И ещё по ливру каждому из моих людей.

— Ещё? — повторяет она.

— Два ливра плюс одиннадцать, тринадцать в сумме. И ещё пять нужно будет уплатить лично комиссару Фарадону на Стекольной улице, за протокол.

— Но разве не вы — комиссар Фарадон?

— Я. Тринадцать плюс пять — это…

— Восемнадцать, господи, — лепечет она, прижимая руки к корсажу.

Возможно, там она хранит сбережения.

— Восемнадцать!

Фарадон подходит к ней. Провожает до двери, но останавливается над полулежащим Жозефом.

— А тебе, малец, я дам совет…

Юноша поднимает взгляд, немного волнуясь.

— Стащи матрас на пол. Ниже будет падать.

Это всё. Полицейский со свитой уходят.

Жозеф остался один. Он наконец встаёт, заворачивается в простыню, оставив голым плечо. Прохаживается немного, как римский император, пытается прикрыть больше не запирающуюся дверь. Поглядывает на пустую кровать. Потом медленно подходит к стулу. Подняв висевшие на спинке рубашку и штаны, он обнаруживает под ними ещё одежду, но не свою. Девочки где-то совсем рядом.

Мгновение спустя Жозеф, полностью одетый и с сумкой через плечо, вылезает в окно, проходит по карнизу и оглядывается на крышу.

Альма и Сирим сидят на корточках в лучах солнца. Завернувшись в простыню, они ждут его возле пенька каминной трубы.

Жозеф издали кидает им ком платьев.

— Разбрасываетесь нарядами, а нас из-за них чуть не взяли!

Сирим оскорблённо таращит глаза.

— Жо!

Он смеётся, смотрит на Альму. Лук лежит рядом с ней. Жозеф прекрасно понимает, что это она только что спасла их всех.

Альма поймала свёрток и теперь прижимает платья к животу. Она тоже старается изобразить весёлость, но чувствует, как наваливается давно не покидающая её усталая тоска: оттого, что нигде больше нельзя рассчитывать на укрытие.

2

Как все бродяги

Девушки оделись, балансируя на крыше в окружении чаек. Простыню они в четыре руки аккуратно сложили. Жозеф стоял спиной, подставив лицо солнцу.

Теперь все трое сидят на краю кирпичного жёлоба, свесив ноги в пустоту. Они знают, что больше не останутся в комнате прямо под ними, где провели всего одну ночь. На покатой черепице исчезают последние следы росы. В воздух уже поднимается пыль.

— Где у них сады? — вдруг спрашивает Сирим. — Что едят их животные?

— Животные?

Жозеф смотрит на Сирим: она показывает вокруг, на простирающийся до горизонта город, и прибавляет:

— Они умеют строить высоко, но строят пустыню.

Она заметила, что камень и кирпич здесь сеют так же, как в её краю — арахис и рис. Там, в царстве Буса, с пустыней борются.

— Гляди! — говорит Сирим, глядя на бесконечные крыши. — Если я захочу есть, то даже не найду дерева с плодами.

— Ты хочешь есть?

Сирим замялась. Она это сказала не для того, чтобы жаловаться. Альма смотрит на неё с улыбкой. Жозеф достаёт из сумки кусок хлеба. Корка зачерствела, мякиш крошится, как мел. Они с трудом делят кусок на троих. Позже мы узнаем, что за последние сто лет хлеб ни разу не стоил так дорого, как в тот день, 12 июля 1789 года. Вдобавок он никогда не был так плох. Булочники из экономии разбавляют муку стружкой или гипсом.

Сирим впервые видит перед собой большой город. Прежде она знала лишь царство отца с матерью, палубу корабля «Братья», а позже Вултонские луга капитана Харрисона, под Ливерпулем, где пережила две самые суровые зимы.

— Они растят пустыню, — продолжает она тоном умудрённого старца, — хотя у них есть и дождь, и чёрная земля…

Всюду, где бы ни были Альма, Сирим, Жозеф и три их лошади за те несколько недель после отъезда из Вултона, всюду они видели жирную, сочную землю на дородных холмах. До Парижа они добирались тридцать дней. Проезжали поля пшеницы — ещё совсем зелёные в Англии, а во Франции, куда переправились в начале июля, уже более зрелые и золотистые. В пути они застали восхитительные грозы. И хотя Жозеф предлагал им где-нибудь укрыться, Сирим с Альмой предпочитали скакать под дождём галопом.

Несмотря на всю эту воду и щедрую землю, мимо проплывали убогие фермы с бедными крестьянами и шагали длинные колонны нищих. На каждом повороте перед ними вставал необъяснимый мир. Жозеф пускал лошадь шагом, чтобы разглядеть сидящих у придорожных канав. У него открывались глаза на то, что он давно перестал замечать.

Однажды утром, к примеру, им на глаза попались две красно-золотые кареты возле каменного моста. Чуть в стороне по травке порхали женщины. Слуги раскладывали под деревьями скатерть для пикника. Среди маков — корзины, полные припасов. Погода чудная. Дамы устраиваются полулёжа, распускают причёски. Альма с Сирим наблюдают за ними издали.

Вдруг из леса выходят три маленькие девочки: волосы грязные, слипшиеся в космы, а следом их мать, тоже в лохмотьях. Они подходят к дамам слишком близко, и те вскрикивают, закрываясь рукой. Шёпот, дрожь, сердцебиения, все в растрёпанных чувствах поднимают шляпки с травы. Одна из дам предлагает, чтобы кучер щёлкнул кнутом и отогнал их подальше, но другая милосердно бросает им оставшиеся в тарелках кости.

— Брысь! Брысь!

Жозеф вернулся к мосту за Альмой и Сирим. В конце концов они трогаются вслед за ним и ещё долго оглядываются, не оправившись от увиденного.

На другой день трое путников проводят ночь у воды в долине, что тянется от Парижа на север. Жозеф спешился, шагает по высокой траве. Земля сухая. По камышу видно, где она увлажняется, а потом переходит в пруд.

Сирим ещё сидит верхом, раскинув руки и запрокинув голову. Она рада стоянке. Уже поздно. Час насекомых позади. Торжественным хором открывается час лягушек.

Юные путники устраиваются в траве. Вокруг них — дикая мята, голубой лён, уже пожухлые цветки ирисов. По другую сторону пруда виднеется белокаменная постройка с башенками. Этот небольшой новый замок со сланцевой крышей — возможно, четвёртая резиденция какой-нибудь семьи придворных, которые останавливаются здесь пару раз зимой, когда охотятся, и ещё на пару дней летом. В тот вечер в нём как раз кто-то ночует. Решётчатые окна светятся. И волшебно отражаются в тёмной воде.

Друзья уминают ужин, любуясь красивой картиной.

Сирим то и дело оглядывается на привязанных возле ив лошадей. Говорит им что-то ласковое, щёлкает языком, как бывало в Вултонских конюшнях или на судне, рядом с тёплым боком Дымки — когда лошадиная доброта спасала ей жизнь.

Альма с Жозефом говорят мало. Ещё в Англии, с появлением Сирим, между ними установилось какое-то плотное, загадочное молчание. Что-то забилось внутрь и ждёт. Но из-за весёлости их подруги ожидание не томит.

Фляга с водой идёт по кругу. Глаза устремлены на тот берег, где вдоль фасада горит несколько фонарей.

— Слушайте, — говорит Сирим.

Музыка напомнила ей клавесин капитана Харрисона… Она ловила эти звуки, лёжа на соломе в конюшне. А позже слышала, как они разбились и смолкли.

Постепенно огни исчезают. Лягушачьи песни всё громче. Загораются новые окна, но теперь слуховые — в крыше, на этаже слуг. В половине двенадцатого замок похож на шахматную доску. Идеальное равновесие светлых и тёмных окон. За стёклами мелькают тени.

Сирим внезапно падает в траву: она уснула.

Альма с Жозефом встречаются глазами, и в них блестит улыбка, потому что звук был, точно яблоко упало с ветки.

Время идёт. Альма сидит на пятках. Её почти не видно в темноте.

Вкрадчивая грусть фортепиано бередит их молчание. В какой-то миг они чувствуют, как всё, что скопилось внутри, забилось сильнее.

Жозеф закрывает глаза. Сейчас он скажет.

— Сирим видела Лама, — вдруг говорит Альма.

Жозеф беззвучно вздыхает. Поздно. Ей никогда не вырваться из плена поисков.

— Его продали с корабля, в Луизиане, — продолжает Альма. — Сирим клянётся, что своими глазами видела Лама на судне «Братья».

— Альма, я знаю.

— Дымка была с ним. Мужчину звали Салливан, а женщину Бубон-Лашанс.

— Ты была в Луизиане, Альма. И уже перерыла всё имение Лашанс.

— Мой брат точно там появлялся. Я уверена. Когда я была там, то чувствовала его так же близко, как тебя сейчас.

Жозеф молчит. Так ли они близки в эту минуту?

— Там, — продолжает Альма, — по-прежнему ждёт единственный его след. Я должна вернуться. Нужно только забраться повыше и крепко стоять на ногах. Тогда я открою глаза и найду новую зацепку. Так я всегда и шла вперёд.

Для Жозефа, напротив, время стирает даже самые глубокие отпечатки. Своего друга Муху он потерял ещё в детстве. И позже сколько упустил следов: Жака Пуссена, пирата Люка де Лерна, а потом и великана с отрезанным ухом… Как Альма найдёт след ребёнка, если первый же ливень смывает даже шаги великана?

— Жо, — шепчет Альма, — мне пора туда.

— На переход через океан нужны деньги. Я знаю в Париже кое-кого, кто даст нам работу.

— Мне нужно ехать сейчас.

— К концу лета ты заработаешь сколько надо. А осенью в море ветры сильнее. Так что даже времени не потеряешь.

Вдалеке разом гаснут последние светлые квадраты окон. Замок засыпает вдруг, как Сирим пару минут назад.

Вновь повисает молчание. Кое-где вода вздрагивает, будто кто-то бьёт крылом вокруг пруда.

Лягушки стихли. Ночь беспросветная.

Альма встаёт. Через плечо у неё лук. Кто умеет делать так, чтобы лягушки смолкли, когда пора спать?

Жозеф не двинулся.

— Альма?

Тишина — всегда тревожный знак. Лошади тоже это знают. Они бьют копытом под ивами. Альма прыгает вперёд, в камыши.

Пятеро мужчин молча стоят в иле, вода им по грудь. На головах у них широкополые шляпы, а в руках у каждого шест из орешника. Её они не видели.

За спиной возникает Жозеф.

Опустив колено на землю, Альма целится из лука в ближнего к ней. А если стрела пройдёт насквозь, то ещё и во второго, за ним.

— Не надо, — шепчет Жозеф.

Глаз Альмы у самой тетивы, на одной линии со стрелой. Если те люди заметят, как она прячется в камышах, то будут поражены: сперва увиденным и только потом — её выстрелом. На пятьдесят льё вокруг никто никогда не видел подобной девушки. В Париже из каждой тысячи жителей один — темнокожий. Их видят каждый день, в толчее улиц. Но стоит отъехать от города, и темнокожие девочки уже существуют лишь в сказках или на картинках, которыми торгуют коробейники.

Старик поднимает шест и начинает бить им по водной глади. Альма переводит лук на него.

— Пойдём, — шепчет Жозеф.

Их пока что не видели.

Старик что-то говорит своему соседу. Остальные удаляются вброд через пруд, поднимая ил. Концы их шестов тихо стегают воду.

Сирим подползла к Альме с Жозефом.

— Кто это? Что они делают?

— Заставляют лягушек умолкнуть.

Альма наконец опускает лук.

Крестьяне весь день работали в поле. Через месяц они отдадут большую часть урожая тому господину с чутким сном, который сейчас за одним из окон. Плоды из их садов, древесина из леса — почти всё достанется ему. А зимой они снова будут трудиться на него, много и по-разному. А ночью, когда в замке кто-то есть, нужно оберегать господский сон: бить по воде болот, чтобы лягушки затихли. Этот цирк — не каприз утомлённого за день землевладельца: такое условие уже десять поколений как прописано в договоре с крестьянами здешних ферм.

Теперь Альма стоит в своём зелёном платье на парижских крышах, вместе с Жозефом и Сирим, над покинутой комнатой. Ей уже хочется бежать к морю, с полными карманами. Но она доверяет Жозефу, пообещавшему ей работу, пока она не накопит на отъезд.

Присев перед ней, он собирает перемётную сумку и показывает на другой берег Сены.

— Это вон там.

Сирим подпрыгивает, глядя туда.

Они уходят, перебираясь с крыши на крышу, вдоль мансард и балконов, заглядывая в слуховые окна и наблюдая, как просыпаются люди.

Кто в то воскресное утро, при взгляде на эти комнаты, на потягивающихся жильцов, на постели, распахнутые навстречу июльскому солнцу, догадался бы, что всего через несколько часов история всей страны пошатнётся?

Альма с друзьями думают лишь о том, как не поскользнуться на черепице. И больше ни о чём. Они не замечают крохотных птиц, летящих за ними созвездием, и не знают, где будут спать ближайшей ночью, как все бродяги.

3

Люди известного положения

Буквально в двух шагах, на улице Монторгёй, в доме из жёлтого золотистого камня у окна на втором этаже стоит человек и, попивая кофе с молоком, разглядывает прохожих.

Золотистый дом у рыночной площади похож на изящную безделушку на краю грязной лужи. Это главная контора банка лё Кутё, крупнейшего в королевстве. Человек одет в белую рубашку с широким отложным воротником, синие штаны, сапоги для верховой езды. Ему тридцать пять, он владеет состоянием в пять миллионов ливров и банком, носящим его имя, но, глядя на розовые щёки и нос в молочной пене, можно подумать, что ему шесть лет.

Лоренцо лё Кутё наблюдает за снующими по мостовой прохожими. Кто-то идёт на раннюю мессу в церковь Святого Евстахия, кто-то возвращается ни с чем с зернового рынка, уже много дней закрытого. На углу напротив, где обычно мужичок с улицы Потяни колбаску привязывает лошадей, которых даёт напрокат, сегодня пусто. Банкир не спеша отмечает все мелкие перемены, благодаря которым можно предвидеть крупные. В этом его ремесло.

— Мне неловко являться к вам с визитом в воскресный день, — раздаётся за его спиной голос.

— Только потому, что сегодня воскресенье, я и смог вас принять, господин Ангелик. Вчера я намеревался покинуть Париж. Но на заставе у Пасси мой экипаж не пропустили. А сегодня утром, когда вы пришли, меня как раз отговорили ехать верхом.

Стоя посреди библиотеки, со шляпой в руке, Жан Ангелик значительно кивает.

— Две другие заставы нынче ночью горели, — говорит он, — Бельвильская и Менильмонтанская.

— Всё это крайне неудобно, — замечает лё Кутё, по-прежнему спиной к нему.

— Народ недоволен.

— Моя жена тоже, сударь. Она за городом с двумя детьми и пятнадцатью гостями. Вчера вечером у них был театр в парке, с утра — служба в часовне, а я застрял здесь. Ужасно досадно.

— Мне жаль пользоваться столь неприятной ситуацией, — говорит посетитель. — Я много раз пытался поговорить с вами на неделе…

Банкир наконец оборачивается.

— Да. Мне сообщали. Не думайте, будто я не уважаю наших депутатов…

— Я знаю, что ваш кузен также заседает.

— Вы правильно сделали, господин Ангелик, что настояли на визите. Нужно брать двери штурмом. Иначе никак. Я весь в работе.

Ангелик понимающе склоняет голову.

— Мне неизвестно, как вам меня представили. Возможно, вы в курсе, что я избран от Сан-Доминго?

— Депутаты от ваших островов нынче у всех на устах.

— Нас должно было быть гораздо больше. Но в итоге нас шестеро. Число сократили из-за интриг врагов колоний.

Лоренцо лё Кутё садится в кресло за чёрным рабочим столом. Он так и не снял бордовых сапог по последней английской моде после несостоявшегося утреннего отъезда.

— Наши враги объединяются, и это нас беспокоит, — продолжает Ангелик, стоя напротив. — Они хотят помешать работорговле, вредят интересам наших землевладельцев…

Руки банкира лежат на чёрной инкрустированной столешнице и играют с брошью. Он никогда не предлагает посетителям стул, чтобы они изъяснялись короче.

— А иные особенно экзальтированные даже хотят дать неграм права, — говорит Ангелик. — Вы наверняка читали господина де Мирабо…

Лё Кутё закатывает глаза. Ангелик удачно выбрал пример. Помимо борьбы против рабства, депутат Мирабо недавно с остервенением взялся за семейство лё Кутё, чьи дела, по его мнению, слишком уж тесно соприкасаются с государственными. Лё Кутё не простили ему попытки разоблачения.

— Так что я, как депутат от Сан-Доминго, — продолжает Ангелик, — защищаю наши интересы на острове и во всех колониях.

— Наши?

— Интересы Франции.

— Мне показалось, будто вы намекали, что и у меня есть интересы в вашей торговле…

Ангелик улыбается. Семья лё Кутё действительно лично не владеет ни рабами, ни невольничьими судами. И отрицает всякую причастность к подобной деятельности.

— Я не намекал, — отвечает он.

Теперь улыбается Лоренцо лё Кутё. Он не знает этого юноши, лет двадцати пяти на вид, но за каждым его словом улавливает целеустремлённость и ловкость в делах. Учредительному собранию нет ещё и месяца. А в нём уже обнаруживаются внушительные таланты.

— Они хотят нашего краха, — продолжает Ангелик. — Не стоит забывать, что их Общество друзей чернокожих вдохновлено тем самым Томасом Кларксоном, который созвал в Англии Общество борьбы за отмену работорговли. Да-да, за отмену! Они хотят полностью разрушить безобидный промысел, который служит процветанию цивилизации.

— Зачем вы хотели меня видеть, господин Ангелик? Объяснитесь.

— Маркиз де Массиак держит клуб рабовладельцев, чтобы дать отпор такому вредительству. Господа собираются в особняке Массиаков, всего в двух кварталах отсюда, на площади Побед.

— И что же? — вновь спрашивает банкир.

Ангелик чуть кланяется.

— Они почтут за честь, если вы как-нибудь наведаетесь к ним. По-соседски.

— По-соседски? — повторяет Лоренцо.

— Именно, сударь. По-соседски.

Банкир кивает. Слово подобрано хорошо.

Ангелик знает, что, вопреки видимости, всё, чем живёт деловая империя лё Кутё, напрямую соседствует с огромными шестерёнками работорговли. Страховка в море, ссуды колониальным компаниям, купцам и судовладельцам, перевоз испанских пиастров, отделения в Кадисе и Амстердаме, ткацкое производство, но также и огромная плавильня в Нормандии, которая делает медные листы для защиты корпусов кораблей… Если вглядеться в клубок деловых интересов банка лё Кутё, окажется, что все они связаны с работорговлей. Уже два века всё устроено так, чтобы обогащаться с неё, не марая рук.

Ангелик убеждён: старинный нормандский род текстильщиков лишь потому не ринулся в эту сферу открыто, что невольничьи суда слишком тяжелы и громоздки и не взберутся по Сене до их старого доброго Руана.

Мужчины разглядывают друг друга. На Ангелике чёрный костюм депутата от буржуазии и простого люда, чёрные чулки и, несмотря на жару, муслиновый галстук. Каждый знает, что думает другой. Пальцы Лоренцо замерли, оставив брошь.

Интересы лё Кутё совпадают с интересами знатных семей плантаторов и судовладельцев. Банкирам явно нужно поддержать их начинание, выбрать свой лагерь в грядущей битве. Ангелик так и объяснил тем, кого представляет. Он хотел, чтобы его во что бы то ни стало послали с визитом сюда, в особняк Ош на улице Монторгёй.

В тот самый миг, когда молчание могло стать неловким, юный депутат разворачивается. Он смотрит на книги, скрывающие стены.

— Восхищаюсь вашей библиотекой, сударь.

Он прохаживается, берёт наудачу томик, листает и одновременно говорит чёткой скороговоркой:

— Выслушайте меня внимательно. Я хочу уточнить, что мы не ждём от вас ответа на наше приглашение в клуб Массиака этим же утром. Считайте, что вам будут рады всегда. Двери открыты. Нужно лишь толкнуть их ногой.

И тут же, захлопнув книгу, Ангелик прибавляет без видимой связи:

— Признаюсь, в литературе я несведущ. Ничего в ней не понимаю. Нужно уметь признавать свои недостатки. Я человек расчётов.

Банкир встаёт. Он не спеша подходит к юноше, берёт книгу, читает имя на корешке.

— У вас хороший вкус. Вы вытянули Монтескьё.

— Скорее случайный. Мне проще понять сотню страниц господина Неккера о состоянии государственных финансов.

Упомянутый им Неккер ведает в королевстве финансами, будучи уже почти год государственным министром. Король его не любит, но французы убеждены, что этот человек — волшебник, удерживающий страну на плаву, когда она на волоске от финансового краха.

— Откуда вы взялись, юноша? — с любопытством спрашивает лё Кутё. — Расскажите, чем вы занимались до того, как стали заседать в Собрании.

— Работал в деловой сфере.

— Где именно?

— У одного почтенного человека, владевшего торговой флотилией, по фамилии Бассак, из Ла-Рошели…

Банкир кивает. Имя ему знакомо.

— У него был свой час славы, — снисходительно говорит Ангелик. — Господин Бассак не был плохим человеком.

— И он дал вам уйти?

— Можно сказать и так… Да, он дал мне уйти. Несчастный никогда не прислушивался к моим рекомендациям. Опрометчивость или возраст — не знаю. Он сам загубил своё дело. Я не смог его удержать.

У Ангелика дрогнули губы — он изображает сочувствие человека чести. И с не меньшим талантом поднимает ладонь, словно бы говоря: тяжёлые воспоминания, не будем об этом, я не хочу его упрекать.

— А у этого вашего Бассака были наследники?

У Ангелика перехватывает дыхание. Он вдруг теряет весь свой апломб.

— Нет…

Он запинается, пожалев, что так сказал, и суеверно поправляется:

— Только дочь. Единственная. Той же упрямой породы…

Глаза у него блестят. Нужно уходить, пока ещё держат ноги.

— Сударь, — говорит он, кланяясь, — это была честь для меня.

Он щёлкает каблуками.

Банкир улыбается. И смотрит, как юноша идёт к дверям. Он догадался о какой-то тайной истории с дочкой судовладельца.

Лоренцо и сам пережил серьёзную страсть в свои юные годы, когда работал в Испании, в Кадисской конторе банка. Семья поспешила излечить его от нежелательной влюблённости. Его отправили в Лондон, а затем в Париж, где он четыре года назад женился на Фанни, дочке партнёра по банковским делам.

Семья старательно выбирала невесту, чтобы окончательно залечить его андалузские раны, и выбрала умную обаятельную Фанни. Существенным было и то, что в день свадьбы она принесла в супружескую спальню в невестином сундучке — под бельём, килограммами столового серебра и пятнадцатью аккуратно сложенными ночными рубашками — четыреста тысяч ливров приданого. И хотя это не был брак по расчёту, на его успех можно было рассчитывать.

У самых дверей Ангелик замер. Что-то его остановило. Точнее, не что-то, а кто-то: Амелия Бассак.

Разговор о ней расстроил его планы. Лоренцо лё Кутё как будто что-то почувствовал. Ангелик рассчитывал постепенно расположить к себе банкира, видеться с ним по разным поводам снова и снова. Он отводил себе на это несколько месяцев. Однако внезапно понял, что не готов ждать так долго. Кажется, единственный способ всё же завоевать Амелию — раздобыть состояние немедленно. Он решает воспользоваться случаем, промелькнувшим на лице банкира чувством.

— Сударь, могу я отнять у вас ещё немного времени?

— И о чём мы будем говорить? Снова о политике? — забавляется банкир. И прибавляет, подтрунивая над Ангеликом: — Или хотите поделиться чем-нибудь сокровенным?

— Нет. Речь снова о цифрах. Прошу простить мой прагматизм.

— Вы знаете, с кем говорите.

Лоренцо лё Кутё возвращает книгу Монтескьё на полку, где она аккуратно стоит после Мольера и Монтеня.

Ангелик за его спиной обегает взглядом кабинет, резные деревянные панели на стенах, до самого потолка. Скоро и он войдёт в этот мир. Он представляет, как сидит на бархатных банкетках в клубах дыма, общаясь с этим банкиром на равных, как общаются люди известного положения.

4

Призрак из прошлого

— Ну так что же, господин Ангелик? Внезапная мысль?

— Нет. Мысль старая, но я делюсь ею впервые.

Лоренцо лё Кутё слушает вполуха. Как знать. Удачные находки всегда приходят неожиданно.

Однако происходящее отнюдь не случайно. Для того только Ангелик и устраивал эту встречу. Приглашение в клуб Массиака — лишь предлог, чтобы сблизиться с банкиром и начать воплощать собственную авантюру. Он надеется, что ему удастся ускорить события.

— Ну так что? — повторяет лё Кутё.

— Есть одно дело, которое я хотел бы вам предложить.

— Расскажите.

— Речь об американском займе…

Предвкушение растаяло, как шербет на солнце. Худшие газетные романы побрезговали бы настолько затёртым штампом, как помянутое Ангеликом предложение. Можно подумать, мы вернулись на три года назад, в кабинет Фердинана Бассака на улице Эскаль в Ла-Рошели.

Даже лё Кутё, ничего не знающий о предыдущих мошенничествах Ангелика, поражён безнадёжной устарелостью такого проекта.

— Американский заём! — восклицает он. — Сколько лет уже ощипывают свет этими американскими займами!

— Позвольте договорить…

— Было очень приятно познакомиться.

— Сударь…

Ангелик в растерянности. Его мысль куда оригинальнее, чем кажется на первый взгляд.

— Выслушайте. Мы неверно друг друга поняли…

— Если так вам будет приятнее, — говорит лё Кутё сухо, — считайте, что вы мне симпатичны и я не хотел бы, чтобы меня упрекали, будто я присвоил вашу мысль…

В дверь за их спинами стучат. Банкир пользуется предлогом, чтобы удалиться.

В приёмной один из его секретарей, разгорячённый и красный.

— Ох! Сударь! Я осмелился отвлечь…

Он переводит дух.

— …однако известие, мне показалось, важнейшее…

Стоящий позади Ангелик ещё оправляется от прошлой сцены.

— О чём речь? — спрашивает лё Кутё.

— О вашем друге… Господине Лаперузе…

Лоренцо лё Кутё бледнеет. Хватается за дверной косяк.

— Он вернулся?

Вся Франция ждёт Лаперуза, который четыре года назад отправился бороздить неведомые океаны на двух кораблях, с экипажем из моряков и учёных. Но Лоренцо ждёт его не как героя: он просто хочет вновь увидеть лучшего друга. От путешественника уже несколько месяцев не было писем. Он должен был вернуться в начале лета. Так он обещал королю.

— Отвечайте же! — кричит Лоренцо. — Он вернулся?

Пот градом катится по лицу секретаря, висит на ресницах. Он бормочет:

— Для вас есть от него письмо, с другого конца света.

— Где оно?

— Вас просит к себе некий господин Бассомпьер. У него при себе письмо, с которым он только-только прибыл из Англии. Его лакей ждёт внизу и говорит, что должен сопроводить вас к нему лично.

Лоренцо, миновав коридор, сбегает по лестнице. Ангелик следует за ним по пятам. Нельзя всё бросить сейчас.

— Я немного пройдусь вместе с вами, — говорит он, — если не помешаю.

Лё Кутё не слышит его. Внизу они находят того самого лакея, который теперь бесстрастно идёт перед ними через двор.

— Письмо? — спрашивает лё Кутё у густо напудренного мужчины в ливрее из кремовой тафты. — Ваш господин получил его лично из рук Лаперуза?

— Не могу сказать. Я лишь два дня как на службе у господина. Господин только прибыл в Париж, хотя, как вы увидите, уже обустраивается с размахом и не теряя времени.

— Напомните его фамилию.

— Бассомпьер. Он француз, но приехал из Лондона.

— Он знаком с Лаперузом?

— Позвольте вновь извиниться за моё незнание.

Им открывают ворота. Все трое сворачивают в улицу налево. Соседний особняк тоже принадлежит банку. Со временем конторы лё Кутё откусили себе половину плотно стоящих домов квартала. Если всё будет хорошо, на следующий год они переедут западнее, ближе к безупречной площади Людовика Великого, которую иногда ещё называют Вандомской, в память о стоявшем там некогда особняке. Так будет удобнее и величественнее, однако молодой банкир знает, что будет скучать по этому району и виду сверху вниз, на суетящийся народ.

Ангелик шагает рядом с лё Кутё. Он никак не смирится с провалом своего плана. А всего-то небольшая оплошность. Его не так поняли. Нужно было объяснить свою задумку иначе, с другого конца. Всё, чего хотел депутат, — как-нибудь затереться в банк. Он надеется, что хотя бы для прохожих они выглядят сейчас как деловые партнёры, стремительно идущие за своим слугой.

— Бассомпьер, Бассомпьер… — бормочет Ангелик, рисуясь. — Эту фамилию я слышал.

Это, кстати, правда: он слышал её когда-то давно.

Никак не вспомнить, откуда она у него в голове. Кажется только, что воспоминание было не из приятных. Он роется в памяти, надеясь хоть чем-то услужить банкиру.

Впрочем, тому всё равно не до него.

Они свернули на улицу Края Света, переступили через ручеёк сточных вод. Солнце теперь светит им в лицо.

Лоренцо лё Кутё смотрит в голубое небо над высокими домами. Он познакомился с Жан-Франсуа де Лаперузом в Испании, зимой 1782 года. Мореплаватель вернулся из Гудзонского залива победителем, но был крайне измотан битвами за американскую независимость. Он вёл назад в Европу два судна и сделал стоянку в Кадисе, где тогда работал Лоренцо.

Маленькое франкоязычное сообщество Кадиса встретило Лаперуза как легенду. Он был старше Лоренцо, потерявшего отца в одиннадцать лет, и благодаря его теплоте, его тарнскому акценту они тесно сблизились. Путешественник был совсем не похож на финансистов из его нормандского семейства…

Три года спустя, весной 1785 года, только что поженившиеся Лоренцо и Фанни приютили Лаперуза у себя в Париже. Он заканчивал тайные приготовления к важнейшей из экспедиций, какие только можно вообразить: четырёхлетнее плавание по самым отдалённым уголкам Тихого океана. Предприятие старались держать в секрете от англичан: это был французский ответ на славные похождения капитана Джеймса Кука несколькими годами ранее.

Когда настало лето, Лоренцо лично проводил Жан-Франсуа в Брест. Был июль. Корабли уже стояли на рейде. Пришлось прождать ещё несколько дней, прежде чем ветер подул в нужную сторону, унеся туман с дождём. Молодой банкир воспользовался этим, чтобы вместе с другом исследовать стоящие на якоре суда.

«Буссоль» и «Астролябия» не походили ни на один другой корабль. Это были Ноевы ковчеги, гружённые живыми свиньями, овцами, сотнями уток, куриц, индюков. Слышно было, как мычат коровы, как гуси хлопают крыльями. Но главное, на судне было чем занять десятки разместившихся на борту учёных, художников, инженеров. Сложно было понять, где вы — в плавучей лаборатории, в мастерской, на складах, в ботанической оранжерее или в астрономической обсерватории. Самым любопытным, наверное, была настоящая ветряная мельница на корме «Буссоли», благодаря которой можно было молоть зерно каждый день, а не хранить муку, которая быстро портится и не переживёт многолетнего плавания.

Первого августа погода была идеальная. Лоренцо крепко обнял друга и вернулся на берег. Он стоял на причале до тех пор, пока оба судна не скрылись в рассветной дали.

Вестей все четыре года приходило мало. Последнее полученное Лоренцо письмо было с Камчатки, недосягаемой земли во владении русских царей, ещё восточнее Японии. Письмо достигло Версаля в прошлом октябре: его доставил вместе с депешами юный гонец, господин де Лессепс, двадцати одного года, который потратил целых двенадцать месяцев, чтобы привезти их по земле и льдам с дальнего конца Сибири на родину.

В том последнем письме Лаперуз обещал вернуться к лету 1789 года.

И вот уже июль. Но дозорные на маяках по всему побережью Франции ничего не видят на горизонте.

— Далеко ещё?

Лоренцо лё Кутё окликает идущего впереди лакея. Они шагают по парижским улицам уже немало минут. Ангелик не отстаёт ни на шаг.

— Господин Бассомпьер живёт на Королевской площади, здесь рукой подать, — отвечает лакей.

Они только что вышли на улицу Святого Антония, возле бывшего кладбища Святого Иоанна.

— В обратный путь хозяин даст вам своего кучера. Прошу его простить. Кареты только доставили.

— Вы говорите, он прибыл из Англии…

— Несколько дней назад.

— Француз?

— Да.

— Из дипломатов?

— Не думаю.

— Зачем он в Париже?

— У него состояние. И он его тратит. Говорят, он платит своим людям каплями из золота, что весят как грузы у плотников на отвесах.

— Вы очень загадочны.

— Я всего лишь его лакей.

Лоренцо думает о письме, которое его ждёт, в надежде, что оно послано с совсем близких берегов и отправитель прибудет следом, через считаные дни.

Он оборачивается на Ангелика, словно забыл про него. Тот говорит со смущённой улыбкой:

— Судьба господина Лаперуза очень волнует Учредительное собрание. Не знал, что вы друзья.

Лакей ведёт их под галереями арок, которые тянутся вдоль фасадов на Королевской площади.

Под сводами разместилось несколько лавочек. По центру площади на ограждённой решётками лужайке возвышается конная статуя Людовика XIII. Сама площадь представляет собой квадрат со стороной почти в полторы сотни метров, окружённый совершенно одинаковыми высокими домами из кирпича и камня. За полтора века со времён их постройки известняк потемнел.

Но там, где площадь примыкает северо-западным углом к небольшой улочке Перевязи, взгляд притягивает сияющий фасад. Все трое выходят из-под арок, любуясь им.

— Вот он, — говорит лакей с гордостью, — особняк Бассомпьера, некогда принадлежавший кардиналу Ришельё.

На окнах, карнизах, балконах висят полсотни ремесленников, точно пчёлы на золотистой рамке улья. Они трут, отскребают, красят. Перед парадными дверьми выстроились в очередь пять подвод. С них сгружают мебель. Носильщики снуют в дверях.

Лё Кутё созерцает происходящее. Ангелик заворожён. Стоящий рядом лакей позирует, будто весь этот лоск — благодаря ему. Вдруг банкир вспоминает, зачем он здесь.

— Где он, ваш господин Бассомпьер?

— Вот.

Лакей указывает пальцем наверх. На балконе третьего этажа мужчина собственноручно навешивает на петли тяжёлую створку стеклянной двери.

Он не заметил их, однако Ангелик тут же бросился под арки. И стоит, вцепившись в колонну двумя руками.

Задыхаясь, зажмурив глаза, он ждёт, когда успокоится сердце.

Мужчина, которого он только что видел, этот господин Бассомпьер — на самом деле Жак Пуссен, плотник с «Нежной Амелии».

Два года назад, на обломках того корабля, Жан Ангелик избавился разом от него и от кока по фамилии Кук: он запихнул их в мешки и бросил на судно с каторжниками, которое отчаливало заселять далёкие южные земли Австралии.

Шансов снова встретиться с ними не было никаких.

И вот Пуссен вдруг появляется здесь, посреди Парижа, весь в золоте. Призрак из прошлого.

5

Безошибочный план

Опершись спиной о колонну, скрытый арками галереи, Жан Ангелик пытается успокоить сердце. Он так и знал, что имя ему знакомо. Бассомпьер. Так звали старого учителя Пуссена, убитого в Ла-Рошели вместе с Антонио, его сыном… Взяв себе имя убитого, возвратившийся плотник чётко даёт понять: он ищет отмщения. Если это правда Пуссен, если он вернулся из ада, то отныне тень смерти повиснет над Ангеликом.

Однако испуг понемногу уступает место иному, неожиданному ощущению: что-то зудит, распаляется, покалывает, почти приятно разливаясь по телу юноши.

Он смело шагает вперёд и вглядывается в суету вокруг дома. Ремесленники, толкаясь, тянутся со всех сторон к распахнутым дверям, тут торговцы и обойщицы с рулонами тканей, тут тащат в ящике люстру, чтобы она не разбилась. Сколько роскоши у корабельного плотника, едва вернувшегося из каторжной ссылки. Лакей говорил что-то про господина, который платит всем каплями золота…

Всё плывёт в глазах Ангелика. Откуда это жидкое золото, которое будто течёт по жилам Пуссена?

Ангелик вновь наваливается на каменную колонну… Лоренцо лё Кутё прошёл мимо, не заметив. Он, похоже, забыл о нём. Он идёт к дверям вслед за лакеем.

Ангелик закрывает глаза. Покалывание превратилось в лёгкую дрожь. Плотник жил на том судне. Он знал каждый его уголок. Он был вместе с Куком и Ангеликом на песчаной отмели Мазербэнк, когда они в последний раз искали сокровище и уничтожали корабль. Разве возможно, чтобы его внезапно возникшее состояние никак не было связано с утерянным богатством Бассака?

Четыре с половиной тонны чистого золота! Исчезли без следа!

Да, Ангелик уверен: сокровище попало в руки Пуссену. Каждое утро он засовывает их в золото по локоть. Ангелик выглядывает из-под арок, чтобы убедиться: Пуссен отошёл от окна, — и, не скрываясь, ретируется к решётке сада. Он тоже забыл на время про Лоренцо лё Кутё. Он созерцает строгую красоту здания, головокружительно крутой скат крыши, крытой анжуйским сланцем, величественность каждого яруса. Сокровище здесь, оно спрятано в этом доме. Он уверен. А тот, у кого оно хранится, ещё и собирается расквитаться с Ангеликом.

Две веские причины избавиться от Жака Пуссена.

Лакей ведет гостя по парадной лестнице на третий этаж. На каждой ступени он жестом приказывает скобянщикам и малярам дать им дорогу. Он останавливается перед дубовой дверью, распахивает её и зычно объявляет:

— Господин лё Кутё Норейский.

Молодой банкир входит в гостиную без мебели. Выглядывает таинственного Бассомпьера среди рабочих. Большинство заняты тем, что покрывают паркет первым слоем воска, орудуя широкими кистями из конского волоса. Другие идут следом и натирают его суконками.

— Я здесь, дорогой сударь!

В дальнем конце банкир замечает мужчину, который был давеча на балконе. Низенький, с широченными плечами и в берете — совсем не похож на царственную особу, как ожидал Лоренцо. Ему не меньше шестидесяти. Прямо сейчас он втирает пальцем смолу в щели на стыках стоящей на козлах рамы.

— Наденьте тапочки, — говорит он.

От прочих ремесленников его отличают разве что золочёные пуговицы на куртке.

— Тапочки? — переспрашивает банкир.

— Будьте так добры, — говорит Пуссен, не поднимая взгляда, — наденьте тапочки.

Лоренцо лё Кутё вспоминает, что на нём сапоги для верховой езды. Лакей кладёт перед ним два куска вывернутой овечьей шкуры. Лоренцо встаёт на них и скользит вперёд, как конькобежец.

— Прошу прощения, сударь, — говорит Пуссен, когда Лоренцо до него добирается, — это чтобы не испортить труд тех господ. Первый слой — самый важный.

— Вы Бассомпьер?

Жак Пуссен смотрит на него голубыми глазами.

— Это имя выгравировано на дверях дома с тех самых пор, как маршал Бассомпьер открывал эту площадь, стоя рядом с королевой и герцогом де Гизом. Почти два века назад.

Экскурс звучит немного искусственно, но Пуссен непременно решил снять именно этот старый особняк, чтобы укоренить свою новую личность в истории Парижа. Ему важно выглядеть подлинно. Фамилию своего наставника, плотника Клемана Бассомпьера, он взял исключительно из привязанности. Его наставник никак не был связан с одноимённым маршалом. Он был сыном крестьянки и каменотёса, а всё его благородство заключалось во врождённой смекалке и честности.

— Где он? — спрашивает лё Кутё. — Где Лаперуз?

— Не могу вам ответить. Шестнадцать месяцев назад я расстался с ним, когда он отчалил из залива Ботани, на побережье Новой Голландии. Он повёл свои два судна на северо-восток.

Пуссен вытирает руку о подкладку куртки и достаёт из кармана конверт с печатью.

— Когда вы прочтёте это письмо, вы будете знать то же, что и я.

На сей раз Пуссен говорит правду. Всё, что ему известно, он почерпнул из дневника и писем Лаперуза, которые тайно прочёл, тщательно подделав затем сургучные печати. Всё держится на этой связке бумаг, которые глава экспедиции передал англичанам перед отплытием из залива близ Сиднея и которые Пуссен похитил уже у европейских берегов.

Плотник хотел сам доставить бумаги в Париж и в Версаль. Это была ключевая часть плана. С одной стороны, золото привлечёт внимание, с другой — вести о Лаперузе повернут к нему уши сильных мира сего.

Лё Кутё берёт письмо. И смотрит на Пуссена с осмотрительностью дельца.

— Я был в Бресте, когда он отчаливал оттуда четыре года назад, — замечает банкир. — И вас я там не видел.

Плотник от души смеётся.

— Вы правы, меня там не было. Я не охотник до приключений. Если б меня спросили, я бы ни за что не согласился на такой путь.

Он возвращается к своей тонкой работе и рассказывает придуманную легенду:

— Ваш друг Лаперуз согласился взять меня на борт в гавани Святых Апостолов Петра и Павла, на Камчатке. Я заплутал на том краю света. А близилась зима.

— Что вы там делали?

— Покупал меха. То, что мне подвернулся французский корабль в преддверии зимы, — просто чудо.

— Вы не остались с ними до конца плавания?

— Я пробыл на судне шесть месяцев. Я не представлял себе, насколько это тяжко. Признаюсь, оказавшись в заливе Ботани, я воспользовался случаем и попросился на английский корабль, чтобы скорее вернуться в цивилизацию. Лаперуз отдал мне письма, которые нужно было доставить во Францию.

Лё Кутё поддевает ногтем печать. Молча читает. Жак Пуссен поглядывает на него искоса. Он наизусть знает каждое слово, которое пробегает глазами банкир.

«Я писал тебе изо всех уголков света, и нет таких, где бы мы не высаживались…»

Письмо Лаперуз начинает с того, что рассказывает другу про смерть двух своих офицеров, убитых на одном из островов. Но, быстро одумавшись, пишет уже о будущем:

«Надеюсь, это письмо опередит меня лишь на пару месяцев. Когда я вернусь, ты примешь меня за столетнего старика. У меня не осталось ни зубов, ни волос, и, думаю, старческий бред тоже не заставит себя ждать».

То, как переменился в лице Лоренцо, обнадёжило Пуссена. Единственной опасностью было оказаться в Париже после Лаперуза: тогда пришлось бы всё бросить. Он не знает, что и «Астролябия», и «Буссоль» с их экипажами существуют теперь лишь в виде этих чудом спасённых бумаг и груды застрявших между скал у Соломоновых островов дубовых досок, которые медленно разъедает соль.

Однако последние строки письма вселяют робкую надежду.

«Прощай же, мой друг, прощай до июня 1789 года. Передай супруге, что она примет меня за своего деда».

— Что тревожиться? — шепчет Лоренцо, складывая письмо. — Он пишет про июнь, а сейчас всего-то июль!

Однако молодой банкир знает, что корабли должны были сделать стоянку в Индийском океане, на острове Франции, чтобы набраться сил перед последней дорогой. И если бы они были близко, какое-нибудь скоростное судно уже принесло бы, как гонец, эту весть.

— А другие у вас есть?

— Простите?

— Другие письма…

— Вы же понимаете, это конфиденциально. Мне дали чёткие указания. Вы первый адресат, с кем я вижусь…

Пуссен роется в кармане, достаёт второй конверт.

— Вас не затруднит передать это госпоже Лаперуз?

Банкир улыбается печально. О ней он и думал, об Элеоноре де Лаперуз, которая уже несколько месяцев как обосновалась в Париже, чтобы не пропустить ни одной весточки от мужа.

— В воскресенье они с моей женой вместе едут за город.

Он берёт письмо, не заметив облегчения на лице дающего.

Жаку Пуссену не хватило бы духу ломать комедию перед женой Лаперуза, если бы нужно было отдавать письмо лично. Пришлось бы придумывать, в каких отношениях он с капитаном, рассказывать байки, врать сгорающей от тревоги жене. Она прожила вместе с мужем лишь два полных года, после восьми лет помолвки, уже проведённых в разлуке из-за странствий и войн.

— Рассчитываю на ваше молчание, поскольку я ещё не кончил того, что на меня возложено, — говорит Пуссен.

Банкир удаляется, скользя по паркету на импровизированных тапочках.

— Мы ещё непременно увидимся, Бассомпьер. Вспомните про нас, когда весь Париж будет разрывать вас приглашениями.

Оставив у двери овечьи шкуры, лё Кутё выходит. В соседней комнате он замечает заблудившегося среди стремянок человека. Подходит к нему.

— Шассен?

Человек вздрагивает.

— Сударь, я так рад вас отыскать.

Это секретарь банкира. Он в крайнем возбуждении.

— Вы даже не представляете…

Он вызнал адрес и искал начальника по всему дворцу.

— Говорите, Шассен.

— Дело государственной важности, понимаете?

Банкир хватает его за локоть и ведёт вниз по лестнице.

— Объяснитесь.

— Происходит нечто исключительное.

— Не так громко.

— До нас дошли вести от двух осведомителей из Версаля, а именно от привратника королевских покоев и горничной мадам де…

— Ближе к делу!

— Министр финансов Неккер этой ночью покинул Францию, выехав в Брюссель через Аррас. Вчера в три часа король дал ему отставку.

Банкир замирает.

— Только этого не хватало, — произносит он.

— Указ об опале передал…

— Неважно, кто посыльный! Через два часа об этом узнает весь Париж. Катастрофа.