Две жизни E-Book

Конкордия Антарова

• Herausgeber: ЭКСМО
• Kategorie: Abenteuer, Thriller, Horror
• Serie: Золотой фонд эзотерики
• Sprache: Russisch

Seitenzahl: 430

Veröffentlichungsjahr: 2026

Beschreibung

"Книга, которая зажигает сердца" - самый частый отзыв читателей не одного поколения любителей литературных открытий. В романе изложены основы философско-эзотерических знаний и психологических закономерностей духовного развития человека. Борьба добра и зла, маги, погони и преследования, интриги и любовь - этот роман вобрал в себя все, что пробуждает воображение и сознание. Главный герой не чародей из фэнтези, а ученик духовных Учителей Востока. Знания, которые он получает от них, принесут реальную практическую пользу каждому читателю.

Leseprobe

Конкордия Антарова Две жизни Часть 4. Книга 2

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Глава 8 Подготовка населения оазиса к буре. Маяк. Страшная ночь бури

Мы немедленно пустились в путь, обогнули островок и прошли во вторую часть оазиса, которой я ещё не видел. По дороге мы миновали такие же тихие пальмовый и фруктовый сады, через какие вела нас на островок мать Анна, только здесь они были гуще и напоминали больше лес. Выйдя на поляну, мы увидели там ровные площадки, показавшиеся мне вначале утрамбованными. На самом же деле они оказались из матового стекла. Площадки предназначались для всевозможных игр детей и взрослых. Тут были сетки для игры в мяч, и крикет, и трапеции, и качели, и гигантские шаги – всего я даже не мог и взглядом окинуть.

В данную минуту на площадках двигалась только одна фигура старика, который собирал мячи и кегли и убирал их в большой сарай. Сарай, собственно, представлял собой чистенький, изящно выстроенный, беленький, с красивым орнаментом домик, такой очаровательный, что немало европейцев пожелало бы жить в таком жилище.

И снова я подумал, что может сделать любовь человека для своих ближних и в какой красоте помогал Грегор матери Анне воспитывать своё племя. Как ураган пронеслись мои мысли: сколько лет живут у Раданды Грегор и Василион, сравнительно молодые люди? Каков их истинный возраст? Где здесь их завод? Голос Иллофиллиона вернул меня к сосредоточенности:

– Мы подходим. Не рассеивай своё внимание. Не так много времени прошло между бурей на Чёрном море и той песчаной бурей, которую тебе предстоит испытать сегодня. Но тогда ты был несведущим и слабым мальчиком, сегодня же ты взрослый и закалённый мужчина. Все мысли сосредоточь на той помощи, которую придётся оказывать людям сегодня. Думай неотступно о Флорентийце и проси Великую Мать благословить наш общий труд. Забудь о себе и обо всех вопросах, которые могли бы интересовать тебя лично. В великие минуты жизни, когда тысячи людей стоят перед лицом смерти или бедствий, надо выйти из всего условного и жить только Вечным, перед Ним складывать свой труд и Его спасать в формах временных, смертных.

Я глубоко вбирал в себя слова Иллофиллиона. Они будили мой дух, но что касается моего обычного внимания, то оно спало: я совсем не заметил, по каким дорожкам мы поворачивали теперь, хотя, когда старик сторож растолковал мне дорогу в столовую, я, казалось, её хорошо понял. Я вздохнул: хорош секретарь! Но времени для жалостных мыслей не было. Я постарался ещё глубже сосредоточиться и вошёл вслед за Иллофиллионом в большой двухэтажный, совершенно круглый дом.

Меня очень удивила эта форма дома. Зал, куда мы вошли, тоже был совсем круглым. Окна, вроде люков, были наверху, многочисленные, в данную минуту плотно закрытые. Под потолком вертелись веера, как в Общине Али, но как-то иначе устроенные. Вокруг всего зала шёл широчайший коридор, где помещались кухни и множество комнат. Мать Анна встретила нас у порога и проводила к своему столу, где было только три прибора.

Хотя в зале было множество столов, но всех обитателей оазиса эта комната не вмещала. Над нею, во втором этаже, был точно такой же зал, но много больше, и столов он вмещал больше, так как не имел опоясывающего коридора. Даже нижний зал был похож на огромный театр, и я представил себе, сколько же народа вмещал в себя верхний зал.

Усадив нас за свой стол, мать Анна рассадила всех наших друзей, поручив их заботам Грегора и Василиона – хозяев оазиса, как она выразилась. Возвратившись к нам, она тотчас же приказала подавать кушанья. По ее знаку много молодых девушек и юношей стали передавать на столы подаваемые им из окон-ниш коридора миски и блюда с едой. Другие, поставив еду на небольшие подъёмные машины, тянули веревки, переправляя её на второй этаж.

Первым блюдом оказалась превкусная похлёбка с большим количеством хрустящих пирожков. Того строгого молчания, какое царило в трапезной Общины Раданды, здесь не соблюдалось. Все, кому хотелось, разговаривали. Но разговаривали тихо, и того гула голосов, который раздавался в столовой Общины Али, тоже не было. Полную непринуждённость поведения я наблюдал за всеми столами. Но как здесь все были воспитанны и культурны! Атмосфера полного мира и удовлетворённости окружала нас со всех сторон.

Одеты все были сейчас совсем не так, как при первой встрече у ворот. На женщинах были платья самых разнообразных цветов, не достигавшие пола, но много ниже коленей, фасонов хотя и самых простых, но разнообразных. Старые женщины все были в тёмно-серых или коричневых платьях, почти все с длинными пелеринами. Мужчины были в блузах, сплетённых из шёлковых ниток, тоже самых разнообразных цветов. Панталоны на всех были тёмно-синие, застегивавшиеся под коленом. Ноги и у мужчин, и у женщин были очень красивые, почти у всех босые. Только немногие носили тот же род сандалий, что мы видели на привратниках у ворот.

Детей здесь вообще не было. Их жизнь шла в детских учреждениях, как мне ответила мать Анна на мой вопрос. Здесь были жители оазиса, достигшие пятнадцати лет, что считалось возрастом зрелости и давало право вступать через год в брак.

Вторым блюдом были поданы овощи в самых разнообразных сочетаниях, потом фрукты и горячее какао с вкусными сладкими финиковыми хлебцами.

Подтрунивая над моим аппетитом, Иллофиллион уговаривал меня есть как можно больше, так как потребность в моих физических силах будет очень большая. Я смеялся и с большим удовольствием старался следовать его совету.

Во время ужина я не мог не заметить многих восхищённых взглядов, обращённых на Иллофиллиона и на мать Анну. Она, очевидно, была не только душой, но и божеством своего оазиса. А сегодня, в новом платье, она привлекала к себе всеобщее внимание и вызывала восторг. Покончив с едой, мать Анна встала и заговорила своим необычайным музыкальным голосом.

Её голос точно был сигналом. Люди бесшумно передали через окна-ниши большую часть столов в коридор, а образовавшееся пустое пространство заняли жители, спустившиеся с верхнего этажа, где они ужинали. Быстро, без суеты, точно перемена театральной декорации, зал наполнился стоящими людьми, оставался только ряд ближайших к нам столиков, за которыми сидели старики.

– Братья и сёстры, только некоторые из вас видели великого нашего друга и всегдашнего милосердного помощника, Учителя Иллофиллиона, сейчас присутствующего среди нас. С тех пор, как мы живём здесь, с той минуты, как впервые привёз нас сюда Раданда, ни одно великое событие нашей жизни не проходило без помощи Светлого Братства. Время от времени Милосердные посылали нам того или иного из своих великих избранников, и они спасали нас или помогали нам проходить тяжёлые, а иногда и гибельные моменты нашей жизни.

В царившей тишине, среди которой звучала музыка голоса матери Анны, пронёсся, как шелест ветра, взволнованный шёпот толпы, и снова воцарилась та же тишина. Я понял, что сердца присутствующих забились предчувствием какой-то скорби, и уста многих прошептали молитву. На меня же этот чарующий голос производил такое успокаивающее и укрепляющее воздействие, что, даже если бы мать Анна читала мне смертный приговор, я и тогда думал бы, вероятно, не об ожидавшем меня ужасе, а о силе очарования и Света, которые исходили от неё.

– Соберите всю силу вашего духа, всю отвагу сердца и докажите в эту минуту, когда будете слушать весть, принесённую Учителем Иллофиллионом, что не пропали труды, положенные ради вас Светлым Братством и Радандой, и что вы выросли в мужественный и храбрый народ, готовый в любую минуту стойко встретить опасность и решительно её отразить. Мне нечего напоминать вам, мои любимые, о том беспрекословном повиновении, с которым надо выполнять все распоряжения Учителя Иллофиллиона. Слушайте с вниманием, чтобы точно выполнить всё, им указанное.

Мать Анна поклонилась Иллофиллиону и попросила его передать присутствующим принесённую им весть.

– Милые мои друзья! В эту минуту ваши сердца сжались предчувствием бедствия. Но взгляните на вашу мать, на вашу воспитательницу и руководительницу. Разве вы заметили в ней волнение или тревогу? Видите ли вы в её лице какие-либо признаки потрясения, если даже вам и всему оазису угрожает бедствие? Сегодня в её жизни великий день. Светлое Братство прислало ей новое одеяние, такое, какое носят все его посвящённые наставники, признанные достойными стать в ряды руководящих братьев всей Светлой Общины мира. Вы больше не видите на её платье чёрных полос, напоминавших о смирении, о путнике тайной Общины, откуда вышла мать – родоначальница вашего племени. Теперь на её платье – золотое шитьё, рисунок которого символизирует объединение в одну семью всех людей мира, отдавших жизнь труду для блага людей. Ваша мать, имени которой вы до сих пор не знали, с нынешнего дня становится для вас матерью Анной, что значит «благодать». Сегодня этим именем окрестило вашу наставницу Светлое Братство. Не для того Братство послало вам в её лице благодать, чтобы на вас, её детей, и на ваше дело обрушилась гибель. Она вас вырастила и воспитала не для гибели.

Нам придётся бороться с грозой стихий: на ваш оазис надвигается песчаная буря такой силы, какой не припомнят, пожалуй, даже самые старые члены вашего племени. Послезавтра, когда буря утихнет и опасность минует ваш оазис, я поговорю с вами о задачах вашего племени в жизни современного вам мира. Сегодня же я призываю вас к героическому напряжению всех ваших чувств и мыслей. Не раз говорила вам мать Анна, что жизнь есть борьба. Она собственным примером учила вас выносливости, настойчивости и полному самообладанию в борьбе за жизнь. Пришёл ваш час показать на деле, как вы умеете защищать вашу родину и дело вашей матери. Это великий и благословенный для вас час: забыть о себе, о страхе и муках и принести спасение многим путникам, которые будут сегодня застигнуты бурей невдалеке от вашего оазиса. Готовьтесь, счастливые братья, к жертвенному труду спасения своего оазиса и своих ближних за стенами его.

Разбейтесь, женщины и мужчины, начиная с шестнадцати и до тридцати лет, на десятки и выберите себе старшину в каждом десятке. Заботу о детях, слабых и больных женщинах, не входящих в этот возраст, возьмут на себя мои спутники. Они получат точные указания, как им работать. Мужчины старше тридцати лет будут охранять сады и животных. Грегор и Василион будут спасать завод, так как буря сильнее всего обрушится на восточную часть оазиса. Ездовых животных немедленно соберите в конюшни и стойла. Собак не оставляйте под открытым небом, так как в сегодняшнюю бурю они будут бесполезны для поиска гибнущих в пустыне, стихии их убьют. Когда для их работы настанет час, вы получите указание их выпустить. Люди, ухаживающие за животными, должны запереться вместе с ними в их помещениях уже сейчас и рассыпать на полу листья того растения, которое я им дам. Животные крепко заснут, и это не позволит им прийти в бешенство от шума бури.

Залы трапезной вы должны сейчас же освободить и принести сюда циновок, подстилок и подушек. Назначьте сотню людей, сильных и ловких, для дежурства в обоих залах. Сюда будут приносить спасённых во время бури. Через час я снова приду сюда – пусть все выбранные старшины десятков соберутся здесь.

Иллофиллион велел Грегору и Василиону идти сейчас же на завод и дал им все указания, как поступать со зданиями и машинами, сказав им отобрать себе человек двести для помощи во всех плохо защищённых местах завода. Он дал каждому из них по пузырьку жидкости, назначение которой объяснил только им. Грегору он дал ещё небольшую палочку в руки, которую тот принял с большой осторожностью и благоговением, опустившись на колени.

Затем вместе с матерью Анной Иллофиллион развёл всех наших друзей по указанным им для ночного дежурства местам. Последними он оставил у ворот Яссу, Бронского и Игоро с несколькими десятками туземных великанов-силачей, велев Яссе одеть всех в сплошное тёплое трико, которое ему дадут в кладовой матери Анны.

– Там же возьми и шлемы с небьющимися стёклами для глаз, иначе вы все ослепнете. Перчатки пришиты к рукавам трико, а сапоги вам придётся научить здешних людей надевать. Они о них и понятия не имеют, – улыбнулась мать Анна.

Пока мы обходили те дома, где оставались дежурить Наталия Владимировна, Ольденкотт и Слава и где Иллофиллион и мать Анна отдавали последние приказания, прошло больше часа. В атмосфере ничем ещё не выражалось приближение той грозной бури, к которой так лихорадочно готовился оазис. Всюду бегали садовники и привязывали к большущим кольцам, ввинченным глубоко в землю, какие-то плотные чехлы, которыми они покрывали особенно ценные плодовые и пальмовые деревья и цветы.

Возвратившись в обеденный зал, мы встретили там большую группу ждавших нас людей – старшин десятков, которым Иллофиллион велел собраться. Поручив каждому из них для контроля различные пункты оазиса, Иллофиллион ещё раз повторил, чтобы ничто живое не оставалось вне укрытия и чтобы все старшины сейчас же заперлись со всеми обитателями оазиса, которые им поручены, в назначенных домах. Он напомнил старшинам, что необходимо проверить количество воды, заготовленной в домах, помещениях для животных и оранжереях, и выделил особые группы для охраны водопровода и машин, дававших свет.

Только теперь я обратил внимание на освещение зала. Свет сосредоточивался в лампах, похожих на лампы в оазисе Дартана, только там он был ярко-белым, а здесь – голубым. Но времени для этих наблюдений не было, я твёрдо помнил наставление Иллофиллиона и не рассеивал внимания. Вскоре Иллофиллион простился со всеми, благословив их на успешный и усердный труд, и, выходя, сказал мне:

– Теперь начинается наша часть работы. Пойдём к воротам.

И мы направились к выходу из оазиса. Здесь Иллофиллион проверил всех, подчинённых на эту ночь Яссе, и ещё раз подтвердил им задания. Он не упустил ничего, вплоть до сигнальных знаков, которые будут подаваться с маяка им в сторожки. Объяснил, как надо будет готовиться к выходу к воротам, как открывать, чтобы буря их не сорвала, как и куда вводить караваны или их отбившиеся части, куда направлять спасённых людей.

Простившись с Яссой и его подчинёнными, мы вошли в гущу зелёной стены, и только теперь я увидел в её непроходимой толще круглую башню, выстроенную из зелёного стекла невероятной толщины. Размеров её я сообразить не мог, но понял, почему в маскировавшей её зелени я не видел этой башни, въезжая в оазис.

Мать Анна повернула какой-то руль, башня засветилась внутри, и я увидел, что она – колоссальная не только вширь, но и вверх – вздымалась выше живой зелёной стены. Отойдя на шаг вправо, мать Анна нажала ещё какую-то едва заметную кнопку, и послышался играющий звук пружины, точно что-то с силой и звоном отскочило в сторону, и через несколько минут между землёй и плитами башни стала образовываться щель. Плита из стекла, толстая, точно целая скала, плотно прилегавшая к соседним слоям башни, медленно поползла вверх. Не дойдя и до половины высоты человеческого роста, она остановилась, пружина снова издала точно такой же звук, как в начале подъёма плиты. Мать Анна хотела вторично нажать пружину, но Иллофиллион остановил её.

– Времени терять не приходится. Проползём в эту щель, уже пора подавать сигналы набата и света, чтобы сюда поспешили не догадывающиеся о приближении бури путники.

И действительно, внезапно один за другим пронеслись два порыва ветра, от которых зашумели и задрожали все деревья оазиса. В воздухе пронеслись вой и пыль, точно пролетела тёмная стая зловещих ведьм. Мы проползли в щель, мать Анна нажала пружину с внутренней стороны, стекло-камень поползло вниз, и через несколько минут мы очутились в таком мёртвом молчании, точно мы были в могильном склепе в глубине земли. Иллофиллион стал подниматься по лестнице, довольно широкой, винтовой, сделанной из белого стекла, как чашки Грегора. Лестница чудесно сверкала, точно чисто вытертые фарфоровые тарелки, над нею вились круглые поручни такого же зелёного цвета, как сама матовая башня.

Я насчитал сто семьдесят ступеней, а мы всё ещё не были на самом верху. Оставалось пройти ещё два пролёта. Каждый пролёт имел небольшую площадку, и кверху башня не суживалась. На каждой площадке был кран с водой и маленький бассейн. Мать Анна на всех площадках открывала краны, и вода бежала не только из самого крана, но и из нескольких тонких труб, сплошь в дырочках, сбегая в бассейны, а оттуда, переполняя их, в землю. Только потом я понял, как благодатна была для нас прохлада этой воды, спасавшей нас от удушливого жара раскалённого песком воздуха. Хотя стекло и не пропускало жару внутрь, но сами стены башни с внешней стороны накалялись, как утюг. Бежавшая сверху донизу вода наполняла относительной прохладой наше заключение.

Наконец мы поднялись на последнюю площадку. Стеклянные стены здесь были так же толсты, но совершенно прозрачны. С последней площадки вела узенькая лесенка в самый купол, и по ней мы поднялись в помещение, находившееся гораздо выше зелёной стены оазиса.

Здесь было четыре руля. У двух из них, расположенных рядом, Иллофиллион поставил меня.

– Ты видишь надписи: «Набат», «Свет». Здесь указано, сколько поворотов руля тебе надо сделать, когда я буду говорить тебе: «двойной набат», «один набат», «непрерывный набат». По последней команде закрепляй руль на этой цепи. Точно так же поступай по команде матери Анны, которая будет управлять световыми сигналами. И по её команде «непрерывный свет» будешь закреплять на вторую цепь световой руль. Понять это несложно, но закреплять рули очень трудно, да и для самих поворотов руля тебе придётся расходовать большое количество физических сил. Здесь на стене две небольшие кнопки с надписями «Приготовиться», «Выходить». Это сигналы в сторожки. Я тебе эти слова так и буду говорить, и ты будешь нажимать одну из этих кнопок. Будь внимателен. Что бы ты ни увидел из феноменов природы или из явлений в самой башне, что покажется тебе сверхъестественным «чудом», не теряй присутствия духа и действуй точно у аппаратов, помня, что от твоего внимания зависит жизнь многих людей.

Сам Иллофиллион и мать Анна стали у двух других рулей. Их назначения мне Иллофиллион не объяснял.

Я поглядел сквозь прозрачную стену, часть которой находилась напротив моих рулей. Насколько я мог охватить взглядом, в освещённом светом нашего маяка пространстве песок пустыни начинал колебаться. Пустыня, неподвижность которой я так хорошо знал, начинала походить на море.

– Один набат! – услышал я внезапно команду Иллофиллиона.

Я повернул руль и от неожиданности даже вздрогнул. Где-то близко, точно над нашими головами, ударил такой мощный колокол, что мне показалось, будто всё вокруг вздрогнуло.

– Двойной свет! – сказала мать Анна.

Я повернул руль света, и волны белого и красного света, испуская длиннейшие лучи, осветили всё вокруг, как солнце. Песчаные волны теперь колебались в пустыне выше и сильнее, но всё же не достигали вышиной и четверти аршина.

– Двойной набат! – услышал я. – Непрерывный свет! – подала команду мать Анна. И хотя обе команды раздались почти одновременно, я их успешно выполнил.

В те свободные минуты, которые выпадали мне между командами, я успевал наблюдать изменения в пустыне. Сейчас волны песка, несколько минут назад ползавшие по земле, уже были гребнями выше аршина и плыли в столбах пыли.

– Непрерывный набат! Приготовиться! – командовал Иллофиллион.

Я мгновенно закрепил руль набата, отчего даже в нашей мало проницаемой для звуков башне послышался сильный гул, и нажал кнопку Яссе.

Только я успел выполнить это приказание, как услышал: «Выходить!» Дав сигнал, я взглянул сквозь прозрачную стену и заметил караван, мчавшийся к оазису на обезумевших животных, бившихся и спотыкавшихся. Последнее, что я увидел, были Ясса с товарищами, открывавшие ворота, а дальше столбы пыли покрыли всё.

– Непрерывный набат! Отпусти свет! – сразу сказали оба мои командира.

Так, под беспрерывные команды моих руководителей, я работал рулями и сигналами в сторожке, не имея мгновения взглянуть за стену. Но в первый же минутный перерыв я поглядел в пустыню и был потрясён новой картиной. Волны песка достигли уже высоты более двух аршин. Они кочевали с какими-то перерывами. Вой и свист ветра достигали даже нас, молнии сверкали, но звук грома к нам не доходил. Быть может, за воем ветра я не мог его различить.

Снова довольно долго шли непрерывно команды. Вдруг мне показалось, что свет погас. На самом деле это не свет погас, а на нас шёл колоссальный столб кружившегося песка, вихрь которого обрушился, к счастью для башни, на зелёную стену, а нас только засыпал рикошетом, отчего за стенами и стало темно. Свистящие порывы ветра сдули слои песка с круглой башни, и я понял, зачем её выстроили круглой. Снова и снова шли команды моих начальников. Мои руки и ноги работали уже с трудом, пот катился с меня градом, в глазах рябило. Иллофиллион перебросил мне пузырёк, и не отрывая глаз от пустыни, сказал:

– Выпей.

Воспользовавшись мимолетным антрактом, я выпил содержимое пузырька и сразу почувствовал облегчение и прилив новых сил. Глаза мои теперь снова видели ясно, руки и ноги опять стали, точно железные. В пустыне был ад, хаос, где ни песка, ни самого пространства – ничего уже не существовало. Сплошная кружившаяся тьма, а в ней – вой вихря и молнии.

– Непрерывный набат! Непрерывный свет! – услышал я почти одновременно. Я подумал, что в этой тьме ада, в этом смертельном верчении песка и ветра уже никого нельзя спасти, как услышал: «Приготовиться!»

Я содрогнулся, так как был уверен, что всё живое, что дерзнёт выйти сейчас наружу, будет немедленно убито и сожжено горячим песком. Увы, я тогда не знал худшего: холод внезапно сменил палящий жар и превратил песок в режущие, холодные колючки.

«Выходить!» И я всем сердцем молил Великую Мать помочь моим друзьям и пощадить их жизни и жизни спасаемых. Я нажал кнопку с таким чувством, как будто я сам подписывал им смертный приговор.

Взглянув сквозь стену, я увидел, как по узкому проходу между двух огромных гор волнующегося песка из последних сил мчится караван верблюдов. Бог мой, я звал Флорентийца, хотел крикнуть: «Иллофиллион!», молить его спасти несчастных, которые сейчас погибнут во всё суживающемся коридоре между двумя высоченными хребтами песка, как увидел у руля совершенно без движения самого Иллофиллиона, с рукой, вытянутой к страшному коридору.

Я подумал, что Иллофиллион умер. Мгновение, и я бросился бы к нему, как возле меня выросла фигура матери Анны. Она пристально взглянула мне в глаза и приложила палец к губам, приказывая мне молчать. Повернув меня лицом к пустыне, она указала мне рукой на приближавшийся караван, впереди которого… шёл весь светившийся Иллофиллион! Ещё мгновение, и караван достиг ворот, а оба песчаных хребта слились в одно высоченное море песка, которое тот же час стало снова волноваться и уноситься вихрем дальше.

Сзади меня послышался глубокий вздох. Я оглянулся. Иллофиллион стоял на своём месте, как будто минуту назад я не видел его мёртво-неподвижным. На лице его была радостная улыбка, и он сказал матери Анне:

– Главные и самые страшные циклоны уже прошли.

Хотя главные циклоны и прошли, но это не мешало нашему маяку время от времени содрогаться под ударами песчаных столбов, точно в нас палили из пушек. Ещё долгое время я работал под команду обоих моих начальников, и наконец стал вырисовываться горизонт в слабом-слабом свете. Что за зрелище открывалось по мере возрастания света! Вместо чистого, белого и ровного песка пустыни, к которому уже привык мой глаз, расстилался словно нарисованный ландшафт раскопок какого-нибудь старинного города в самый разгар исканий.

Ветер всё ещё выл и свистел, но уже несколько раз я мог различить в слабом свете, как открывались ворота, удерживаемые двумя десятками рук сильнейших людей, и как верблюды, сами искалеченные и полумёртвые, вносили на себе свешивавшиеся к их шеям неподвижные человеческие фигуры. Постепенно свет становился ярче, Иллофиллион дёрнул какой-то шнур, и свет внутри башни погас.

– Скоро наше дежурство закончится. Не беспокойся, мать Анна, те, кого ты ждёшь, спаслись в гроте. Теперь они уже едут сюда. Не пройдёт и двух часов, они будут здесь. Надо только держать непрерывно сигналы набата и света, чтобы они могли сориентироваться и сообразить, как пробраться среди этих гор песка, наметённых бурей.

Думаю, что прошло более указанного Иллофиллионом времени, прежде чем я получил приказы: «приготовиться» и «выходить». Но, быть может, это только показалось мне от одолевшей меня вновь усталости. В последний раз Иллофиллион отдал приказ, ворота открылись и закрылись, и он велел нам покинуть маяк.

Я привёл рули в их первоначальное положение и стал спускаться за матерью Анной и Иллофиллионом вниз по лестнице. Только сейчас я понял, до какой степени устал. Ноги мои дрожали, руками я еле держался за поручни. Чем ниже мы спускались, тем слышнее становился вой ветра. Я видел, что на зелёной стене, вся верхняя часть которой при нашем въезде была покрыта такими дивными цветами, не было ни единого лепестка. Во многих местах стены, куда обрушивались столбы песка, зияли широкие бреши без листьев, в которых среди обнажённых, переломанных стволов, как жуткие чёрные зубы, торчали здоровенные иглы. Уже по одной этой картине я мог судить, как должны были пострадать сады и цветники оазиса матери Анны.

Путь вниз казался мне бесконечным. Даже голова у меня кружилась, чего со мной теперь никогда не случалось и о чём я забыл и думать. Но всему бывает конец, и мы очутились у входа.

– Приготовься не только к сильному ветру, Лёвушка, но и к резкому холоду. Вон там лежат плащи. Укутай в один из них мать Анну, другим укройся сам. Ну, так и быть, чтобы у тебя не было тревоги за меня, я тоже надену плащ, – прибавил Иллофиллион, накидывая плащ.

Плащи были мягкие, лёгкие, тёплые. Мать Анна снова заставила играть пружину, и глыба стекла поползла вверх. На этот раз Иллофиллион попросил вторично нажать пружину, объяснив, что мне надо несколько привыкнуть к резкой перемене температуры.

И каким же холодом обдало нас, когда глыба-дверь поднялась высоко! Резкий ветер, неся холодный песок, сразу засыпал мне глаза, нос и рот, и я не мог двинуться с места, как вдруг чья-то рука надвинула мне плащ на лицо и потянула меня за собой. Я шёл, дрожа от холода, спотыкаясь, и не соображал, ни куда ведёт меня мой поводырь, ни кто он. Но вот ноги наши застучали по дереву, через несколько минут рука моего провожатого ввела меня через порог в тёплый дом, сдернула покрывавший меня плащ, и милый голос Яссы сказал:

– Не открывай глаз до тех пор, пока я не провожу тебя к умывальнику. Их надо сначала промыть.

Ясса велел мне вымыть чисто-начисто руки и налил мне полные ладони приятно пахнувшей жидкости. Я довольно долго промывал глаза, прежде чем он разрешил мне их открыть. Тогда он подал мне таз и большой кубок с водой. Я с восторгом полоскал зубы и рот, с трудом отделываясь от скрипевшего на зубах песка. Наконец суровые команды Яссы, указывавшего мне, как и чем растираться, кончились, я выполоскался под душем и мог теперь хорошо рассмотреть самого Яссу.

Я нередко видел Яссу слегка утомлённым, но никогда не предполагал, что мой дорогой заботливый нянька может быть уставшим до такого полного изнеможения, в каком Ясса был в данную минуту. Мертвенно-бледное и осунувшееся лицо Яссы едва напоминало его обычный вид.

– Ясса, что с тобой? Ты болен? Разреши мне поскорее отплатить тебе за твою постоянную помощь и заботу. Не протестуй, умоляю тебя. Я мигом приготовлю тебе ванну и разотру тебя в ней. Ведь ты едва жив.

– Нет, Лёвушка, не поможет ванна. Иллофиллион дал мне пузырёк и велел выпить его содержимое только в случае полного изнеможения. Я всё считал, что такое положение ещё не наступило и, кажется, опоздал. Пожалуй, теперь уже и поздно. Ноги меня уже не держат, и ванна меня не спасёт.

Ясса говорил едва слышным голосом, с трудом достал из кармана маленький пузырёк и выпил его содержимое. После этого тело его вытянулось в кресле в полной неподвижности, в позе, как мне показалось, умирающего. Я бросился к нему, поднёс к его губам цветок Великой Матери и, опустившись на колени, молил Божественную Заступницу помочь моему умирающему другу. Я молил её возвратить ему жизнь, такую полезную и необходимую на земле. Я решил, что Ясса опоздал выполнить указание Иллофиллиона, хорошо помня, как в момент полного истощения сил на маяке Иллофиллион бросил мне пузырёк с укрепляющим лекарством. Я взял беспомощно свесившиеся руки Яссы, вложил в них чудесный цветок и всеми силами звал Иллофиллиона прийти спасти Яссу, не умышленно промедлившего выполнить его приказ, но из величайшего уважения к его распоряжению.

Долго ли я стоял так на коленях, вконец отчаявшись, я не знаю. Руки Яссы, становившиеся всё холоднее, я пытался согревать их своим дыханием. Потоки слёз лились из моих глаз на эти дорогие трудолюбивые руки.

– Сумасшедший мальчик! – услышал я издали дорогой, знакомый голос. Поспешные шаги направлялись ко мне, и через минуту фигура Иллофиллиона стояла рядом со мною. – Когда же ты войдёшь в полную зрелость, мой Голиаф?

Ясса спит и очень счастлив в этот момент. Я думал, что ты сам поймёшь, что Ясса так крепко уснул от выпитой жидкости. Она имеет двойственное действие: если человек ещё не совсем выбился из сил и может работать, она даёт ему силы, чтобы продержаться ещё немного. Если же его усталость настолько велика, что становится опасной для организма, лекарство погружает его в долгий целительный сон. Ясса теперь будет спать, как спал профессор, и выйдет из сна таким же обновлённым, как и тот. Нам с тобой надо позаботиться, чтобы сохранить его тело и никак не мешать трудиться и совершенствоваться его духу. Это очень хорошо, что последнее, что унёс Ясса в памяти до того, как погрузиться в сон, были твоя забота и любовь, твоя мольба о нём Великой Матери. Его временное пребывание в высших сферах будет легче ровно настолько, насколько твоя чистая любовь свидетельствовала о его полезном и любовном служении земле.

Перестань огорчаться, заверни Яссу в плащ и отнеси наверх в свою комнату, которой ты, кстати сказать, ещё и не видел. Уложи Яссу на диван, задерни окно, хотя солнца сегодня и не будет, и сиди возле него в полном самообладании, пока я не пришлю тебя сменить на твоём дежурстве. Своим зовом ты заставил меня бросить очень срочное дело. В следующий раз, если тебе придётся наблюдать такой случай, знай, как поступить, никогда и ничего не пугайся, и ни одной слезы чтобы не уронили твои глаза.

Я пришлю к тебе двоих. Один останется сменить тебя здесь, другой проводит тебя ко мне. Каждый сильный человек сейчас на учёте, спеши ко мне на помощь.

Иллофиллион вышел так же поспешно, как вошёл. Я завернул Яссу в плащ и бережно понёс его в комнату, которую Иллофиллион назвал моею. О, как я радовался этой возможности оказать моему другу хоть какую-нибудь услугу, выразить ему всю бесконечную благодарность за его заботы и внимание. Мне никогда не приходилось просить о чём-то моего друга-няньку. Он наперёд всё знал и всегда встречался на пути, как только у меня была заминка. Ясса, Ясса, я всем сердцем свидетельствовал не только о его полезной деятельности, но и о его самоотверженной преданности каждому из тех людей, которые попадали в орбиту его внимания.

Поднявшись в мою комнату, я уложил Яссу на диван, как умел, поудобнее. Тело его было едва тёплым, но гибким. Задёрнув окно, я придвинул к дивану кресло и сел возле моего друга, спавшего таким чудесным сном. Ветер всё ещё продолжал выть за окном, но сильные порывы его были уже редки. Через опущенную занавеску я видел тени качающихся пальм. Слова Иллофиллиона внесли полное успокоение в мою душу за судьбу Яссы, но… немало тоскливых чувств пробудили во мне о моей собственной слабости.

Но тут же я спохватился, что не о себе мне надо думать, а о неведомом мне пути Яссы, где моя любовь и радость могут быть ему помощью. Я хорошо знал, что не одна лишь моя любовь, не одни мои молитвы и мысли несутся в благодарных благословениях этой душе. Тем не менее я вновь опустился на колени рядом с Яссой, вынул божественный цветок из его неподвижных рук, приник к цветку и… почувствовал, что я точно отошёл от своего тела и стою у ног Великой Матери в её белой часовне Радости. Я услышал голос:

«Много детей у меня, верных тружеников Вечности. Но мало таких, которые знают путь прямой и цельный, путь без колебаний и сомнений, без двойственности и расхождения между идеей служения и собственными действиями на земле. Иди, сын мой, утверждая на земле те или иные идеи не твёрдостью характера, но неси их в себе, верностью своей следуя за верностью Учителей твоих. В живом примере выноси в мир новые идеи в слове своём, не как плод одного ума, но как откровение сердца и культуру его.»

Я очнулся, стоя на коленях, рядом стояла мать Анна и тихо ждала, пока я окончу мою молитву. Я поднялся с коленей, поклонился ей, удивившись, как она свежа, точно и не простояла всей ночи на маяке.

– Я привела брата, который будет здесь дежурить вместо тебя, ты же пойдёшь со мною на помощь Иллофиллиону, – сказала она мне.

Подойдя к дверям, она ввела в комнату старца с длинной седой бородой, в тюрбане и восточной одежде, опиравшегося на высокий посох. Тёмное лицо с суровым выражением, тёмные красивые руки, высокая фигура с воинственной осанкой делали его похожим на старого вождя. Я так и подумал, глядя на него: «Такие умирают стоя».

Старец улыбнулся мне, и улыбка сразу изменила его лицо – оно стало добрым и ласковым, радостным. Он отодвинул моё кресло, взял стоявший в углу табурет, сел на него, опёрся обеими руками на свой высокий посох и замер, точно это было изваяние, а не живой человек. Мать Анна сделала мне знак, и мы вышли из комнаты.

На скамье у площадки она указала мне на трико и шлем с очками и сказала, что Иллофиллион рассчитывает на мою помощь в работе у ворот, куда собаки-искатели приводят теперь из пустыни всех, кого находят в ней живыми. Одежду переодеть необходимо, так как иначе я буду нетрудоспособен. Остатки бури в пустыне ещё очень чувствительно дают о себе знать в оазисе.

Подождав, пока я переоделся, мать Анна вывела меня с островка, поручила юноше, одетому в такое же трико, ожидавшему её у мостика, и тот повёл меня к воротам. Я не смог бы один отыскать туда пути, так как дорожек сейчас не существовало, всюду было одно песчаное море по колено глубиной. Ориентироваться было не по чему, и тучи пыли периодически покрывали нас. Песок, как град, стучал по стёклам, вделанным в шлем для защиты глаз. Юноша, видя, что я часто останавливаюсь, – как только меня окружает песчаное облако, – взял меня за руку и потащил с силой вперёд. Я удивился силе этой стройной фигуры, совсем маленькой и детской по сравнению со мной, пожал руку юноше в знак благодарности и согласия спешить за ним, и так, держась за руки, мы добрались до ворот.

Здесь несколько рослых мужчин как раз выходили из сторожки, чтобы открыть ворота. У самых ворот я увидел Иллофиллиона, помогавшего привязывать к спинам собак бутылки с вином и водой, уложенные в небольшие корзиночки из какого-то непроницаемого материала, похожего на клеёнку. Собаки стояли спокойно, не выражая никакого страха перед отправлением в пустыню. Очевидно, это дело было им привычно. Правда, собаки могли быть легко названы маленькими тиграми, так они были огромны и страшны.

Ворота открылись, и отдохнувшие псы пошли на поиски, а из пустыни к воротам в то же время подошли три измученных, тяжело дышавших собаки, за которыми едва плелись несколько верблюдов без седоков и поклажи и ещё несколько животных пободрее, с седоками. За третьей собакой, держась за её ошейник, шла полуживая от изнурения женщина, поддерживая на спине собаки две детские фигурки. Войдя в ворота, и женщина, и собака упали, как я подумал, мёртвыми. Я бросился к женщине, а детей подхватил Иллофиллион; собаку подняли двое туземцев.

– Ты с женщиной пойдёшь за мной, а вы внесите пса в сторожку и отпоите его сейчас же молоком с той смесью, которую я вам дал, – бросил Иллофиллион на ходу мне и своим сотрудникам. – Ты же беги к дежурному сторожу и вели ему от моего имени ударять в набат каждые три минуты, – прибавил он юноше, приведшему меня к воротам.

Мы дошли до круглого здания столовой, сдали там женщину и детей матери Анне, хлопотавшей среди массы лежавших и стонавших людей. Многие, пораненные в эту ужасную ночь, были тщательно перевязаны. Иные держались бодро на ногах и помогали братьям и сёстрам оазиса в уходе за своими более несчастными товарищами по бедствию.

Быстро передав наших спасённых, Иллофиллион, уже поворачиваясь к выходу, сказал что-то матери Анне, и мы снова пошли к воротам. Набат громко бил в нескольких местах сразу, поддерживая главный колокол, висевший у ворот; удары сливались в один громкий, даже оглушительный звук. Много раз ещё открывались и закрывались ворота, собаки приводили всё большее количество уцелевших каким-то чудесным образом и отрытых в песке людей. Мне уже казалось, что и конца нашей работе не будет, как Иллофиллион сказал:

– Теперь бить в набат и посылать собак уже бесполезно. Буря перекочевала за пределы наших возможностей. Сигналы звука и света, а также собаки не могут идти в такую даль, где в эту минуту люди могли бы нуждаться в их помощи. Буря несётся к Общине Раданды, и там уже все готовы к спасению застигнутых бедствием в пустыне. Думаю, что предупреждающие призывы колоколов Раданды заставили немало путешественников изменить намеченные пути и поспешить укрыться у него. Ступайте все отдыхать. На кухнях вас ждёт походная еда, отправляйтесь в души, кушайте и ложитесь спать. Вы, Бронский и Игоро, идите за мной.

Только теперь, когда две рослые фигуры отделились от остальных, я узнал своих друзей. Все вместе мы прошли до того дома, где дежурил ночь Ольденкотт. Всё у него было в порядке, младшие дети спали или играли в придуманные им для них игры. Сам он был бодр, успевал за всем наблюдать и всё организовать, как считал наиболее целесообразным. Все порученные ему мужчины и старшие дети готовили по его указаниям перевязочные материалы, мази и примочки, запасов которых могло не хватить в оазисе для этого экстренного случая.

Не было сомнений, что Ольденкотт не только сумел избежать общей паники, но и создал атмосферу полной трудоспособности в порученном ему деле. Я сразу почувствовал полное доверие и любовь, которые он утвердил в эту ночь вокруг себя. Слава, немало помогший ему в этом, еле держался на ногах, хотя и бодрился. Иллофиллион велел ему и Ольденкотту, как и всем в доме, немедленно лечь спать, оставив только нескольких дежурных. Иллофиллион объяснил всем, что еду им принесут прямо сюда и что выходить из дома без специальной одежды пока нельзя, так как можно повредить зрение. Надо выждать несколько часов, пока буря не утихнет. Здесь мы оставили Бронского и Игоро, поручив их заботам туземцев.

Покинув Ольденкотта, мы пошли в дом, порученный Наталии. Здесь, уже подходя к дверям, мы были удивлены шумом. Обстановка в двухэтажном доме походила на бурно проходящую большую перемену в мужской гимназии, когда классные наставники отвлеклись каким-то делом и предоставили учеников самим себе. Иллофиллион остановился у дверей, прислушался, улыбнулся и тихо сказал: «Выдумщица».

Когда мы вошли в большую комнату нижнего этажа, я невольно остановился от изумления.

– Сними шлем, удивляться будешь дальше, – сказал мне Иллофиллион, смеясь.

Комната представляла из себя в лучшем случае цыганский табор. Всё, что только могло служить как занавески и перегородки, было использовано для постройки шалашей. Кровати были опрокинуты набок, заменяя стены, тюфяки лежали на полу, и на них, кто на корточках, а кто лежа друг возле друга, дети и взрослые вместе, разыгрывали сцены путешествующего племени, застигнутого бурей в пустыне. Одни отдавали команды, другие трубили в рожки, третьи изображали собак-ищеек, приносивших спасённых, четвёртые были докторами и медсёстрами, а большая часть перебегала из палатки в палатку, как в оазисы спасения. Увидев нас, и дети, и взрослые с одинаковым энтузиазмом бросились к нам с криком:

– Спасённые, спасённые, готовьте им места!

– Спасители, а не спасённые, – раздался громкий голос Наталии Владимировны. Она вылезла из какой-то клетки, вся увешанная разноцветным тряпьём, долженствовавшим изображать драгоценные украшения вождя племени.

– Замолчите все, вы ведь знаете, что по закону нашего племени, создавшегося в эту ночь, всё племя молчит, когда говорит вождь. Кланяйтесь вашему спасителю, благодарите его за избавление от смерти в эту ночь и спойте ему песнь прославления, которой я вас научила.

Дети и взрослые мгновенно выстроились и запели радостную песнь величания. Откуда взяла Наталия Владимировна этот гимн великому вождю, я не знаю. Но он сейчас прозвучал такой неожиданной мощью и красотой, что рассказал нам всё, что делала эта необычайная женщина в не менее необычайную ночь.

Видя, как при первых же порывах бури паника начинает проникать в сердца её подопечных, Наталия Владимировна перевела их внимание и любовь на тех несчастных, которые были застигнуты бурей в пустыне. Она влила мощную энергию сострадания во всё своё окружение, затеяла с ними интересную игру в племя, посланное Богом спасать блуждающих по пустыне, ввела закон беспрекословного повиновения вождю и всецело увлекла их внимание за собой. Каждым особенно сильным раскатом грома и ударом ветра она пользовалась, чтобы усилить чувства сострадания и героизма в своём окружении. Силой своей громадной воли она уводила людей от страха, применяя свои гипнотические способности. В обычной жизни она ими никогда не пользовалась для влияния на людей. Но в эту ночь – сама стихия – она употребила их ради освобождения людей, порученных ей, от страха и мыслей о себе.

Окончив песнь, все присутствующие поклонились ей и вместе с ней Иллофиллиону. Только теперь люди, проведшие с ней ночь, начали отдавать себе отчёт в своём поведении и в том, что буря миновала, что жизнь их в безопасности и судьба им улыбается.

– Спасибо за прелестную песню. Буря закончилась, друзья, – сказал Иллофиллион. – Если бы в эту ночь и нашлось среди вас такое сердце, которое не возмужало, то всё равно песня, которую вы выучили, осталась бы для него воспоминанием о женщине, которая не только своим примером вывела вас из страха, но и на опыте показала, как мысль о ближних и их страданиях помогает забыть себя, страх и тоску и уверенно действовать при самых грозных обстоятельствах. Вы убедились, что сила сердца изменяет окружающие обстоятельства, а не обстоятельства подавляют дух. Поблагодарите вашу гостью-вождя, так самоотверженно служившую вам в эту ночь, и помните: если в вашей жизни встретится нечто страшное, надо думать о помощи другим, действовать и искать труда на общее благо, а не спасения только для себя.

Иллофиллион простился со всеми, сказав Наталии Владимировне, что ей надо надеть тёплое платье, принесённое ей посыльным, и идти в свою комнату отдыхать, там же будет ждать её еда. Посыльным же оказался тот самый юноша, которому мать Анна поручила проводить меня к воротам и который с такой силой тащил меня к ним.

Выйдя из дома, мы с Иллофиллионом пошли в своё жилище на островке. Здесь нас ждало известие, что у Грегора и Василиона всё сошло относительно благополучно. Слуга подал нам горячее какао и сухарики. Иллофиллион велел мне поесть и отправил меня спать в его комнате на диване. Не успел я положить голову на подушку, как всё для меня куда-то провалилось.

Глава 9 Иллофиллион на заводе в роли рабочего. Первый обед в оазисе после бури. Владыки оазиса

Проснулся я точно от какого-то толчка, так же внезапно и сразу, как и заснул. Под впечатлением необычайно яркого сна в первые мгновения я никак не мог взять в толк, где я и что со мной на самом деле происходит.

Снилось мне, что я вместе с Иллофиллионом и Яссой нахожусь в Общине Раданды и мы дежурим у ворот. Вокруг нас ревёт и бесится буря, но мы стойко работаем и то и дело открываем ворота и впускаем, вводим и вносим с помощью братьев и самого Раданды несчастных полуживых людей и животных, пострадавших от бури.

Сон был до того реален и впечатления от бури так властно засели во всём моём существе, что прошло немало времени, пока я окончательно осознал, что я не у Раданды, что Ясса спит в соседней комнате, что я в оазисе матери Анны и что Иллофиллион… Вот где же Иллофиллион? Он должен ведь быть здесь, со мной. Но комната была пуста, никаких следов того, что Иллофиллион здесь спал, не было. Вскочив со своего дивана, я уже хотел бежать в душ, как заметил на столе записку:

«Не медли, приводи себя в полный порядок. Сторож принесёт тебе завтрак и скажет, где меня найти. Дел много, помни, что я тебе говорил, что каждый сильный на учёте. Помни об этом и не рассеивайся».

Я спешил, как только мог. Старик сторож принёс мне еду и сказал, что Иллофиллион на заводе и чтобы я шёл туда сейчас же. Нечего и говорить, как я торопился выполнить это приказание.

Выйдя из дома на островок, я увидел, что наметённые горы песка на дорожках уже аккуратно убраны, но цветочные клумбы ещё в жалком виде. Сторож растолковал мне дорогу на завод. Я шёл через тихие фруктовый и пальмовый сады. Даже если бы я и не видел их раньше такими густыми и прелестными, то всё же был бы поражён произошедшим разорением и печальными остатками леса. Уцелела только половина деревьев, и именно те, которые были закрыты чехлами и пригнуты к земле канатами. Сейчас здесь работало много людей, внимательно осматривавших вырванные с корнем и сломанные деревья. Некоторые из деревьев люди сажали обратно в удобренную заново землю, иные спиливали и уносили прочь, тут же засаживая пустые места новыми деревьями.

Несколько рослых людей пытались поднять грандиозную пальму, всю в созревающих плодах, но не могли справиться с тяжёлым деревом. Я поспешил им на помощь, и здесь я мог без осторожности применить мою голиафову силу. Через несколько минут общими усилиями дерево было поднято и сидело в своей обновлённой и удобренной яме. Люди, трудившиеся над деревом, очень меня благодарили за помощь, удивляясь моей необычайной силе и ловкости. Они застенчиво попросили меня помочь им поднять ещё одну не менее громадную и тяжёлую пальму. Я был в восторге от того, что мог оказать помощь, и не в меньшей радости, что впервые был признан умелым. Но новое дерево задержало меня довольно надолго, так как пальму надо было ещё раскутать от её чехлов и канатов, обновить для неё яму, и всё это вместе заняло не менее часа. Я ни на минуту не забывал о своей главной цели: найти скорее Иллофиллиона. Но в это утро всё было против меня, всё меня задерживало.

Не успел я, напутствуемый тысячами благодарностей и благословений садовников, выйти на площадку для игр, как услышал у красивого сарая для хранения игральных принадлежностей жалобные стоны и причитания старенького сторожа. Оказывается, он хотел открыть ворота сарая, загнанные ветром глубоко внутрь, не рассчитал своих сил, упал, опрокинутый воротами, и сломал себе ногу. Пришлось отнести беднягу в больницу, что было тоже не очень близко.

Боясь причинить боль его сломанной ноге, я нёс его на руках, как малого ребёнка, что его крайне смущало. По дороге мне встречались люди, предлагавшие взять мою тяжёлую ношу, но я помнил, что у всех дел по горло, помнил и наставление Иллофиллиона: «Не бойся тяжёлой ноши». Пока я донёс бедненького сторожа до больницы и сдал его сёстрам, времени прошло немало. Определить, который теперь час, я совершенно не мог. Солнца не было видно, царил какой-то серый свет, о котором можно было сказать, что он и предрассветный, и с одинаковым правдоподобием он мог сойти за преддверие вечера, так внезапно здесь всегда наступающего. Зная дорогу на завод только так, как мне рассказал о ней сторож на островке, я теперь, проблуждав по оазису, никак не мог разыскать нужный путь. К счастью, мне помогли юноши и девушки, которые расчищали дорожки и увозили с них горы песка. У них я расспрашивал о дороге на завод и наконец добрался туда.

Ещё не доходя до целого ряда больших зданий, я услышал стук молотков, громкие голоса, лязг пилы и громыхание каких-то тяжёлых предметов. Войдя на широкую площадку перед самыми зданиями, я был задержан целой вереницей верблюдов, тащивших огромные двухколёсные телеги с песком и ещё с чем-то блестящим, что я принял за железные опилки, но что на самом деле оказалось стеклянным порошком.

У самого большого здания суетилось много всякого народа. Каждый был занят своим делом, никто не обращал на меня внимания, и я не знал, у кого спросить об Иллофиллионе. Случайно я поднял глаза вверх и увидел Грегора, стоявшего высоко на узкой деревянной лестнице, у широкого окна второго этажа. Он отдавал команду кому-то, стоявшему в глубине комнаты, держа в руках какие-то инструменты. Боясь помешать его работе, я его не окликнул, а прошёл в широкие ворота завода, думая оттуда пробраться к нему наверх. Меня остановила женщина, предупреждая, что во время бури произошли большие повреждения в стенах и крыше завода, что сейчас наверх поднимают новые панели для заделки брешей и проходить небезопасно. На мой вопрос об Иллофиллионе она улыбнулась и, выведя меня вновь наружу, подвела к такой же узкой лесенке, на какой я видел Грегора, ведшей к верхнему балкону. Женщина объяснила мне, что по этой лесенке, через балкон, я попаду в зал, где работает Иллофиллион.

То, что женщина называла балконом, было на самом деле довольно широкой галереей, опоясывавшей всё здание с этой стороны. И лесенка, по которой я поднимался, принятая мною за деревянную, оказалась стеклянной. Я влезал по ней вверх, несколько сомневаясь, выдержит ли она мой голиафов вес, так как она имела вид изящной детали украшения, а не предмета для подъёма таких тяжёлых тел, как моё.

Как бы то ни было, сомнениям моим суждено было кончиться очень скоро, потому что я благополучно достиг галереи. Не успел я на неё взобраться, как сразу ощутил прохладу по сравнению с жарой внизу и услышал голос Иллофиллиона.

– Ты бы, Лёвушка, ещё дольше собирался, – смеялся он, видя, как я опешил, что не могу отыскать его среди хаоса нагромождённых кучами стеклянных кирпичей самых разнообразных размеров. – Сюда, сюда, там ты или сам провалишься, или провалишь ещё не закрепленные кирпичи в полу и стене, – кричал мне Иллофиллион. И я наконец увидел узкий проход, в конце которого он стоял в одежде туземца, распоряжаясь и лично помогая нескольким рабочим в такой же одежде укладывать кирпичи в зияющие бреши пола и стены. – Одевайся скорее, вот одежда. Мне нужны точный и верный глаз и очень сильные руки, – продолжал он, снова смеясь, видя, как я превратился буквально в «Лёвушку – лови ворон».

Боже мой, до чего же Иллофиллион был прекрасен! Если в первые дни знакомства я хотел возложить на его голову венок из цветов и видел в нём греческого бога, то сейчас моя душа просто наполнилась благоговением и восторгом. Я легко мог себе представить Иллофиллиона спасавшим людей во всяких обстоятельствах, с риском для своей собственной жизни, вплоть до чудесного спасения в ночь бури гибнущего каравана. Но Иллофиллион в одежде туземного рабочего, ворочающий камни, полунагой, измазанный глиной или каким-то серым порошком… и всё же он был прекраснее всего, что можно было вообразить себе на земле.

Мигом переменив свою одежду на короткие панталоны и блузу, я занял указанное мне рабочее место и, под команды Иллофиллиона, с одной стороны, и Грегора – с другой, помогал рабочим аккуратно и точно укладывать стеклянные кирпичи.

Много времени прошло в напряжённой работе, но зато бреши в стене были заделаны полностью, а в полу оставались ещё большие дыры. От кирпичного хаоса не осталось и следа, когда раздался звук рожка и Иллофиллион приказал всем окончить работу и отправляться приводить себя в порядок, готовясь к обеду. Весело шла работа, ещё веселее все понеслись в душ. К нам пришёл Грегор, откуда-то с крыши слез Василион, и все мы вместе закончили кое-какие мелкие и несложные штрихи в работе.

Иллофиллион, никогда и ничего не упускавший из вида, задержался несколько, чтобы указать Грегору на какие-то важные детали ремонта пола, чем я воспользовался и сбегал в замеченный мною внизу душ. Мигом приведя себя в порядок, я возвратился наверх, отыскал одежду Иллофиллиона и, подавая её ему, сказал:

– Яссы нет, Учитель, разреши мне напомнить, что пора переодеваться, прозвучал второй сигнал рожка.

Иллофиллион весело смеялся и уверял, что никак не ожидал, чтобы оазис матери Анны привёл меня в такую дисциплину. Грегор и Василион проводили Иллофиллиона в свою ванную комнату, находившуюся тут же, возле мастерской. Через самое короткое время мы уже шагали по саду и с третьим сигналом рожка вошли в столовую. Здесь не только не было уже никаких следов пребывания раненых, но всё так блестело и сверкало, точно было заново вымыто и покрыто блестящим лаком. Мать Анна показалась мне и моложе, и ещё обаятельнее в своей сияющей вуали и чудесном белом платье. Пригласив нас за свой стол и указав всем нашим друзьям их прежние места за соседними столами, мать Анна заняла своё обычное место, приказала подавать кушанья и обратилась к Иллофиллиону:

– В твоём присутствии, Учитель, всё идёт чудодейственно. Никто даже из тяжелоизувеченных не умер. И даже мать с двумя детьми, которых откопала собака в песке пустыни, как и сама собака, живы, хотя никто из нас не надеялся спасти их. Только данное тобою лекарство спасло и мать, и детей, и животное. Кроме того, наиболее ценные деревья и оранжереи, укрытые по указанному тобою способу, уцелели. Нам не грозит голод. Спасибо тебе.

– Голод вам не грозит, мать Анна. И главное, я получил сведения о том, что караван с зерном и мукой, а также с новыми удобрениями, которые дадут возможность использовать орошённый вами участок пустыни для выращивания пшеницы, благополучно достиг Общины Раданды, – ответил Иллофиллион. – Али посылает твоему оазису и новую породу ослов, чрезвычайно выносливых, и машины, вроде нескольких соединённых плугов, которые глубоко вспашут пустыню. Караван, услышав колокола-набаты Раданды, поспешил к его Общине и не понёс никакого урона ни в людях, ни в животных, хотя и пережил тяжёлый час бури в пустыне. Едет к тебе и агроном, оказавшийся мужественным и отважным человеком. Благодаря ему, его личной помощи весь груз на бесновавшихся животных уцелел.

Я был потрясён. Ведь во время моего сна я живо, ясно видел белого человека, на вид ирландца, сидевшего на шее огромного верблюда, бесновавшегося, ревевшего, нёсшего вьюки и извергавшего пену изо рта. Белый человек гладил шею животного, стараясь передать ему своё спокойствие. Во сне я сам бросился ему на помощь и ввёл в ворота верблюда, уже ничего не соображавшего и не видевшего вход. Что же это такое? Иллофиллиону снился точно тот же сон?

Иллофиллион посмотрел на меня, улыбнулся, сверкнул юмористическими искорками своих глаз.

– В духовной мощи человека – все «чудеса», Лёвушка, и все сны сбываются тогда, когда мощь духа и сердца равны. Признать часть науки и при этом отрицать её выводы может только невежда. Если человек пошёл по дороге знания, он не должен поддаваться суеверию или останавливаться на полпути только потому, что ему кажется «невероятным» то или иное из действий или событий, им наблюдаемых. Как сон Яссы, когда ты видишь спящим его тело и не видишь его трудящегося сознания, так и твой сон, когда ты не видишь своего физического тела, но помнишь работу сознания, – не зная, что и как делало тело, спало ли оно или было дано тебе в новой, ещё пока непонятной тебе форме, – это всё только маленькие этапы к великому знанию.

Есть разные пути. Одним сначала объясняют, точно указывают и тогда они действуют. Другим ничего не объясняют, как действовать. Они духовно готовы. Просто высшее их сознание не спускается на физическую сферу их жизни, и потому они не сохраняют в своей памяти работу своего сознания на высших мирах. Выведи сам следствия из всего, что я тебе сказал, вспомни точно свой «сон» и отчего ты проснулся – и ты не будешь нуждаться в моём подробном объяснении. Не один раз ты уже видел помощь, невидимую для других. Тебе стоит припомнить ночь бури на Чёрном море, образ Флорентийца, которого видел ты, но не видел капитан. И по всей вероятности, многое из пережитого и виденного тобою раньше ты теперь поймёшь и воспримешь по-другому. Но сейчас кушай. Учи урок полного внешнего самообладания, хотя бы внутри бушевала буря.

Ответ моего дорогого друга и Учителя действительно поднял в моём сознании целую бурю недоумения и острых вопросов. Я почувствовал крайнюю необходимость получить ответ на них немедленно, с одной стороны, но тут же, сразу, как бы молниеносно сообразил, что должен пройти урок полного самообладания – с другой. Оба мои противоположные чувства – немедленно привести всё в ясность, но ждать, пока для этого настанет время, – утонули в совершенно новом чувстве счастья: я понял, что мой сон был не