Assassin's Creed. Кредо убийцы - Кристи Голден - E-Book

Assassin's Creed. Кредо убийцы E-Book

Кристи Голден

0,0
4,99 €

Beschreibung

Революционная технология открыла дверь в генетическую память, что дало человеку возможность воочию увидеть жизнь его предков. Каллум Линч погружается в пятнадцатый век, чтобы проследить за приключениями испанского дворянина Агилара де Нерха, и выясняет, что тот состоял в братстве ассасинов. От грозного средневекового убийцы Каллум получает невероятные знания и навыки, позволяющие противостоять в наши дни могущественному и хищному ордену тамплиеров. Официальная новеллизация фильма "Кредо убийцы", снятого по мотивам популярной серии компьютерных игр "Assassin's Creed" компании "Ubisoft". Впервые на русском!

Das E-Book können Sie in Legimi-Apps oder einer beliebigen App lesen, die das folgende Format unterstützen:

EPUB
MOBI

Seitenzahl: 338

Bewertungen
0,0
0
0
0
0
0



Содержание

Assassin’s Creed. Кредо убийцы
Выходные сведения
Посвящение
Пролог
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Глава 8
Глава 9
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Глава 13
Глава 14
Глава 15
Глава 16
Глава 17
Глава 18
Глава 19
Глава 20
Глава 21
Глава 22
Глава 23
Глава 24
Глава 25
Глава 26
Эпилог
Регрессии
Благодарности

Christie Golden

ASSASSIN’S CREED: THE OFFICIAL MOVIE NOVELIZATION

© 2017 Ubisoft Entertainment. All rights reserved. Assassin’s Creed.

Ubisoft and the Ubisoft logo are trademarks

of Ubisoft Entertainment in the U.S. and/or other countries.

Перевод с английскогоНатальи Гордеевой

Оформление обложки Виктории Манацковой

ГолденК.

Assassin’s Creed.Кредо убийцы: роман /Кристи Голден; пер. с англ.Н.Гордеевой. — СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2017.

ISBN978-5-389-13640-3

16+

Революционная технология открыла дверь в генетическую память, что дало человеку возможность воочию увидеть жизнь его предков. Каллум Линч погружается в пятнадцатый век, чтобы проследить за приключениями испанского дворянина Агилараде Нерха, и выясняет, что тот состоял в братстве ассасинов.От грозного средневекового убийцы Каллум получает невероятные знания и навыки, позволяющие противостоять в наши дни могущественному и хищному ордену тамплиеров.

Официальная новеллизация фильма «Кредо убийцы», снятого по мотивам популярной серии компьютерных игр «Assassin’s Creed» компании «Ubisoft».

Впервые на русском!

Эта книга посвящена всем, кто увлечен игрой «Assassin’s Creed», и особенно Райану Пакетту, не по годам доброму и великодушному

На протяжении многих веков рыцари ордена тамплиеров ведут поиски таинственного Яблока Эдема.

Они верят, что в нем сокрыты не только семена первого преслушания, но и ключ к свободе воли.

Если они найдут эту реликвию и расшифруютее тайны, то обретут безграничную власть над умами всего человечества.

И только братство ассасинов встало у них на пути...

Пролог

Испания, Андалусия 1491 г.

Небо горело в золотом огне заката, и золотилась округа — скалистые горы, раскинувшийся у их подножия город, красная черепица на крыше мавританской крепости. Во внутреннем дворе крепости горел костер.

Высоко в небе орел, рассекая крыльями воздух, летел к месту ночевки, стараясь успеть до того, как золото заката уступит место холодно-лиловым краскам надвигавшейся ночи. А на земле те, кто ковал клинки, не замечали ни неба над головой, ни орла, ни ветра.

Их лица скрывала тень, падавшая от капюшонов. Лилась расплавленная сталь в каменные формы, стучали молоты по наковальням, усмиряя раскаленно-красный металл до серой покорности, заострялись клинки. Работали молча. Тишину нарушали только лязг и скрежет.

У ворот крепости стояла одинокая фигура1 — высокий, широкоплечий мужчина. Он был мрачен, каждое его движение выдавало тревожное нетерпение. И хотя на нем был такой же капюшон, как и на тех, что ковали клинки, он не был одним из них.

Пока не был.

Но они одной крови!

Его родители принадлежали к братству, и служению ему он собирался посвятить свою жизнь. В детстве родители исподволь, играя с сыном, учили его драться, прятаться и преодолевать любые преграды. Тогда он был слишком мал и наивен, чтобы понять истинный смысл этих игр. А когда подрос, родители рассказали ему, кто они и чему служат. Тогда емуне понравилось, что он не может быть хозяином своей судьбы и против воли вынужден последовать по стопам своих родителей.

За принадлежность к братству они жестоко поплатились.

Могущественный враг выследил их. Изучил поведение и привычки. Подобно стае хищников, давний враг отбил его родителей от их братьев и сестер, как овец от стада, и напал, и было нападавших так много, что противостоять они не могли. Многовековой враг убил их, но не с должным почтением в открытом и честном поединке. О нет. Не таков был этот враг. Родителей привязали цепями к позорному столбу, подложили под ноги вязанки дров,облили маслом и подожгли под одобрительные вопли толпы, собравшейся полюбоваться ужасным зрелищем. Сына не было с родителями в тот момент,когда их схватили. И его мучил вопрос. Мучил тогдаи мучил сейчас, когда он стоял, переминаясь с ноги на ногу у ворот крепости: если бы он был с родителями, мог бы он их спасти? Члены братства, появившиеся слишком поздно, уверяли: не мог. Не мог без особой подготовки.

Убийцы не пытались скрыть свое преступление, напротив, даже гордились тем, что поймали «безбожников».

Охеда — высокий, с грудью широкой и выпуклой, как бочонок, с холодным взглядом и холодным сердцем — возглавлял охоту на его родителей. А потом он стоял рядом с отцом Томасом де Торквемадой, когда это чудовище осудило его родителей на страшную смерть на костре.

Было слишком поздно, чтобы спасти их. Но не поздно спастись самому.

Вначале, расспросив о его мотивах, братство отказало ему. Но Мария увидела, что его ведет нечто большее, чем простая жажда мести. Сквозь боль и горе, в безотчетном порыве отомстить за смерть родителей, она сумела разглядеть его суть, способность подняться над желанием покарать человека, который убил его семью. Мария поняла: он знает, что в мире есть нечто более важное, чем те, кого он любил, — Кредо. Вот то, что переживет их всех иперейдет к поколениям будущего. Перейдет к таким же, как он, детям ассасинов.

В итоге он прошел обучение. Что-то давалось ему легко, и он был благодарен родителям за те «игры» в детстве. Что-то давалось потом и кровью и осталось на теле шрамами, свидетелями его нерасторопности, невнимательности или просто сильной усталости.

Он изучил свою родословную, обрел мужество и стойкость, которые простому смертному, чье сердце не билось так учащенно, как у членов братства, могли показаться безумием фанатика.

И все это время Мария была рядом.

Ее было легко рассмешить, и с еще большей легкостью она владела клинками. Казалось, они звенели в едином ритме с ее дыханием. Мария безжалостно подстегивала его, когда он уставал и слабел, и хвалила, когда он делал успехи. И сейчас, в столь ответственный момент, он чувствовал ее незримое присутствие — Мария помогала ему занять завещанное родителями место.

Он мгновенно отсек видения прошлого, когда дверь в воротах открылась и несколько человек в капюшонах кивком головы пригласили его войти. Молча, сохраняя внешнее спокойствие, хотя сердце в груди колотилось, он последовал за ними вниз по лестнице во внутренний двор. До слуха донесся многоголосый речитатив: Laa shay’a waqi’un moutlaq bale koulon moumkine2.

Люди в капюшонах встали вокруг прямоугольного стола. Ближе всех к новичку стоял Бенедикто — Наставник, который его обучал и рядом с которым он сражался. Это был добрый человек, веселый и щедрый на похвалу, но сейчас его лицо, освещенное горевшими на столе свечами и трескучими факелами, было непривычно строгим. Именно Бенедикто и Мария нашли путь к сердцу осиротевшего юноши. Бенедикто не стремился заменить ему отца, отнятого так рано, но делал все, что было в его силах, чтобы компенсировать эту потерю. Он пользовался всеобщим уважением, включая готовившегося к посвящению.

Бенедикто, чей голос звучал твердо и уверенно, обратился ко всем присутствовавшим:

— Инквизиция отдала Испанию в руки тамплиеров. Султан Мухаммед все еще удерживает Гранаду. Но если они захватят в плен принца, его сына и наследника, он сдаст город, а вместе с городом и Яблоко Эдема.

Эта новость оставила бесстрастными покрытые татуировками и шрамами лица собравшихся. Но новичок почувствовал напряжение в воздухе. Бенедикто обвел всех взглядом и, похоже, остался доволен их реакцией на новость.

Его суровый взгляд остановился на новичке. Момент настал.

— Агилар де Нерха, клянешься ли ты прославлять наше братство в борьбе за свободу? Клянешься защищать людей от жестокого произвола тамплиеров и отстаивать право каждого на свободу воли?

Агилар без колебаний ответил:

— Клянусь.

Бенедикто продолжал, и голос его зазвучал еще напряженнее:

— Если Яблоко Эдема попадет в руки тамплиеров, они будут уничтожать все на своем пути. Любое инакомыслие, любой протест... наше право иметь собственные мысли. Поклянись мне, что ты отдашь свою жизнь и пожертвуешь жизнью любого из здесь присутствующих, чтобы не допустить этого.

Агилар почувствовал, что это выходит за рамки принятого ритуала. Пришли опасные времена, и для Бенедикто важно быть абсолютно уверенным в том, что новопосвященный понял, что может от него потребоваться.

И Агилар понимал.

— Клянусь, Наставник, — сказал он.

Карие глаза Бенедикто пристально посмотрели в его зрачки. Затем Наставник кивнул, подошел к Агилару и взял его за правую руку, предусмотрительно забинтованную при подготовке к необходимой жертве, и медленно положил ее на деревянную резную плаху, опоясанную кованым обручем. Были на ней и другие, более мрачные украшения — пятна, похожие на застарелую ржавчину.

Бенедикто аккуратно уложил руку Агилара так, чтобы инструмент с двумя зубцами мог обхватить безымянный палец юноши. Агилар чувствовал: Наставник напряжен так же, как и он.

— Наши жизни ничто, — напомнил Бенедикто, буравя его взглядом. — Яблоко Эдема — все. Дух Орла3 будет охранять будущее.

Его родители оставили мир, но завещали ему свою страстную любовь и преданное служение, и Агилар через боль готовился вступить в наследство. Они и его тоже оставили. И он считал своей долей одиночество. Но еще мгновение — и одиночеству придет конец. Еще мгновение — и он обретет огромную семью — братство.

Бенедикто сжал двузубец и отсек палец.

Боль пронзила Агилара. Но он сцепил зубы и не издал ни единого звука, даже не вздрогнул. Хлынула кровь, быстро потекла на бинты, они жадно впитывали красную влагу. Агилар сделал глубокий вдох, его инстинкт выживания боролся с железной дисциплиной, обретенной в тренировках.

«Лезвие идеально заточено, — сказал он себе. — Рана чистая. Заживет. И я тоже исцелюсь».

К нему подошла Мария, в руках она держала изысканно украшенный наруч, сделанный из кожи с металлическими вставками. Стиснув зубы, чтобы не вскрикнуть, если невзначай открытая рана коснется металла, Агилар осторожно просунул руку внутрь. Он не смотрел на наруч, только на Марию, в глубину ее теплых зеленовато-голубых глаз, подведенных сурьмой. Маленькие татуировки на лбу, подбородке и обеих щеках под глазами делали ее по-особенному красивой.

Мария, которая вошла в его жизнь на правах сестры, со временем стала означать для него нечто большее. Он знал ее всю — ее смех, запах, нежное дыхание, которое щекотало кожу, когда она спала в его объятиях. Знал округлость ее бедер и силу ее рук, когда она играючи стискивала их замком, прежде чем поделиться с ним жаром губ.

Но сейчас это была не игра. Мария много значила для Агилара, но он понимал: стоит ему сделать неверный шаг — и она будет первой, чей кинжал распорет ему горло.

Кем бы она ни была, прежде всего она — ассасин, и Кредо для нее превыше всех человеческих привязанностей.

Отныне и он будет таким.

Началось посвящение. Красиво и торжественно зазвучал голос Марии:

— Там, где другие слепо следуют за истиной, помни...

— ...ничто не истинно, — подхватил хор голосов.

— Там, где другие ограничены нравственными и иными законами, помни...

— ...все дозволено.

Агилар еще мгновение удерживал ее взгляд, затем, как его учили, сделал легкое движение запястьем. С лязгом, словно радуясь освобождению, из наруча выдвинулось тонкое лезвие и заняло место отсеченного безымянного пальца.

— Мы трудимся во тьме, дабы служить свету, — произнес Агилар, и голос его от внутреннего напряжения слегка подрагивал. Он набрал в грудь воздуха. — Мы — ассасины.

И где-то высоко над головами раздался крик орла, будто дух его возликовал, одобряя свершившееся.

1 Молодых людей, желавших вступить в братство ассасинов, держали перед закрытыми воротами от нескольких суток до нескольких недель.

2 Ничто не истинно, все дозволено. Мы трудимся во тьме, дабы служить свету, мы — ассасины (сир.).

3Орел — мощный солярный, то есть солнечный, символ. Он символизирует духовное начало, мощь и силу духа, победу и освобождение от земных оков. Талисман орла помогает освободиться от сковывающих уз, обрести высшую мудрость и истинную свободу души, стать мудрее и сильнее.

Глава 1

Нижняя Калифорния 1988 г.

Кэл Линч поднял голову и, щурясь от солнца, посмотрел на небо, откуда донесся крик орла. Птицу было не различить, только силуэт. Он улыбнулся, натянул на голову капюшон серого свитшота, закрывая русые с рыжинкой волосы, и приготовился.

Он тоже собирался полетать.

Он давно этого хотел... вернее, всегда, с тех самых пор, как несколько месяцев назад родители переехали сюда. Они часто переезжали, и этот факт Кэл принимал как должное. Родители перебивались случайными заработками, на какое-то время задерживались на одном месте, а затем неожиданно срывались и перемещались на новое. Из-за частых переездов Кэлу не удавалось завести друзей. Так уж случилось, что он решился именно сегодня. Зрителей не было. Но это его не особенно беспокоило. Нет так нет. Никто вообще не предполагал, что он на это отважится.

Когда Кэл затаскивал велосипед на крышу старого заброшенного здания, нога вдруг соскользнула с проржавевшей ступеньки. Он распорол джинсы и сильно оцарапал ногу. Ничего страшного, год назад в какой-то дешевой больнице ему сделали прививку от столбняка. Кэл любил проводить время на крышах. Ночью, когда родители думали, что он мирно спит в своей комнате, он вылезал через окно и отправлялся гулять по крышам. Из сонной теплоты комнаты он вырывался в прохладу и таинственность ночи и переживал тысячу приключений, пока родители пребывали в блаженном неведении.

Сегодня целью Кэла был большой контейнер для морских перевозок, находившийся ниже крыши, на которой угнездился Кэл со своим велосипедом. Расстояние до контейнера не превышало двадцати футов — сущий пустяк.

И только сердце колотилось в груди, когда он стоял одной ногой на педали велосипеда, другой — на крыше здания. Он закрыл глаза и медленно выдохнул через нос, стараясь успокоить сердцебиение и замедлить дыхание.

«Ты уже там, — говорил он себе. — Уже все сделано. Прочувствуй каждый дюйм полета. Посмотри, как колеса идеально приземляются, и ты резко разворачиваешь велосипед, чтобы его не отбросило в сторону».

Нет, это плохая картинка, от нее нужно немедленно избавиться. Это похоже на старую шутку: «Не думай о розовом слоне». И вот ты уже не видишь ничего, кроме розового слона.

Кэл сменил направление мысли: он видел, как крутит педали, стремительно летит, приземляется, — новая победа.

Внутренним зрением он видел себя летящим. Летящим, как орел. Он может это.

Медленно и спокойно Кэл открыл глаза и сжал руль.

«Вперед».

Он рванул вниз, неистово крутя педали, глазами впившись в точку приземления, а не в быстро сокращавшееся расстояние и не в кучу хлама между крышей и контейнером. Быстрее, быстрее... и уже в воздухе он изо всех сил рванул переднее колесо велосипеда вверх.

Он летел над мусором, лицо растягивалось в улыбку абсолютной радости. Да! Он сделал это...

Переднее колесо преодолело расстояние.

Заднее — нет.

Все произошло так быстро, что Кэл даже не успелиспугаться. Велосипед тяжело приземлился на кучу старых матрасов и прочего хлама, который он кропотливо таскал сюда в течение нескольких недель.

Он осторожно пошевелился, — похоже, все цело. Кровь текла из глубокой царапины на лице, и все тело болело, но это ерунда.

Велосипед тоже пострадал. Но и после более тяжелых поражений он неизменно доставлял своего хозяина домой.

— Черт! — выругался Кэл, выбираясь из кучи хлама со своим велосипедом. Он не собирался рассказывать родителям, где и при каких обстоятельствах получил травмы.

Он наскоро обследовал себя: несколько синяков и порезов на лице и теле — пустяки, даже царапина на ноге перестала сочиться кровью. И байк был в норме — так, несколько вмятин, но на ходу. Хорошо. Кэл поднял голову, посмотрел на небо и улыбнулся, различив маленькую точку: орел. Однако... папе с мамой ничего не надо знать об этом. Кэл еще немного посидел, наблюдая за орлом.

Уже начали сгущаться сумерки, и тени вытянулись, когда он подъезжал к обшарпанному многоквартирному бараку, который называл своим домом. По дороге за велосипедом клубилась желтоватая пыль. Здесь все было покрыто густым слоем золотистой пыли, и лишь веревки с цветными флажками, натянутые над дорогой, оживляли унылую блеклость пейзажа.

К Кэлу вернулось привычное хорошее расположение духа, и он уже проанализировал, что сделал неверно, и понял, как в следующий раз исправить все ошибки и приземлиться успешно. В конце концов, это была лишь первая попытка. Каллум Линч не трус. Завтра он повторит попытку снова... или, поправил сам себя Кэл, когда родители позволят ему снова сесть на велосипед.

Кэл уже достаточно проехал по городу, когда вдруг заметил, что вокруг что-то не так. Люди повысыпали из своих домов, кто-то сидел на стульях снапитками в руках, но большинство сбилось в кучки и... смотрело. И все они смотрели на него. От фальшивого спокойствия на их лицах у Кэла неприятно засосало под ложечкой.

Что-то случилось. Плохое.

Кэл прибавил скорости, бросил у входа велосипед и еще раз окинул взглядом соседей, молча стоявших с мрачно-печальными лицами. Он не знал почему, но сердце в груди тревожно застучало. Он потянулся к ручке двери и застыл. Дверь была широко распахнута. Но его родители всегда закрывали дверь. Кэл сглотнул и переступил порог тесной веранды, остановился, прислушался и медленно двинулся вперед, как будто в этом хорошо знакомом месте он был чужаком.

Дверь в другую часть дома тоже была открыта. Он раздвинул длинные нити занавесок из янтарного цвета бусин, что служила условной перегородкой между комнатами.

Не было слышно ни разговоров, ни смеха, ни звона посуды, не чувствовался запах ужина, готовившегося на плите. И лишь, как всегда свободно и легко, лился из старого бежевого радиоприемника голос Пэтси Клайн, и где-то в одной из комнат бубнил телевизор — шла какая-то информационная передача.

«Сегодня у нас в гостях доктор Алан Риккин, исполнительный директор „Абстерго индастриз“, — тараторил ведущий. — Алан, похоже, мир стоит на краю пропасти».

«Вне всякого сомнения». — В голосе доктора слышался акцент английского аристократа.

Взгляд Кэла мельком скользнул по экрану — мужчина далеко за тридцать, в дорогом элегантном костюме, с черными глазами и резкими чертами лица.

«Очевидно, что человечество упорно и неумолимо само себя разрушает. Я считаю: если мы не излечим человеческую природу от врожденной агрессии, цивилизация — в том виде, в каком она существует сейчас, — исчезнет. „Абстерго индастриз“ ведет работу по поиску ключевого...»

Телевизор продолжал бубнить, но Кэл больше не слушал, он медленно шел вперед. В комнатах царил густой полумрак. Ничего необычного. Летом здесь очень жарко, и затемненные окна сохраняли в доме прохладу. Но сейчас в этом полумраке было нечто враждебное. Кэл почувствовал, что его ладони стали холодными и влажными.

Он вошел в комнату родителей и увидел мать. Она сидела на кухне, силуэт четко вырисовывался на фоне окна. На мгновение у него отлегло от сердца, он хотел позвать ее, но слова почему-то застряли в горле. Он только сейчас осознал странность ее позы: тяжело навалилась на спинку стула, руки безвольно свисают по сторонам.

И сидит она неподвижно. Слишком неподвижно.

Кэл застыл, глядя на нее. Голова работала на полную катушку, пытаясь понять, что случилось. Взгляд зацепил движение — что-то медленно капало с ее руки. Капли падали в растекшуюся по полу красную лужицу, на которой застыл тонкий луч закатного солнца.

Какое-то время Кал как зачарованный смотрел на падающие капли. Затем его взгляд медленно переместился вверх по траектории их движения. Красная жидкость медленно стекали с серебряной подвески, которую его мать постоянно носила. Восьмиконечная звезда с камнем ромбовидной формы в центре. На камне черным выгравирован символ, похожий на букву «А», составленную из двух слегка изогнутых клинков.

Сейчас цепочка подвески была намотана на ее руку и тонула в алом ручейке. Шестое чувство Кэла кричало и требовало, чтобы он отвел взгляд и бежал отсюда без оглядки. Но вместо этого Кэл стоял и смотрел, застыв как вкопанный.

Ее кисть была в крови. Левый рукав ее белой крестьянского кроя блузы пропитался кровью.

А горло...

— Мама... — шепотом позвал он, хотя рана на шее не оставляла сомнений, что она мертва.

Laa shay’a waqi’un moutlaq bale kouloun moumkine.

Кэл услышал шепот и с ужасом осознал, что он в комнате не один.

Убийца еще здесь.

Он стоял у телевизора спиной к Кэлу и смотрел в окно — широкоплечий, ростом не менее шести футов. На голове у него был капюшон.

Но взгляд Кэла непроизвольно вернулся к жутким красным каплям, медленно падавшим и падавшим на дешевый линолеум. Кровь матери была и на кинжале, который держал убийца.

— Папа, — шепотом позвал Кэл, но больше ничего не мог произнести, душили рвотные спазмы, хотелось упасть, свернуться калачиком и не двигаться.

Замереть навсегда. Этого не может быть...

Медленно мужчина в капюшоне повернулся. Сердце у Кэла разрывалось от горя и ужаса. Он не ошибся — это был отец.

В глазах Джозефа Линча застыла мука, словно и он чувствовал горе. Но как такое могло случиться? Почему? Он был единственный, кто...

— Кэл, твоя кровь тебе не принадлежит, — сказал отец, за годы жизни в Соединенных Штатах так и не избавившийся от сильного ирландского акцента. — Они нашли нас.

Кэл посмотрел на него удивленно, не понимая его слов, вообще ничего не понимая. Отец направился к нему. Шаги громким эхом разнеслись по дому, наполненному ужасом, хотя такой обыденный звук никак не должен был заглушать вещание телевизора и голос Пэтси Клайн, поющей о том, что сошла с ума.

К удивлению Кэла и против его воли, ноги, казалось, совершали вполне разумные действия. Они сами по себе начали отступали назад. Он пятился от отца, от своего папы, который полоснул ножом по горлу собственную жену.

Человек в капюшоне приближался медленно — неотвратимо, как сама смерть. И Кэл вдруг перестал отступать и замер на месте.

Он не хотел жить в мире, где отец убил мать. Он хотел умереть вместе с ней. Джозеф Линч тоже остановился, его руки безвольно, даже как-то беспомощно, свисали вдоль тела, кровь все еще капала с кончика клинка, который он только что вонзил в нежное горло своей жены.

— Им нужно то, что внутри тебя, Кэл. Ты должен скрыться, — сказал отец с каким-то невероятным сожалением, будто слова разбивали ему сердце.

Кэл не сводил с него глаз, сердце в груди оглушительно стучало. Он не мог пошевелиться, не мог трезво соображать.

Визг шин нарушил мертвую тишину. Убийца посмотрел поверх головы сына в окно — машины, резко развернувшись, подъезжали к их дому.

— Беги! — крикнул он сыну. — Беги! Скорее!

Кэла словно током ударило, он бросился к лестнице. Ноги, еще секунду назад оцепеневшие, сейчас несли его наверх, перепрыгивая через две ступеньки. Через окно он выскочил на крышу. Тайный путь к свободе, о котором родители ничего не знали, превратился в путь к спасению. Он бежал так, как никогда раньше, как настоящий акробат: без колебаний перепрыгивая с одного уровня на другой, с крыши на крышу, вниз, вверх, падал, делал кувырок, вставал и снова бежал. Краем глаза Кэл заметил на дороге в клубах пыли длинную вереницу черных внедорожников, не менее дюжины.

На одной из крыш, где с земли его было не видно, Кэл на мгновение остановился перевести дух и рискнул посмотреть вниз. На пассажирском сиденье одной из машин он увидел мужчину — бледное худощавое лицо, черные волосы, черный костюм и черные очки. Очень похожий на того, которого Кэл несколько минут назад видел на экране телевизора. Но этого не может быть!

Или может? Сомнения странным образом улетучились, и по телу Кэла пробежал холодок.

В тот момент, когда машина повернула, Кэл уже мчался дальше. Спрыгнул с крыши на кучу строительного мусора и припустил по дороге — прочь от обшарпанных бараков, от мертвой матери и отца-убийцы, прочь от всего, что было жизнью Каллума Линча.

Глава 2

30 лет спустя Департамент уголовного правосудия Хантсвилл4, Техас, США

Сорокасемилетний Фрэнк Киммлер в течение семнадцати лет служил охранником в Департаменте уголовного правосудия. За это время он многого насмотрелся и хорошо знал, на какие жестокие преступления способен человек. И все же он не переставал удивляться тому ужасу, с которым ему приходилось сталкиваться изо дня в день. И после каждого особенно тяжелого рабочего дня он приходил домой и объявлял жене, что все, с него хватит, он увольняется, найдет себе другую работу, более спокойную и безопасную, чтобы вечером было о чем рассказать дочерям. Но на следующий день Фрэнк Киммлер неизменно возвращался на службу в департамент.

Вечером 21 октября он был на своем рабочем месте в окружении мониторов, на столе перед ним лежал нетронутый бутерброд с болонской копченой колбасой и сыром, стояла бутылка кока-колы, но он смотрел не на мониторы, а на экран телевизора и разговаривал по телефону с женой Дженис.

«Срочное сообщение. Сегодня в Хьюстоне, штат Техас, совершено тройное убийство, — сообщил репортер, мрачно глядя в камеру. — Директор Международного валютного фонда Кассиан Лакруа, техасский нефтяной миллиардер Лютер Уайли и китайский медиамагнат Болин Чанг были убиты сегодня днем в отеле „Фор сизонз“».

— Да, дорогая, смотрю новости по телевизору. Сразу троих. Средь бела дня. Знаю, знаю, это ужасно. А ты сама где сейчас?

— Только что к дому подъехала. — Голос жены заметно дрожал. — Улицы перекрыли. Везде полицейские машины. Из-за этой кутерьмы я три часа домой добиралась! Фрэнк... Я хочу, чтобы ты ушел с этой работы.

Он и сам хотел, но не мог произнести этого вслух. Он лишь сказал:

— Дорогая, у меня сейчас здесь безопаснее, чем на улице. Я о девочках волнуюсь. Они дома?

Его взгляд снова вернулся к экрану телевизора, где застыл кадр с тремя жертвами. Дженис сообщила, что Сюзанн дома, наверху, делает домашнее задание, а Патрисия только что звонила и сказала, что приедет попозже. Это Фрэнку не понравилось.

— Ее нет дома? У нее вечерние занятия?!

— Нет, она звонила и сказала, что зашла с подружками в торговый центр, мать Дебби заберет их, как только туда доедет. С ней все в порядке. — Дженис помолчала и неуверенно продолжила: — А ты... ты когда домой вернешься? Я собираюсь пирог с мясом испечь. И мы бы славно все вместе поужинали.

Фрэнк с вожделением посмотрел на бутерброд с колбасой и вздохнул.

— Пирог к моему возвращению придется разогревать, дорогая. Я задержусь сегодня, у нас на шесть часов мероприятие назначено, так что дома буду к девяти.

Фрэнк увидел знакомое лицо и помахал рукой.

— Все, отбой. Идет отец Реймонд.

Он повесил трубку и, дружески улыбаясь, повернулся к священнику. Отец Реймонд посещал тюрьму в течение последних четырех лет, и Фрэнк чувствовал расположение к этому худощавому молодому человеку с тихим мягким голосом. Он недавно принял сан и, как рассказывал Фрэнку, до того как нашел свое истинное предназначение, преподавал английскую литературу в университете на восточном побережье. Фрэнк так и видел, как он в университетской аудитории рассказывает студентам о Шекспире, Диккенсе и прочих выдающихся писателях и поэтах.

— Вы, как всегда, вовремя, отец Реймонд. Как там в городе? Говорят, все перекрыто после трагических событий. Моя жена три часа домой добиралась.

— Рад слышать, что она в безопасности, — ответил отец Реймонд, облегченно выдохнув. — А как девочки?

— Одна дома, а другая с друзьями в торговом центре. Держу ситуацию под контролем, но...

Фрэнк вздохнул и почесал затылок. Несколько лет назад у него начали выпадать волосы. В прошлый свой визит отец Реймонд пошутил, что ему и тонзуру выбривать не надо, она почти готова.

— Знаете, боюсь за свою семью. Так неспокойно в мире... и в городе тоже.

Отец Реймонд сочувственно кивнул:

— А... как наш подопечный?

— Все спокойно. Рисует. Целый день рисует. Это,конечно, против правил. Но что поделаешь, у парнядень рождения сегодня. Оказывается, у него отецмать убил. Тут любой с катушек слетит. —Фрэнк посмотрел на священника печальными карими глазами. — Отец Реймонд, как-то у меня в голове не укладывается. Парень убил сутенера. Мы его убиваем. Какой в этом смысл?..

— Пути Господни... — начал отец Реймонд.

— Да-да, неисповедимы, — вздохнул Фрэнк.

Священник достал носовой платок и вытер ладони.

— К такой работе нельзя привыкнуть, — с извиняющейся улыбкой сказал он.

— Вот уж точно, — согласился Фрэнк. — В каком-то смысле это не так уж плохо.

Отец Реймонд засунул платок в карман. К ним приближался охранник, который должен был проводить его к заключенному.

— Передавайте привет Дженис и девочкам. Будуза них молиться.

«Заключенный камеры триста четыре — не профессиональный художник, — размышлял отец Реймонд. — Но упорный: если за что-то берется, то движется к цели с неистовой целеустремленностью».

Одна из стен камеры почти до потолка — насколько могла дотянуться рука — была завешана рисунками, сделанными на плотной бумаге кремового цвета. Здесь было все: от фантасмагории до трагического гротеска. Остальные стены были расписаны толстыми фломастерами — черным, синим, зеленым — и производили впечатление полной белиберды безумного граффитиста. Какие-то странные символы, которые вряд ли бы мог расшифровать даже владелец галереи ночных кошмаров.

Отец Реймонд застал заключенного, мужчину лет тридцати с хвостиком, сидящим на полу. Он что-то рисовал угольным карандашом. Замер на мгновение, затем большим пальцем растер резкие беспорядочные линии в какой-то неясный расплывчатый силуэт.

Когда дверь в камеру открылась, заключенный поднял голову и узнал в вошедшем священника, затем спокойно сел на койку и посмотрел на него скучающим взглядом.

Звякнули ключи, за отцом Реймондом закрылидверь. Он принялся внимательно рассматривать рисунки, вызывавшие тревогу и беспокойство, на лице его не было и тени отвращения, только сострадание. Ему и раньше приходилось в камерах смертников видеть нечто подобное. Он изучал развешанные на стене листы с полной серьезностью: угольные наброски людей с уродливыми головами; бесформенные глыбы, отдаленно напоминавшие человека, которые обнимали или убивали друг друга; черепа,инкрустированные цветами; огромный, как пещера,рот, застывший в крике; рука, размахивающая крестом; фигура, охваченная пламенем; ржущая в ужасекостлявая лошадь.

Один рисунок надолго приковал внимание священника — примитивное, почти карикатурное изображение палача в черном капюшоне.

Наконец он повернулся к заключенному.

Разумеется, у него было имя, у каждого человека есть имя. В момент смерти — так было во все времена — приговоренному важно, чтобы люди это понимали. Отец Реймонд старался всех своих подопечных называть по имени.

— Ты Каллум Линч, — голос священника звучал мягко и тихо, — а я отец Реймонд.

Руки Каллума Линча были испачканы углем, светло-русые с рыжинкой волосы коротко острижены, в глубине голубых глаз поблескивали искорки, и священник понял, что спокойствие Каллума Линча лишь внешнее, а внутри кипят страсти.

— Пришел спасать мою душу? — спросил заключенный немного хриплым от долгого молчания голосом.

— Что-то в этом роде.

Отец Реймонд раздумывал, стоит ли начать с того, что ему сказал Фрэнк. Решился.

— Насколько мне известно... у тебя сегодня день рождения.

Линч хохотнул:

— Да, вечеринка сейчас начнется.

Отец Реймонд растерялся. Он рассчитывал перед лицом смерти принести заключенному покой. Большинство смертников, к которым он приходил, пребывали в смятении, их терзали страх, злость, некоторые раскаивались и сожалели о содеянном.Но сейчас он стоял и смотрел на человека, который, казалось, совершенно не боялся смерти, и священник не знал, что делать.

— Сядь, — сказал Линч, — не нервируй меня.

Отец Реймонд не видел никаких признаков нервозности, но предпочел принять предложение, сел на скамейку лицом к осужденному и раскрыл Библию. У него было несколько любимых отрывков, которые, как он по опыту знал, успокаивающе действуют на осужденных.

Он нашел один из них и начал читать:

— «Окропи меня иссопом, и буду чист; омой меня, и буду белее снега. Дай мне услышать радость и веселие, — и возрадуются кости, Тобою сокрушенные»5.

Отец Реймонд поднял глаза и посмотрел на осужденного, чье лицо выражало полное безразличие. Священник знал: насколько уникален каждый человек, настолько неповторимо и то, как он готовится к смерти. Кто-то рыдает в надежде, что Бог простит его и откроет дорогу в небесные пределы, если он искренне раскается. Кого-то раздирает злоба, что вполне понятно, — такие поносят всех и вся. А кто-то просто сидит и тихо плачет, не говоря ни слова. И все они заслуживают понимания и милосердия.

Как и вежливое равнодушие Каллума Линча.

— Тебе не нравится Библия? — спросил отец Реймонд, понимая, что вопрос риторический.

Кэл неопределенно покачал головой.

— Я могу что-то сделать, чтобы облегчить твою душу?

Отец Реймонд не надеялся услышать ответ, но, к его удивлению, Кэл заговорил:

— Есть такое стихотворение... мне мать его часто читала, «После сбора яблок» называется.

Священник порадовался, что его первая профессия дает ему возможность выполнить последнююпросьбу человека, приговоренного к смерти. Господь прозорлив и добр! Священник кивнул:

— Я знаю это стихотворение. Роберт Фрост написал.

И он начал читать.

Оно не пользовалось такой широкой известностью, как «Остановившись в лесу снежным вечером» или «Огонь и лед». Но именно это стихотворение более других нравилось самому отцу Реймонду. По странному и печальному совпадению оно подходило заключенному.

Священник читал тихо и с нежностью. И лестница, упоминавшаяся в стихотворении, казалась ему лестницей на небеса, а бочка, которую никак не удавалось наполнить яблоками, наводила на мысль о жизни, которая обрывалась так рано.

Как жизнь того, кого убил Каллум Линч; как скоро оборвется и его собственная жизнь.

Забряцали ключи в дверях, и священник замолчал. Дверь открылась.

Время пришло.

Будь это рядовой визит, отец Реймонд попросилбы разрешения закончить чтение. Но это был не тотслучай. Пришло время смерти, и люди, даже служители Всевышнего, должны были отступитьв сторону.

Кэл встал. Встал и отец Реймонд. По крайней мере, он проводит заключенного до камеры смерти и останется с ним до конца, пока душа не покинет тело.

Куда душа отправится после — отец Реймонд не брался предсказывать.

На ноги Кэлу надели браслеты с цепью, и он звенел ею, когда шел до камеры смерти по коридору — казалось, бесконечному, но в действительности короткому.

Священник не закончил стихотворение. Не беда. Кэл знал его наизусть и про себя дочитал до конца, вспоминая запах осенних яблок и приближающейся зимы.

Он не думал о столе, на который его уложили и пристегнули ремнями, в мыслях он был там, где чувствовал себя защищенным и безмятежным, где в окно светит солнце, где остановилось время, и ему семь лет, и она жива. Ее голос тихий и нежный, от нее исходит тепло, когда он доверчиво прижимается к ней и чувствует тонкий запах лавандового мыла. Эти грезы, как и стихи, давали забвение.

Ремни стянули ноги и грудь.

Забвение было иллюзией, и защищенность была иллюзией. Тот окровавленный кинжал навсегда вошел ему под ребра и лишил его чистой и безгрешной жизни.

В стихах говорилось о погружении в сонную зимнюю безмятежность, долгий сон до весны. Но сейчас он погружался в иной сон. Он был в камере смерти.

Ему перетянули руку, чтобы набухли вены. Он бывал в больницах и видел, как делают внутривенные инъекции. Но ему собирались вводить не лекарство, а яд, который учащенно забившееся сердце быстро разнесет по всему телу.

Вытянутые вдоль стены окна открылись. Кэлскосил глаза, но надзиратель сам встал прямо перед ним. Заговорил четко, без эмоций, даже как-то скучающе. «С какой стати ему выражать эмоции?— с ожесточенной горечью подумал Кэл. — Слишком часто он произносит эти слова. Только за этот год здесь казнили человек десять, а то и больше».

— Каллум Линч признан виновным в совершении убийства и приговорен к смертной казни, которая приводится в исполнение сегодня, двадцать первого октября две тысячи шестнадцатого года. Желает ли заключенный сделать последнее заявление?

«С днем рождения, будьте вы прокляты!»

На короткое счастливое мгновение ненависть и злоба отогнали страх перед черной бездной, мелькнула дерзкая смелость, призрачная надежда проснуться за той чертой.

— Скажите моему отцу, что увидимся в аду.

Может быть, тогда он получит ответы.

Стол медленно наклонился, и Кэл уставился в потолок. Это медленное, механическое движение стола вдруг сделало то, что не удалось до этого ни священнику, ни «прогулке» по коридору до камеры смерти, ни последним словам надзирателя.

Смерть стала реальностью.

Он мгновенно покрылся потом, холодным и липким. Дыхание судорогой сотрясало грудь, он не мог отделаться от жуткого соблазна повернуть голову и смотреть, как смерть прозрачной жидкостью втекает по трубке в его руку.

Она холодом обожгла его вены и с каждым ударом колотившегося в груди сердца быстро расходилась по телу.

«Мое тело убивает меня», — пронеслось в голове Кэла.

Вспыхнула злоба и тут же погасла, уступив место холодному осознанию: поздно что-либо менять, поздно драться, хвататься за нож, поздно вскакивать и убегать, поздно все, остается только душераздирающая тоска — и сожаление, и слова, которые звенели в мозгу, в каждой клетке тела:

«Я не хочу умирать!»

Кэл приподнял голову, чтобы посмотреть на тех, кто за стеклом наблюдал, как человек умирает у них на глазах. Суровые непроницаемые лица. Старые, с глубокими морщинами, застывшие, словно их высекли из камня.

Но среди этих каменных лиц было... одно.

Тело Кэла перестало ему подчиняться, оно начало коченеть. Он больше не мог пошевелить головой и закрыть глаза, из которых текли слезы.

Это было последнее, что видел Каллум Линч перед тем, как погрузиться во мрак, — овал женского лица, проступавший из густой тени. И последняя мысль: «Сам ангел смерти?»

4Хантсвилл—широко известная тюрьма, которую часто называют «Walls Unit» за высокие стены; раньше в ней приводились в исполнениесмертные приговоры. С этой тюрьмой связаны именаБонни и Клайдаи многих других печально знаменитых американских преступников, ей посвящен альбом песен Мерла Хаггарда.

5 Пс. 50: 9,10.

Глава 3

«Я умер, — подумал Кэл. — Я умер. Ад — это белая пустота».

Сквозь ресницы свет бил в глаза. Кэл осторожно открыл их и обвел взглядом окружающее пространство. Все расплывалось, глаза больно жгло, будто в глазницы вставили раскаленные угли. Все тело было холодным, и только одна рука оставалась теплой, словно кто-то держал его за руку. Замелькали картинки: теплый солнечный свет, негромкий смех, мама обнимает его и шепчет на ухо строчки из стихотворения о сборе яблок.

Перед ним появились очертания лица, то расплываясь, то обретая четкость. «Тот ангел, что явился перед смертью?»

Кэл снова погрузился во мрак и снова пришел в себя. Почувствовал едва уловимый больничный запах. Запах чистоты и холода, и белые стены дышали холодом, и свет был холодным.

Кэл не был уверен, что на небесах пахнет антисептиками. «Это больница», — возникла мысль.

Возможно, что-то пошло не так, как надо... или так, как надо. Возможно, в последний момент позвонил губернатор штата и, извинившись, отменил приговор. Иглу вынули из вены, и смертельный яд не успел дойти до сердца. Его взгляд скользнул по какому-то белому медицинского аппарату с разноцветными световыми индикаторами и вдруг столкнулся с невероятно голубыми глазами ангела, который наблюдал за Кэлом, когда он умирал в камере смерти.

Во всем белом, с черными короткими волосами и фарфоровой кожей, даже маленькая родинка на лбу ее не портила, а придавала особое очарование. Она нежно улыбнулась ему. Не веря своим глазам, Кэл потянулся рукой к ее щеке, чтобы убедиться в ее реальности.

Она мягко перехватила его руку, и он почувствовал ее теплые сильные пальцы.

— Я доктор София Риккин.

У нее был мелодичный голос с легким акцентом. Он не мог определить — английским или французским. И это еще больше делало ее похожей на пришельца из другого мира. Она еще что-то говорила, но его внимание включилось только на словах: «Вчера в шесть часов вечера тебя казнили и признали мертвым. И теперь для всех, кто тебя знал и любил, ты не существуешь».

Сердце в груди забилось: «Я жив. Но я все еще в плену. Надо бежать».

Тело было вялым и непослушным, но он заставил его подчиниться своей воле. Неуклюже выдернул из вены на правой руке иглу капельницы; рыча, упираясь ногами в пустоту, попытался встать с медицинской кровати. Ангел — доктор София Риккин — и не думала его останавливать, только ее большие голубые глаза смотрели на него с тревогой.

— Тебе нельзя вставать, — сказала она. — Процесс детоксикации еще не закончился.

Кэл поморгал, пытаясь сфокусировать взгляд, но все расплывалось, а глаза по-прежнему жгло.

— Глаза... — простонал он, растирая их.

— То, что ты чувствуешь, — это нормально, простой дискомфорт, — сказала она. — Тетродотоксин — очень сильное средство, но только оно могло помочь после смертельной инъекции.

Все это она произнесла медленно и внушительно, словно понимала его состояние — состояние Алисы, провалившейся в кроличью нору. Кэл усиленно моргал, злясь на глаза, которые отказывались видеть.

София Риккин склонилась к нему — очень близко — и тихо позвала:

— Кэл.

Услышав свое имя, он повернулся к ней. Она была такой красивой, и он никак не мог понять, сон это или предсмертное видение, последний крик умирающего мозга, убеждающего самого себя, что он жив.

— Я помогу тебе, Кэл. — Можно сбиться со счета, сколько раз он слышал подобное. Но казалось, она искренне верит в каждое произнесенное ею слово. — А ты поможешь мне.

Долю секунды ему хотелось, чтобы именно так все и было. Но память выплеснула поток информации. Нет. Нет. Она не ангел. Теперь он ясно это понимал. Она — врач, она похитила его, и ему нужно отсюда бежать.

Он смутно различал две металлические полоски — вероятно, створки двери. И ринулся в том направлении. Удивительно, но они легко распахнулись, и Кэл, не удержав равновесия, со всего маху упал на чистый белый пол и на секунду отключился.

К нему откуда-то слева бросились две фигуры в белом. Кэл перекатился вправо; все еще не в состоянии подняться на ноги, он пытался ползти, извиваясь как змея, подтягиваясь на ослабевших руках и чувствуя, как постепенно оживают ослабевшие ноги. За спиной послышался голос Софии Риккин:

— Не останавливайте его.

В комнате, оборудованной исключительно для внутреннего наблюдения, многочисленные сотрудники следили за происходящим по мониторам. Макгоуэн, начальник службы безопасности, — бородатый, коротко стриженный шестифутовый громила — стоял и с притворной ленцой наблюдал, как Каллум Линч — мертвец — спотыкался и падал в своих тщетных попытках убежать.

В кабинете, где коллекция антикварного оружия соперничала в роскоши с великолепным роялем и дорогими напитками бара, стоял элегантный мужчина в кашемировом свитере и черных брюках. Седые волосы и морщины не столько старили его, сколько придавали особый шик. Он тоже внимательно наблюдал за стремлением Каллума Линча к призрачной свободе.

Кэл стиснул зубы и, отчаянно рыча, заставил свое полумертвое тело подняться на ноги, шатаясь, пошел, минуя одни двери за другими, мимо санитаров и технического персонала, по коридорам из металла и камня, залитым искусственным электрическим светом. Скудный естественный свет пробивался откуда-то сверху.

Кэл шел дальше, спотыкался, падал, упрямо вставал, петляя, как пьяный среди деревьев — деревьев, тянущихся вверх внутри помещения. Странная картина, как и само место, где он находился.

Мало-помалу к нему вернулось зрение, тело начало повиноваться ему, и он смог наконец принять вертикальное положение и ускорить шаг. Он миновал охранника в черном с пистолетом на бедре, который не преградил ему путь, когда Кэл устремился по лестнице наверх.

«Не трогайте его», — услышал он голос Софии. Она следовала за ним. И ее голос придал ему силы. Пусть она похожа на ангела, но она его тюремщик.

Он пробежал под грохот собственных ног по ка