Грани доверия E-Book

Василий Серпов

• Herausgeber: XSPO
• Kategorie: Abenteuer, Thriller, Horror
• Sprache: Russisch

Seitenzahl: 1654

Veröffentlichungsjahr: 2026

Beschreibung

Выпускной бал в селе Зазимье должен был стать началом новой жизни для Павла и Нади, но обернулся кровавой драмой. Первая любовь и чистые мечты рушатся в одночасье, когда в дело вмешиваются подлость и насилие. Один взмах топора превращает вчерашнего школьника в убийцу, а его невесту — в жертву, потерявшую желание жить. Пока Павел скрывается в лесных чащах, а молодого агронома Валерия обвиняют в соучастии, героям предстоит узнать, как тонка грань между правдой и ложью и как дорого стоит ошибка в мире, где судьба дает всего один билет на «карусель жизни».

Leseprobe

ВАСИЛИЙ СЕРПОВ

ГРАНИ ДОВЕРИЯ

МОСКВА 2026

«ИЗДАТЕЛЬСТВО ЭКСПО»

УДК: 821.161.1-31ББК: 84(2Рос=Рус)6-44С32

Василий Серпов«Грани доверия» / Серпов В. – Москва: XSPO, 2026.

Аннотация: Выпускной бал в селе Зазимье должен был стать началом новой жизни для Павла и Нади, но обернулся кровавой драмой. Первая любовь и чистые мечты рушатся в одночасье, когда в дело вмешиваются подлость и насилие. Один взмах топора превращает вчерашнего школьника в убийцу, а его невесту — в жертву, потерявшую желание жить. Пока Павел скрывается в лесных чащах, а молодого агронома Валерия обвиняют в соучастии, героям предстоит узнать, как тонка грань между правдой и ложью и как дорого стоит ошибка в мире, где судьба дает всего один билет на «карусель жизни».

© Василий Серпов, 2026

© ООО «Издательство Экспо», 2026

© XSPO, 2026

Эпиграф к книге:

«На карусель жизни судьба

каждому продаёт всего по

одному билету, так что

наслаждайтесь поездкой".

Патрик Тейлор

Автор:

Василий Серпов

ГРАНИ ДОВЕРИЯ

ОТ АВТОРА

История эта отражает основные тенденции и неизбежные веяния своего времени. Но тема её вечна и непреходяща, а стержнем сюжета являются отношения между влюблёнными, где всегда присутствуют страсть, душевные терзания и нежность.

Кто-то, из прочитавших предлагаемое повествование, охарактеризует его трагедией, другие мелодрамой. В сущности же, в нём всё вперемежку. Ведь известно: "гуманный" двадцатый век, порождением которого является автор, в умах и сердцах всего человечества оставил по себе неизгладимую память не только полную крупномасштабных войн и не менее кровопролитных вооружённых пограничных конфликтов. При скрупулёзном подсчёте за это столетие едва ли наберётся один год, когда бы на земном шаре молчали пушки. Но жизнь и в то время продолжалась во всех её проявлениях. И не в последнюю очередь в любви: с её надеждами, болью и счастьем.

К сведению взявшему в руки данную книгу: в существующих географических указаниях, действуют вымышленные герои произведения. Так же и описываемые события, совершающиеся в беспокойные дни той эпохи, к которой принадлежат они, плод воображения автора. Всякое совпадение имён и происшествий описываемого времени случайны.

Следует обратить внимание и учесть, что главные герои романа носят различные имена, по необходимости своего нелегального существования в той среде куда забросила их судьба.

КНИГА 1

ГЛАВА 1

Этот день почему-то с самого начала Павлу казался праздничным. Предчувствие чего-то тревожно-благостного разбудило его как никогда рано. Ещё заспанными глазами он увидел свою комнату залитую лучезарным нежным светом. Маленькая, кроме кровати вмещающая только письменный стол со стулом, где он готовил уроки, оклеенная цветастыми обоями, она и всегда выглядела нарядной и уютной. Но сейчас она предстала перед его взором необыкновенно преображённой: ласковое сияние окрасило стены и мебель в радующий розовый цвет. Он долго не мог понять, что произошло. Но когда встал и открыл окно, то увидел, – восходит солнце.

Со среды погода стояла ненастная. Надоедливый дождь периодически сменялся холодным порывистым ветром и снова затем монотонно моросил, поливая и без того раскисшую землю. Кругом было серо и пасмурно. А теперь сияло чистое прозрачное небо. Зубцы горбящегося на возвышенном горизонте леса трепетали в лучах поднимавшегося над ним пурпурного светила. Он глубоко с наслаждением вдохнул пропитанный утренними ароматами воздух, не одеваясь, выбежал во двор. На душе легко и беззаботно. Звуки зачинающегося дня бодрят и побуждают к движению. Он прошёл на свою «спортплощадку» – свободное от каких-либо огородных посадок место, и по-быстрому стал делать обязательную для него утреннюю разминку.

Сегодня в школе, в самом большом классе, спортивном, который в торжественных случаях всегда именовался актовым залом, состоится выпускной бал. К этому торжеству с волнением готовилась, и не только учащаяся, молодёжь села. У дома местного «цирюльника» дяди Бори с утра до вечера колготилась кудлатая пацанва. Из-под ножниц бесхитростного брадобрея весело летели по ветру клочья их непокорных "шевелюр". А более практичные парни, которые на долгожданный вечер имели определённые планы, отправлялись за двадцать вёрст, в районный посёлок, где в парикмахерской мастера ножниц и расчёсок творили с их лохмами настоящие чудеса, после чего они возвращались домой непохожими сами на себя молодцами. Дома мамы откуда-то извлекали ненадёванные рубахи и штаны, на которых в первый раз отутюживались лезвиеподобные стрелки. Истоптанные башмаки начищались до зеркального блеска. Не менее взволнованные родительницы любовались своими птенчиками, незаметно оперившимися на их глазах. Вытирая кончиками косынок невольно увлажнившиеся глаза, вспоминали пролетевшие собственные годы ученичества. Вся деревня жила этим, ежегодным, традиционным событием.

Новое поколение вступало в жизнь.

У Павла всё уже давно готово. Вычищенные и безупречно выглаженные брюки и рубашка висят на спинках кровати и стула. Солнечные зайчики от глянцевых носков туфель терпеливо сидят на стене комнаты. Сам он в приподнятом настроении стойко ждёт часа, – облачиться во всё это и бежать к Наде, однокашнице, которую уверенно считает своей. Ещё первоклашками они вместе бегали на уроки и с уроков, и только прошлой осенью обратил он на неё внимание, и понял, что она ему не безразлична. До этого её как бы и не существовало, она ничем не выделялась среди деревенских сверстниц.

Счастливое его прозрение случилось в начале учебного года. Заметно повзрослевшие за лето десятиклассники на привычно торжественной линейке, посвящённой первому звонку, держались обособленной группой и, на фоне галдящей мелюзги, выглядели солидно, с пониманием ответственности момента – это был их последний первый звонок. Мужественно выстояв всем им давно известную церемонию с цветами, речами, стихами и песнями, они дружной ватагой, перекликаясь и переговариваясь, направились к порядком надоевшим дверям, подзабытой за каникулы, школы. Тут-то всё и произошло.

Прежде чем увидеть девочку, он услышал чей-то удивительный смех. Бархатно журчащий, он невольно привлекал к себе. Он отыскал глазами смеявшуюся, – то была Надя. Конечно, ему с детства был знаком её голос, но сейчас он услышал его по-другому: таким, что хотелось, чтобы он не умолкал, чтобы слушать его и слушать. Обычная деревенская девчушка, шустрая, с туго заплетёнными, болтающимися во все стороны, тонкими косичками, за время каникул совершенно преобразилась. Сейчас это было потрясающее создание с фигурой юной женщины. Карие глаза, русые косы, молочно-белая гладкая кожа и пухлые яркие губы, придавали её лицу необыкновенно чувственное выражение.

– Откуда ты взялась такая, – спросил он её, подойдя к ней вплотную.

– А ты откуда такой нарисовался, – ответила она, смеясь, и смело поглядела ему в глаза. Он не учёл, что и сам за это время достаточно подрос, раздался в плечах – возмужал. Её взгляд лазерным лучом кольнул его в сердце, и какое-то неведомое ранее чувство зашевелилось у него в груди. Оно согревающей волной заливало его сознание так, что он неожиданно не смог и нужного слова произнести. Перед глазами поплыла туманная завеса, через которую неясно виделось улыбающееся очаровательное лицо девушки. Его выручил неожиданно раздавшийся в гулком пространстве коридора, трезвон многострадального медного колокольчика, призывающий занять места за партами. Они вынуждены были разойтись по своим классам, но ему показалось, что и Надя была не прочь поговорить с ним ещё, но впервые минуты учебного года дисциплину нарушать непринято.

Он уже закончил физзарядку и умывался под висевшим на яблоневом суку рукомойником, когда скрипнула калитка, во двор вошёл Василий, известный в округе ловелас и гуляка. Высокий, стройный, подтянутый он сводил с ума многих красавиц окрестных деревень и не одной уже разбил не только сердца, но и судьбы. Всё ему было нипочём. Уж сколько раз ревнивые мужики «делали ему тёмную», изрядно мяли бока и ломали рёбра! Оклемавшись, он вновь, высоко подняв голову, с улыбкой шёл по жизни, выискивая новую жертву. Некое криминальное прошлое (три года он отбарабанил, как он выражался «у хозяина» – отсидел в тюрьме) покрывало его флёром таинственности и героизма. К тому же в колхозе он считался отличным шофёром и по всему перечисленному был кумиром всей сельской детворы. Дом Василия находился рядом и Павел часто бывал у него, возился с его машиной, когда та находилась в ремонте. Василий разрешал ему залезать в кабину грузовика, а иногда позволял и порулить где-нибудь в поле. Так и вырос он рядом с ним, превратившись из малолетнего добровольного помощника в приятеля, владеющего навыками вождения автомобилем. И не раз ему приходилось самостоятельно «транспортировать» соседа «забурившего», бывало, до состояния, исключающего нахождение за баранкой. Василию стукнуло уже за тридцать, но по спортивной его выправке и моложавому виду его можно принять за юношу. Его долго не было видно, пропадал где-то в разъездах, и вдруг,– явился не запылился!

– Здоров был, сосед, – как всегда ёрничая, поздоровался гость.

– И ты будь здоров, дядь Вась, – ответил Павел.

— Василий, раздался из окна кухни голос матери Павла. — Не отвлекай человека. Сегдня ему не до тебя.

— Да знаю я про его горячую заботу, — отмахнулся Василий. — К Надьке, верно, мылишься, вон сверкаешь, как пасхальное яйцо. Деваха, что надо! Смотри, не проворонь. Чую, Студент там клин вбивает.

Студентом звали молодого агронома, недавно прибывшего в колхоз по распределению. С ним у Павла как-то раз была стычка, едва не переросшая в драку.

Городской парень, симпатичный, образованный, общительный; свежеиспечённый специалист по сельскому хозяйству всеми своими душевными качествами располагал к себе молодёжь. Выше среднего роста, широкоплеч и статен, внешним видом выгодно выделялся среди местных парней. Выпуклый, с наследственными залысинами, его лоб обрамляли тёмные короткие кудри; правильный нос осёдлан очками в модной оправе. Всегда с иголочки одет, за что вездесущие деревенские мальчишки звали его стилягой, он легко заводил знакомство с девушками, и пользовался у них успехом. Сколько раз видел Павел, как, преградив Наде путь, он долго и настойчиво доказывал ей что-то, но не придавал этому никакого значения. Они любили друг друга, и Павел безгранично ей верил.

Однажды, неизвестно по какому графику, в село прибыла долгожданная кинопередвижка. «Хлеба и зрелищ!» – со времён Ювенала до наших дней не теряющий своей злободневности народный клич. Изголодавшиеся без «духовной пищи» колхозники валом повалили на изредка доступную им невидаль. Но у оператора на этот счёт были свои виды, которые он неукоснительно осуществлял в каждый свой приезд. Во всеуслышание объявив, что кина не будет! движок сломался, он с чувством вины за доставленное, заждавшимся зрителям разочарование, уходил в трёхдневный загул в обществе гостеприимной вдовушки, живущей в соседнем селе. Погода в этот вечер выдалась пасмурной. Подходил к своему завершению февраль. Тяжёлые серые тучи ползли почти по-над землёй. Сырой холодный ветер бросал в лицо хлопья мокрого снега. Забирался за воротник. Неприветная оттепель – таков обычай зимы.

Сельчане в годах, ворча и матюгаясь, потянулись по домам. Молодёжь расходиться не спешила – редкий случай, когда собираются вот такой компанией. Поступило предложение: раз уж все здесь, – устроить танцевальный вечер. Толпа с ликованием ввалилась в клуб. Дружно расставили, приготовленные для кинозрителей, скамьи вдоль промёрзших стен, освободив площадь пола для танцев; местный музыкант Миша залихватски развернул меха неразлучной тальянки, и, в тускло освещённом зале, грянула весёлая «Елецкая». Разгорячённые девушки, что побойчее, выплясывали друг перед дружкой, успевая попеременно исполнить какую-нибудь заковыристую частушку, вызываемую общий смех окружающих. Плясовая мелодия сменилась танцевальной, и пары закружились под звуки задушевной «Светит месяц». Маэстро уже настроил духовой инструмент на любимую всеми «Польку», как в круг вошёл Студент. В руках у него был магнитофон – громоздкий ящик с двумя пластмассовыми катушками под прозрачной крышкой.

Воцарилась тишина – ничего подобного от него не ожидали. Парня, как городского и молодого специалиста, считали обузой в хозяйстве. Он появился здесь в конце октября, когда поля уже укутались в тёплые снежные одеяла и погрузились в сладкий сон. Ему оставалось только уныло разбирать, оставленный предшественником, завал деловых бумаг на столе, приводить их в порядок и выслушивать обидные издёвки колхозников. «Был бы дождик, был бы гром и не нужен агроном» – во след ему посмеивались хитроватые хлеборобы. Все полагали, что он озлобится, и будет вести себя вызывающе. И вдруг…

Нельзя сказать, что магнитофон был в диковинку. Все знали, видели, и слышали новомодную «шарманку». Но в то время вещь эта была редкая и дорогая,– и не только на селе. И то, что Студент предоставил её для увеселения «враждебной» ему публики, значило много. Он набирал очки.

Студент развернул свой музыкальный аппарат, перемотал одному ему известное число оборотов ленты, и в приумолкшем помещении загремели бурные раскаты джаза – рок-н-ролл являл себя миру. Большинство из присутствующих в зале было ошарашено бешеным темпом звуков. Некоторые, поддавшись воле ритма, с удовольствием делали хаотические движения, так как им иногда доводилось слышать джаз по радио, но они не представляли, для чего он предназначен. Студент сделал несколько телодвижений характерных для танца под такой такт. Но, вызвав дружный смех, выключил машинку, переменил катушки, и, поколдовав над ними ещё какое-то время, объявил:

– Сейчас будет танго. Если кто не умеет, я покажу. Это очень просто. Нужно только слушать музыку и подчиняться компаньону, – из магнитофона полились чарующие звуки заморской мелодии. – Кто хочет научиться танцевать танго?

- Нам в сапогах и валенках только танго и танцевать, нашлась одна бойкая молодуха. — Ты что, смеёшься над нами, Студент?

– Всё нормально, Шура. Видишь, я тоже в тёплых унтах. Но только желательно снять пальто и шубы. В помещении сейчас терпимо, – и в самом деле от дыхания толпы и пляски в клубе стало тепло. Хотелось раздеться и без его предложения.

Между тем Студент направлялся в сторону Павла с Надей, которые стояли, приникнув друг к другу. Сначала Павлу подумалось, что он ищет себе свободную девушку, но Студент двигался целенаправленно – прямо к ним.

– Пойдём, Надя, я научу тебя танцевать танго, – не обращая внимания на Павла, он взял её за руку и потянул за собой.

– Никуда она не пойдёт, – вспылил Павел и кулаком отбил его руку.

– Что, разве он тебе хозяин? – подначил Студент.

— Паша, я хочу научиться танцевать. Ну, не сердись. Хорошо? — и Павлу ничего не оставалось, как отпустить её.

Студент подвёл девушку к скамье, помог снять пальто, одной рукой он обхватил её талию и вывел на середину клуба. Продолжая обнимать Надю, он положил её левую руку себе на плечо, а правую взял своей левой. Уловив волну мелодии, он сделал круговое движение, увлекая за собой девочку. Движимая силой ведущего и магией музыки, Надя поплыла, полетела, лёгкая как птица, почти паря над полом. Она была грациозна и необыкновенно привлекательна в это время. Павел невольно залюбовался ею, забыл о недавней обиде.

На глазах у всех, удивив неожиданностью, образовалась слаженная, приятная очевидцам пара танцовщиков. На первых па Надя сбивалась, наступала на ноги кавалеру, но потом выровнялась, и перед зрителями явился страстный аргентинский танец, в том виде, в каком его понимал Студент. Она была ниже партнёра и потому вынужденно всем своим гибким станом тянулась к нему. Он крепко прижимал её к себе, и девушка нежно подчинялась всякому его требовательному жесту. Забыв обо всём на свете, Надя жила в волшебном мире гармонии. Павел смотрел на неё, и ему казалось, что это его она горячо обнимает, и к нему льнёт всем телом. В его воображении промелькнули минуты их первого сближения.

Сразу после уроков Павел подошёл к Наде.

– Можно сегодня я провожу тебя до дома?

– Я совсем не боюсь и спокойно дойду одна, – засмеялась она.

— Но ты живёшь на самом краю деревни, и одной туда идти, наверно, скучно, — настаивал Павел. – Вдвоём и время летит быстрее.

– Вежливый ухажёр скрасит моё одиночество?

Между тем они уже шли по дороге, ведущей к её дому. Разговаривая на разные темы, они не заметили, как узнали друг о друге всё, выяснили, что им интересно вдвоём и, что есть о чём поговорить сегодня, но, очнувшись, они увидели, что давно уже стоят у калитки её дома и тётя Даша, мать Нади, пристально за ними наблюдает. Надя вся вспыхнула, и убежала в дом.

С этого дня они не разлучались. Каждое утро он приходил к её калитке, чтоб на пару идти с ней в школу. Все перемены они проводили вместе, и после уроков он сопровождал её до дома. Такое единение не осталось незамеченным, в школе их стали звать неразлучниками. Они не скрывали своей дружбы, потому что отношения их были чисты и безгрешны. Только после случая, когда одна девочка из параллельного класса оказалась беременной, и на них стали смотреть с загадочными улыбками, они не смогли больше сдерживать себя, и стали жарко целоваться, и не более того. Первая любовь сжигала их обоих. Павел никогда не влюблялся раньше, и не подозревал о том, что подобные сильные чувства могут быть вызваны не к незнакомке, встреченной нечаянно негаданно, а к давно известной девчонке, вдруг поразившей его воображение. После неожиданного обоюдного взрыва страстей он всю ночь ворочался с боку на бок на своей тесной кровати. Его лицо пылало, а глубоко в груди, стоило только ему вспомнить лицо Нади, оживала какая-то новая, незнакомая боль. Он вспоминал её искрящиеся глаза, припухшие алые губы, шелковистую кожу и гибкую талию. Ему хотелось целовать и целовать её, зарыться лицом в её мягкие волосы, коснуться пальцем нежной щеки или изящного подбородка. Мысль о её обнажённом теле и вовсе могла свести его с ума. Горячка, сжигавшая мозг, будила воображение, и оно рисовало самые невероятные картины. Он лежал без сна, мысленно лаская её наливающуюся грудь, и целовал в сладкие влажные губы.. Когда в комнату проник первый утренний свет он, всю ночь не сомкнувший глаз, твёрдо решил, что никогда и никого не будет любить так крепко, как он любит Надю. Он любил её всю: походку, манеру поворачивать голову при разговоре, а также её смех...

Заключительные аккорды танго вывели его из оцепенения. Пара закончила танец и приняла завершающую позу: Студент перегнул Надю в талии на правой своей руке, а левой поддерживал за спину. Затем склонился над ней, изображая поцелуй. В глазах у Павла потемнело. Он видел, что все повернули головы в его сторону, определяя возможную реакцию на поведение подруги. В голову ударила, ослепив его, горячая волна злобы и обиды. Он не помнит, как выскочил на танцплощадку, и, как, подхватив Надю, он с силой толкнул в грудь Студента, тот не ожидал подобного, не устоял на ногах, упал. Вскочив, он принял боксёрскую позу и двинулся на Павла. Но тут местные парни оттеснили его и проводили юную парочку на улицу. Столкновение закончилось относительно мирно. Выходя, Павел услышал крик оскорблённого соперника:

– Мы ещё встретимся с тобой, негодяй!

– Не уходи, я сейчас вернусь, вот и встретимся, – ответил Павел.

– Паша, ну что с тобой? Чего ты натворил? За что ты ударил Валеру? – укоряла его Надя.

– Он же хотел тебя поцеловать, – возмутился Павел. – Может, тебе было бы это приятно? Мне больно, когда кто-то тебя трогает.

– Глупенький, это же всё условно. Так принято, когда танцуют танго. А ты и приревновал. Мне, кроме тебя никого не надо, – она резко повернулась, обняла его, впилась горячими губами в его губы, они замерли в долгом поцелуе.

Проводив Надю, Павел вернулся в клуб. Он не боялся драки ему несколько раз приходилось участвовать как в простых мордобоях, так и в крутых кулачных побоищах. Регулярно занимаясь спортом в школе и физзарядкой дома, в сочетании с круглогодичным закаливанием холодной водой и наследственными данными, он обладал крепкими мускулами и твёрдым характером. Он знал несколько приёмов драчунов на ринге и сейчас, возвращаясь назад, повторял некоторые из них. «Левая нога согнута в колене и выдвинута вперёд, вес тела приходится на правую ногу. Переносишь тяжесть тела на левую ногу – всю силу вкладываешь в удар»...

В клубе никого не было. Только ветер продолжал тоскливо раскачивать одинокую лампочку, подвешенную на столбе у ограды.

– Вчера я подвозил Студента из района, так он всю дорогу только о Надюшке и трепался, – не унимался Василий. – Да какая она хорошая, да какая она красивая.

– И хорошая, и красивая, да только не для него, – мрачно буркнул Павел.

– Не скажи, Пашка. Знаю я баб, всяких видел. Держи ухо востро.

– Да брось ты, дядь Вась, хватит каркать, в конце концов… У нас с Надей всё железно.

– Ты её обломал уже, или как?..

Сначала до Павла не дошло, о чём говорит его друг, но, присмотревшись к нему, понял, и опешил:

– А зачем? Мы скоро поженимся. А до этого, мы договорились, чтобы было всё чисто.

– Дурак ты, право слово. Балбес. Девка соком истекает, сама под кого-нибудь залезет, а он ушами хлопает – осёл.

– Чего ты там чертыхаешься, Василий? – донеслось из окна.

– .Да я всё о жизни, Егоровна, о жизни.

– Хватит о жизни, надо подумать и о животе. Идите поешьте, пока блины горячие.

– Спасибо, сыт я, – и обращаясь к Павлу, добавил.– Следи, чтоб её вечером не подпоили часом. – И, махнув рукой, пошагал к выходу. – Мне ещё в район нужно смотаться, успеть бы к открытию склада.

Проводив его глазами, Павел глубоко задумался. После услышанных тревожных слов, любимые блины, испечённые мамой в это утро специально для него, показались ему невкусными. Вопреки народной поговорке: «аппетит приходит во время еды», тот почему-то не появлялся. Равнодушно пожевав, пропитанное маслом и мёдом, тающее во рту, печёное тесто, Павел отодвинул от себя тарелку с горкой пышущих жаром блинчиков и встал из-за стола. Не слушая говорящих ему вдогонку, слов матери, он вышел во двор, и напролом, через огороды, задами направился к Надиным задворкам. С учащенно бьющимся сердцем, взволнованно дыша, он шёл, раздвигая чащобу дикой поросли за огородами. Потревоженные птахи вспархивали перед самым его носом, чуть не касаясь крыльями лица. Он не замечал ничего и очнулся только у желанного забора. К счастью, Надю он увидел сразу. Она развешивала на верёвках только что выстиранное бельё. Почувствовав его, оглянулась, и счастливая улыбка расцвела на её лице. Она оставила тазик подбежала к нему и, потянувшись, через ограду поцеловала.

– Что случилось, Паша? Ведь до вечера ещё далеко, – горячо шептала она. – Соскучился, милый?

– Надя, я не могу без тебя, – он перескочил через прясло.– Я не могу больше терпеть, я сойду с ума, если мы сейчас же не станем с тобой мужем и женой. – Отвечал он, сжимая её в объятиях, чувствуя упругость её грудей, податливость её живота и льнущего к нему всеми частями, тела.

– Что ты, что ты, Паша! Потерпи ещё немножко. Ты думаешь, мне легко что ли? Я тоже вся горю. Но до свадьбы нужно терпеть. Родители соблюдают старинный обычай с обследованием простыни. А деревенские бабы только и ждут случая, чтоб посудачить на этот счёт.

– Какое нам дело до того, что скажут люди: мы-то будем знать, – это всё наше.

– Паша, мне папа только вчера сказал, что если я не сохраню себя до свадьбы, он меня застрелит. Он посчитает это предательством ему, и убьёт меня, как предателя.

Они стояли, тесно прижавшись, позволяя трогать и гладить себя во всех местах, ещё сильнее распаляя друг друга.

– Надя, куда ты подевалась? Что-то ты долго развешиваешь тряпки,– из дома раздался голос матери.

– Иду, иду! – ответила Надя, с трудом вырываясь из крепких объятий Павла.

– Крепись, милый. – Шепнула она, уходя.

Как слепой, ничего не видя, спотыкаясь и падая, Павел приплёлся домой и, пробравшись в свою комнату, упал в кровать. Он ещё ощущал своим телом жар трепещущей плоти любимой. Его ладонь горела от огня нетронутого, но жаждущего лобка суженой, на котором через тонкую материю платья ощущалась каждая волосинка, покрывающая вожделенный уголок. По его лицу потоком струился пот. Почувствовав, что подушка намокла, он встал, присел к столу и глубоко задумался.

В то время, пока Павел переваривал услышанное, и составлял для себя план действий на время вечеринки, Василий, получив на складе заказанный груз, выезжал в обратный путь. Подъехав к гастроному, всегда в это время открытому, он притормозил, чтобы отовариться, как он говорил, на всякий «пожарный» случай парой-тройкой бутылок «беленькой». У прилавка он встретил учителя по физкультуре из школы их села. Сухопарый, черноглазый мужчина зрелого возраста, с резкими движениями, выражающими род его занятий, осторожно укладывал в объёмный портфель бутылки со спиртным.

– О! Вася! – воскликнул тот. – Каков твой маршрут, водила? Куда рулишь?

– А куда тебе надо, культурист? – так преподавателя звали за глаза все, кроме Василия. Он не стеснялся называть вещи своими именами. Этот псевдоним прилип к бедняге по причине безнадёжного его желания приобрести объёмную мускулатуру своей жидковатой фигуре путём усиленных тайных занятий культуризмом. В деревне, известно, ничто не укроется от досужих глаз. Мужики покатывались со смеху, изображая в лицах его выкрутасы.

– Но он хотя бы не пьёт. Не то, что вы, пьянчуги, – смеясь, защищали его бабы.

– Я вижу, наш спортсмен к выпускному балу готовится основательно,– продолжал Василий. – Для более ярких впечатлений от проводов любимых выпускников? Или выпускниц?–добавил он многозначительно, помолчав.

– И тех, и других, – весело рассмеялся физрук. – Так куда едем, Вася?

– Домой, везу запчасти в колхоз. Судя по тому, чем ты затарился, тебе тоже необходимо быть там. Садись, подвезу.

– Я не один – со мной физичка.

– Тогда женщина садится в кабину, а тебе придётся трястись в кузове.

Выехав из посёлка, они заметили стоящего на обочине агронома, который, завидя знакомый грузовик, выбежал навстречу, и требовательно замахал рукой. Василий дурашливо прибавил скорость и резко затормозил, от чего на грунтовой дороге из-под колёс вырвалась туча пыли, окутав Студента с ног до головы.

– Полезай наверх, начальник, – делая вид, что ничего не произошло, крикнул он. Встал на подножку и начал подсказывать пассажирам, как уложить в кузове в беспорядке накиданные детали для тракторов и комбайнов, чтоб с удобством разместиться им обоим.

Кое-как примостившись, попутчики некоторое время молчали, присматриваясь, друг к другу. Грузовик трясло и кидало на ухабах. Запчасти подпрыгивали, то и дело, угрожая опуститься им на ноги. Когда машина пошла ровнее и отпала необходимость уворачиваться от знакомства с железяками, они расслабились. Услышав характерный звон стеклянной посуды из портфеля спутника, агроном сказал:

– Подобная музыка наводит на мажорный лад.

– Сегодня такой день, что всем будет весело. Приходи, если есть желание поразвлечься.

– Я приглашён на бал как владелец магнитофона. Без танцев на празднике никак нельзя. Мне будет не до развлечений.

– Там будут такие девочки! – культурист глубоко вдохнул, закатывая глаза. – Пальчики оближешь – свеженькие, только-только распустившиеся бутончики. А ты, я слышал, ходок ещё тот. – Он скабрёзно ухмыльнулся.

– А может ещё не распустившиеся? – сказал Студент, вкладывая в это слово особый смысл. – Ведь только школу окончили.

– Они уже давно созрели, и только ждут, чтоб им помогли распуститься, – он опять неприлично рассмеялся. – Уж я-то знаю.

– На уроках физкультуры ты изучил, наверно, прелесть фигур всех девочек в школе?

В ответ физрук только тонко похихикал. Помолчав, сказал:

– Много есть девочек, которые ждут, не дождутся, когда их сорвут, как наливное яблочко, – он назвал несколько фамилий, среди которых были и знакомые собеседнику школьницы. – При умелом подходе можно сговориться с любой.

– Я думаю, Надя не из таких, – закинул удочку Студент.

– Надя особый экземпляр. – В это время грузовик сильно тряхнуло и собеседников подбросило в воздух, вынуждая их умолкнуть. Схватившись за борта, они привстали, чтоб не удариться при неотвратимом падении. Когда движение выровнялось, и собеседники удобно уселись, они заговорили вновь. Смотря на пробегавшие мимо кусты и деревья, и мелькавшие вдалеке избы утопающей в зелени деревушки, физрук мечтательно продолжал:

– О, Надя... Надя излучает флюиды страсти. Она давно готова стать женщиной. Но к ней не подступиться из-за её глупого убеждения в непорочности до свадьбы. Да и пацан к ней прилип намертво. Бают, и ты к ней неровно дышишь.

– Я завожу знакомство только с отцветшими розочками, у которых лепестки уже опали и им нечего просить взамен. Кроме того, у меня дома есть девушка, и она меня ждёт. А у Нади с Пашей настоящая любовь.

– Ну, это детская любовь. При определённых обстоятельствах она будет только смеяться над ней. Ей нужно только помочь сделать первый шаг…

– Не знаю, как у неё всё сложится, но девочка она клёвая.

И вот они уже приехали в деревню, миновали дома околицы, и машина плавно подкатила к Правлению колхоза. Василий выключил мотор. Спрыгнув на землю, физрук сказал агроному:

– Вечером увидимся. Забегай на огонёк, – со значением постучал пальцем по портфелю и пошагал по улице, сгибаясь под тяжестью ноши.

– Скажи, мама, вы с отцом любили друг друга? – спросил Павел, когда та, встревоженная упадочным настроением сына, заглянула в его клетушку.

Удивлённая неожиданным вопросом Пелагея Егоровна в растерянности сразу не нашлась как ему и ответить. Она присела на краешек кровати и в задумчивости стала разглаживать складки своей широкой юбки. Женщина уже шагнула в пору увядания, неся на себе следы нелёгкой жизни; но ещё сохранились на её лице черты былой красоты. В послевоенной житейской тяготе было не до воспоминаний. Отец Павла вернулся с фронта в конце сорок четвёртого по тяжёлому ранению, и скончался в сорок пятом, даже не увидев новорожденного последыша. Остались на её руках двое детишек малых – до прошлых нежностей ли было ей? Но после простодушного вопроса парнишки, она вдруг поняла, – он же влюблён! Сейчас терзается сомнениями: любит – не любит, и ищет в ней поддержки, как перестрадавшей эти чувства в своей молодости.

– Ох, сынок, как давно это было... – сказала она с тихой улыбкой, – да и время тогда было совсем другое. – И, помолчав, продолжала. – А любили ли? Конечно, любили, как же без этого… Да любит тебя Надюша, любит! Не тревожься.

Вышла она от сына внешне спокойная, не показывая вида, что его слова задели её за живое. А пришла в кухню, села у окна и взгрустнула. И предстала перед ней вся её счастливая, но не задавшаяся жизнь…

Пригожей уродилась девица Полина, видна собою и работящая. Не один парень ухлёстывал за ней; заваливали цветами: всю сирень в деревне обломали, да всё напрасно.

– Ох, девка, – по-простецки наставляла её матушка, – не продешеви, не растрать своё богатство попусту. Помни пословицу: блюди одёжу с нову, а честь смолоду.

И строго блюла честь Поля. Недотрогу из себя не разыгрывала, но и вольного обращения с собой никому не позволяла. Могла постоять за себя, дать отпор не в меру прыткому воздыхателю. Поэтому и оценил её самый выгодный жених на деревне, Александр. Хорош собою и трудяга, каких мало. Из достойной семьи был молодец. Войти в неё снохой в тайне мечтала каждая заневестившаяся девушка в деревне. Но Сашка всем сердцем прикипел к Полине. Не раз он подкатывался к ней с предложением руки и сердца, и всегда получал от ворот поворот. Не доверяла ему красавица. Уж слишком многие товарки добивались его. Но он всё равно приходил, даже в доме стал своим человеком.

Однажды родители взяли её с собой на базар: откормили кабанчика и теперь нужно выручить деньги на её же, (а вдруг!) свадьбу.

– Пускай сама и торгует! – изрёк тятька. – С такой мордашкой только покупателей заманивать.

Не ошибся старый. Свинина ли ихняя оказалась лучшей на рынке или и впрямь светлое, улыбчивое лицо продавщицы привлекало людей, но мясо разошлось нарасхват – за ценой не стояли.

Как водится, после счастливого завершения дела удачу нужно «обмыть». Егор Мартыныч это правило свято чтил и никогда не упускал случая по такому поводу заглянуть в стакан. Они с трудом пристроились в битком набитом кабачке (то бишь чайной) за столом в изрядно поддатой компании тятькиного близкого приятеля из соседнего села. Мать с дочкой принялись за обед, а отец, утверждая равноправие в застолье, звонко стукнул бутылкой об столешницу. Её сразу же «раздавили», и полилась обычная мужицкая полупьяная, но хитрющая беседа. Четвертинки и косушки как по волшебству появлялись на столе сами собой. Разговоры от наболевших землеробских вопросов перекинулись на политику.

– Обязательно будет война! – стараясь перекричать всеобщий галдёж, сипел обросший рыжими волосами мужик. – Я этого немчуру во как знаю! Я в шашнадцатом годе там в плену был. У него на нас руки завсегда чешутца.

От духоты, пропитанной запахами еды и водки, Полю замутило. Она задыхалась дымом самосада, сгустившегося в помещении, хоть топоры вешай. С непривычки она чуть сознания не теряла. Мать почуяла её состояние.

– Хватит, отец! – решительно заявила она, – нам далеко ехать, да и дочке уже невмоготу.

Благоверный, досадливо кряхтя, стал выбираться из-за стола.

– Погоди-ка, Мартыныч, – остановил его старый друг, – я вот смотрю и дивлюся. Чо же ты таку красулю прячешь? Нехорошо. Ах, какая невеста расцвела!

– Так кто же её прячет? – повеселел родитель, – вот она, завсегда на людях.

– Погодь, погодь, друже, – приятель даже привскочил, – послушай-ка, что я тебе скажу. У тебя товар первый сорт, а у меня купец, что надо. Потолкуем по душам. А?

— Мама, пойдём отсюда, – взмолилась Поля. Её тошнило, и ей было не до того, о чём идёт речь.

Они вышли на улицу, Полина с наслаждением вдыхала свежий октябрьский воздух. Она прилегла на солому в телеге и закрыла глаза. Тошнота стала отступать. Отца всё не было. Мать собралась уже идти за ним, – как он показался в дверях. Глаза его победно сверкали, клинышек бородёнки воинственно топорщился. Весь его вид говорил, что он находится в полном согласии с самим собой.

– Чево вы там по пьяни удумали, – спросила мать, когда он устроился в повозке.

– Не бабьего ума дело, – гордо ответствовал глава семьи и взял в руки вожжи. Застоявшаяся кобылка тронулась в путь.

Прошла неделя с того дня, когда Поля была на базаре. Стояли солнечные ядрёные дни конца октября. По утрам земля покрывалась серебристыми предзимними заморозками. Все полевые и огородные работы окончены, настала вольготная пора свадеб и праздников. Егор Мартыныч ходил в приподнятом настроении: дождался благостных дней, когда осушить стаканчик не грех, а чуть ли не обязанность.

– Завтра в Богдановке Престольный праздник. Нас пригласили, – торжественно объявил он.

Желание девушки остаться дома неожиданно привело родителя в сильное раздражение. Бывало, в таких случаях он только довольно потирал руки: ещё один учётчик опрокинутых им стаканов ему ни к чему. А тут вдруг осерчал, раскричался: Бога не боишься, не уважение, мол, к людям выказываешь. Пришлось ехать и ей.

В Богдановке Серуха остановилась у большого, крытого тёсом с крашеными наличниками, дома. По ставням летели краснопёрые петухи. Дощатый забор и крыльцо также были выкрашены. По всему видно – справный здесь хозяин.

Из весёлых окон доносились нетрезвые голоса и смех. Праздник уже начался. Встречать их выбежал, к удивлению Полины, назойливый собутыльник тятеньки из чайной на базаре.

– Добро пожаловать, гости дорогие. Мы рады вам, рады, – рассыпался он, – проходите, проходите. Будьте как дома. – Поля заметила, что он смотрит на неё изучающе.

За столом во всю большую комнату, нагруженным всякой снедью, было многолюдно и шумно. При входе Полину ударил в лицо пьяный шум и тошнотворный запах самогона и табачного дыма, такой же, что сразил её в кабаке.

– Меня уже тошнит, – сказала она матери. – Пускай тятька что хочет со мной делает, а за стол я не пойду.

Эту заминку заметил хозяин. На объяснение матушки он обрадовано воскликнул:

– Ничего, ничего, мы не обидимся. Мой сын тоже не любит застолий. Вот и пусть молодёжь пообщаются.

Он открыл дверь в другую комнату и позвал: Виктор, выйди-ка сюда…

Так они с Виктором и познакомились. Высокий, широкоплечий, чернобровый, миловидный парень приглянулся ей. Он не дичился, был приветлив и словоохотлив. Они, как говорится, сразу нашли общий язык. Сначала они сидели в его комнате, перебирали книги, лежавшие на столе, обсуждали прочитанные ими известные тогда романы. А когда пиршество достигло высшего накала, и шум веселья стал пробиваться сквозь стены, они вышли на улицу. Прогуливались по селу, пока Полины родители, изрядно навеселе, не собрались в обратный путь. Виктор, шагая рядом с телегой, проводил её до околицы.

– Какого жениха я тебе нашёл! А! Понравился, а? – приставал к ней отец по дороге.

– Сразу уж и жених? Скажешь тоже, тятя, – смутилась Поля.

– А что? Вы друг другу понравились и всем его родным ты по душе. Вот под новый год и сыграем свадебку.

– Мне и Саша нравится тоже.

– Сашка брандахлыст! У него братья и сёстры. А у Витьки видала, какой дом и он один у родителей. Всё твоё будет, – разошёлся не на шутку Мартыныч.

В деревне ничего не утаишь. На другой вечер к ней пришёл Саша. Как обычно он поскрёбся в её оконце, она и вышла. В воздухе ясно чувствовалось дыхание зимы. Они укрылись от ветра за углом дома, да ещё Саша загородил её собой. Сумерки уже сгустились, но Поля разглядела, что глаза его возбуждённо блестели.

– Поля, я тебя люблю и никому тебя не отдам, – сказал он. По тону его голоса она поняла, что он вроде бы не в себе.

– Ты часом не выпил? – забеспокоилась девушка. – Говоришь что-то не то…

– Когда-нибудь ты видела меня пьяным? – насупился кавалер. – А что о любви заговорил, думал ты сама всё и так понимаешь.

А в воскресенье в клуб, где теперь собиралась освободившаяся от полевых работ молодёжь, заявился Виктор с друзьями. Веселились под задорные мелодии гармошки. Он весь вечер танцевал с Полей и "светит месяц", и "цыганочку с выходом". Было видно, что ей нравится кружиться в его руках. И даже когда гармонист заиграл залихватскую "елецкую" и девушки, что побойчее, стали выплясывать друг перед другом, напевая весёлые, смешные частушки, она не оставила гостя, не подошла к Саше. Несколько раз она ловила на себе угрюмый взгляд Александра, а потом он незаметно ушёл. Полине даже почему-то взгрустнулось. Ей неосознанно хотелось подразнить парня, а когда добилась своего – пожалела об этом.

А события развивались своим чередом. Как-то утром к колодцу, где Поля набирала журавлём воды, пришла с вёдрами Сашина мама, тётя Катя. Поставив порожнюю посуду к ногам, она вперила взор в девушку.

– Скажи, Поля, чем тебе наш Сашка не угодил? – строго спросила она. – Урод что ли? Пьяница что ли? Богатого нашла? Да его батька пропойца горький, и сын будет таким же – яблоко от яблони не далеко падает. А мы своему новый дом будем строить, вон уже и брёвен навезли.

В природе установилось зимнее равновесие. Чистый ослепительно белый снег покрыл землю окончательно и основательно. Саша почему-то давно не приходил к Полине. Обиделся наверно – беспокоилась она. И вот она встретила его на улице и не узнала: всё лицо было в кровоподтёках, подбитые припухшие глаза – только в щёлочках зрачки сверкают.

– Что с тобой, Саша? Бедненький! – испугалась она, – упал что ли?

– Не нравлюсь? – прохрипел тот. – Ничего, до свадьбы заживёт.

Эх! не угадал парень. Свадьба нагрянула неожиданно. Вскоре ночью на санях прискакал из Богдановки Трофим Федотыч, отец Виктора. Мартыныч выпроводил из горницы дочь. Но женское любопытство неистребимо, – она прильнула ухом к двери. Хозяин достал традиционную чекушку самогона, мать метнула на стол закуску.

– Случилось что, Федотыч? – спросил он, разливая по стаканам зелье. – Примчался ни свет ни заря.

– Ещё как случилось, Егор, – басил гость. – Оказывается у твоей-то хахаль есть. А мой втюрился по уши – ничего слышать не хочет: только она нужна и точка. Он ей тоже, видимо, показался. На днях два дурака в логу побоище учинили, чуть не поубивали друг друга. Раз уж мы с тобой решили породниться, давай скорее сватанье устроим, пока никто не узнал.

Полина помертвела: вот почему Сашка весь в синяках! Он один, а их трое! Слышно, как мать заохала, запричитала.

– Пути Господни неисповедимы, – изрёк Егор. – Я отец, – за кого скажу, за того она и выйдет. Не волнуйся. А сватать приедешь через неделю, перед рождественским постом.

В ожидании назначенного срока мать с дочкой частенько сидели и горюнились, не знали, как поступить. И против отцовой воли не пойдёшь, и Сашку жалко – привыкли уже к нему.

– Не пойду я за Витьку, – решалась, было, Полина. А, подумав, заявляла: – Но ведь и его жалко.

Саша приходил, молчал. Только глаза тревожные тоскливо отводил. Не молчала его мать. Опять у колодца столкнулись.

– В другую деревню уйдёшь, среди чужих людей будешь жить. К мамочке не набегаешься.

И вот пришло время волнения и огорчения. Поставили под матицу скамейку и стали ждать сватов, не отходя от окон. Вот в конце улицы показалась лошадка, запряжённая в щегольские санки. Вот остановилась около их дома, и какие-то люди стали выбираться из них. Поля с плачем убежала в свою каморку. Люди, топоча, вошли, говорили обычные для этого случая слова, двигали скамейку, чтоб оказаться под самой матицей. И вдруг стало тихо. Вновь загремели шаги, вновь необходимые приветствия и слова. Полина – вся внимание. Сердце готово выскочить из груди. Послышался голос матери Саши:

– Дорогие хозяин и хозяюшка, уж не обессудьте, что пришли без предупреждения. Но мы смотрим, что нас хотят опередить и увести нашу невесту, которую мы давно считаем своей. И вы, и мы хорошо знаем, наши дети не чуждаются друг друга. И спознались они задолго до того, как вы свели её с другим парнем.

– Наш сын полюбил вашу дочку с первого взгляда и думает, что он ей тоже по нраву, – сказала мама Виктора.

– Катерина, они же первыми пришли, – промолвил хозяин. – Как же теперь быть-то, а? Я обещал богдановским, отдать дочь им.

– А вы спросили Полину, чтоб прийти свататься? Нет!– категорично заявила Сашина мама сватам из Богдановки.

– Вы тоже явились без спроса, – отозвался Федотыч.

В доме повисла гнетущая тишина. И тут раздался голос Сашиного отца:

– Раз уж мы попали в такой переплёт, я думаю выход из него один, – чтоб никому не было обидно, пусть невеста вот сейчас, перед нами всеми, сама скажет, кто ей дорог. Это будет её личный выбор своей судьбы. Ведь не на один день она выходит замуж. Как вы считаете? Согласны?.. Согласны. Позвать сюда женихов!

В комнату к невесте вошла мама.

– Доченька, я знаю, ты всё слышала. Что ты решила, кого выберешь?

– Ой, мамочка, сердце на части разрывается, голова кругом идёт! посоветуй, как быть.

– Сама решай, милая. Тебе жить с ним. Послушай, что скажет тебе сердце, – и завздыхала,– о, Господи… И всё-то не слава Богу…

В дверь просунулась голова отца:

– Выходите, што уж теперь…

Мама вывела невесту: сама она идти не могла, – еле ноги передвигала. Ей показалось, что комната полна народу. Перед глазами всё плыло, она не различала лица по отдельности. И вот она увидела женихов. Они стояли по обе стороны окна – так и остались непримиримыми соперниками. Оба статные, плечистые. Поля пригляделась и увидела – Под глазами у Саши ещё не сошли синяки, а лицо Виктора отливало чистотой.

– Ну, красавица, что скажешь? – услышала она как издалека чей-то голос. – Выбирай: кого осчастливишь, кого огорчишь. Вот они оба перед тобой – один к одному.

Поля глядела на Сашу и в голове у ней прояснялось. «Боже мой, – думала она. – Ведь он меня любит по-настоящему. Он дрался за меня один против троих! Как же я была слепа».

– Я выйду за Сашу, – произнесла она и убежала к себе.

Когда все разошлись, к ней робко вошёл Саша и замер у двери. Они оба чувствовали себя скованно, не знали с чего начать. Наконец Полина решилась:

– Теперь ты видишь, что и я тебя люблю, – прошептала она и поцеловала суженого.

– Если бы ты его выбрала, я зарезал бы его прямо на месте, – сказал он и достал из кармана нож.

А потом была свадьба, море любви и счастья. Потом был новый дом и первый ребёнок. Вторая дочка, погодок, родилась перед самой войной. Сашу забрили в первый месяц после её объявления. Нужно ли говорить, как они тосковали друг по другу. Фронтовая почта работала только на них. Как она ждала его и молилась о его благополучии. И он вернулся, хоть весь израненный, но приполз к ней. Счастье было не долгим – он умер на её руках, оставив её недолюбленную и недолюбившую…

«Вот такая вот у нас была любовь, сынок» – вздохнула она. Поднялась, отряхнула юбку, удаляя с неё воображаемые пылинки вместе с возникшими воспоминаниями, и вернулась к повседневным заботам.

ГЛАВА 2

Поступая в институт, Валерий не терзался сомнениями. Считая себя продолжателем династии земледельцев, со школьной скамьи не представлял он для себя другой специальности, кроме агротехника. Его отец, Григорий Валентинович Колосов, выходец из крестьян, всю свою жизнь, все свои силы и знания посвятил, полученному от рождения делу. С детства пытливый и целеустремлённый, он прошёл всю карьерную лестницу на наследованном поприще вплоть до значительных должностей в Министерстве. Выйдя на пенсию, он получил место преподавателя в родной альма-матер1, и, к моменту завершения Валерием выбранного курса, заведовал там кафедрой механизации и электрификации. С Еленой, мамой Валерия, отец познакомился в этом же институте. Григорий уже бился над дипломным проектом, а Леночка только осваивалась на первом курсе факультета зоотехнии. Закончив его с отличием, она, по распределению, осталась здесь же эту науку преподавать.

Встретившись, и полюбив друг друга, они, тем не менее, поженились, только крепко встав на ноги, как выражался отец при случавшихся иногда нотациях сыну. Валерий появился на свет перед самой войной. Григорий Валентинович загремел на фронт. Елене пришлось отвезти сына к матери в деревню, где он провёл все военное лихолетья и жил ещё после, пока родители опять не «встали крепко на ноги». Как все деревенские дети он, едва подрос, участвовал в хлопотливой сельской жизни бабушкиной семьи. Работа в огороде, в поле, в лесу была для него привычной, – он втянулся в неё. Когда у родителей появилась возможность взять сына к себе в город, тот на школьные каникулы не редко отправлялся «на природу» и помогал родным в их непростом труде хлебопашцев. Он любил землю. Любил работать на ней. Любил наблюдать, как пробиваются первые ростки посеянных семян. Как растут всходы, и как наливаются и созревают плоды.

Учёба давалась ему легко. После школы, идя по стопам родителей, он без труда поступил в родной ему институт. Чтобы не прослыть у однокашников маменькиным или папенькиным сынком, он подал документы на отделение агрономии, который в своё время успешно одолел. При распределении он попросил комиссию направить его куда-нибудь в дальний угол области. Его просьбу удовлетворили. Придя домой, Валерий объявил родителям, что ему оказано доверие, и что его направляют в самое трудное хозяйство.

– И где же это место подвигов? – спросил отец

– Тебе оно неизвестно. Его даже на карте нет, – ответил сын.

– Да куда уж нам, бумажным червям, – хитро подмигнул жене отец. – Вот и просвети старика. Открой белое пятно в географии нашей земли.

– Зазимье, – с воодушевлением сообщил Валерий.

– Зазимье?. – протянул отец. И помолчав, задумчиво повторил. – Зазимье, Зазимье… — Затем поднялся и вышел в другую комнату. Он не стал огорчать сына, так как знал, что тот рвётся к самостоятельной работе. Он не хочет, чтобы про него говорили: в работе ему помогает авторитет отца, – желает сам всего добиться. И если ему сказать сейчас, что председатель колхоза в Зазимье его фронтовой товарищ, и, что это хозяйство не на плохом счету в управлении он, чего доброго, откажется от назначения, которым гордится.

– А как же Аня? – воскликнула Елена Ивановна. – Она тебя отпускает?

Аня – его девушка. Однокурсники, они познакомились на первой студенческой вечеринке. Сначала встречались иногда, просто для времяпрепровождения; усмотрев родство душ, не расставались уже все годы студенчества. Мало кто назвал бы Аню красавицей, но ему она очень понравилась. Круглолицая, милая, какая-то удивительно домашняя. С этаким добрым лукавством в глазах, которым, похоже, не случалось отражать ни страдания, ни страха. Аня понравилась родителям Валеры, стала своей в семье Колосовых и всё говорило о скором вхождении девушки в неё в качестве желанной снохи. И вдруг такой фортель!..

– Аню угораздило получить красный диплом, – она остаётся на кафедре. И вообще нам надо, как отец говорит, сперва крепко встать на ноги.

Раздался заливистый звонок. Елена Ивановна поспешила к двери.

– Ах, Анечка, как хорошо, что ты пришла. Проходи, проходи…– прозвучал её приветливый голос. – Гриша, Аня пришла! А Валера только что заявился.

Поздоровавшись, Аня прошла в зал и села на диван рядом с Валерой.

– Мы с ним, тётя Лена, только что расстались. Я решила навестить вас, – сказала она.

– Очень хорошо поступила, Анна, – входя, сказал Григорий Валентинович. – А мы тут обсуждаем намечающиеся подвиги Валерия. Ты в курсе его намерений?

– Конечно, Григорий Валентинович, – это наше общее решение. Три года поработает на периферии, получит необходимый опыт, а потом уже можно будет заняться и научной работой.

– А как же, Анечка, на личном фронте? – встряла Елена Ивановна. – Ведь за три года многое что произойти может.

– Мама, я же не в Африку уезжаю, – вскинулся Валера.– В Зазимье ходит автобус, буду приезжать на выходные.

– Эге, парень, ты не представляешь работы на земле, – воскликнул отец, – с весны до зимы о выходных забудь. Летом там и сутки-то кажутся короткими.

– Вам бы, ребята, пожениться надо,– вела свою линию мать. – Тогда можно попытаться устроиться в городе, в НИИ.

– Мы обсуждали эту тему, скажи, Валера? – ответила Аня. – Пусть это будет для нас трёхлетним испытанием наших чувств. – Девушка беззаботно рассмеялась. В этом её смехе слышались вера друг в друга и уверенность в задуманном деле.

– Нам будет не хватать тебя, сынок. Ведь мы только тобой и живём.

– Тётя Лена, я буду к вам часто ходить, – заверила её Аня, – да и сам Валера не позволит себе забыть вас.

В Зазимье Валерий прибыл в середине дня. Автобус остановился у большой избы, на стене которой, выйдя на улицу, он увидел вывеску: «Колхоз заветы Ильича». На дворе набирал силу ноябрь. Вьюжило. Ледяной ветер крутил в воздухе колючую крупу, позёмкой стлал по дороге. Городское пальто слабо сопротивлялось его напору. Валерий облегчённо вздохнул, оказавшись в тепле просторного тамбура, в который выходили две двери. На той, что располагалась справа от входа, висела табличка, поясняющая, что за ней находятся бухгалтерия и отдел кадров. А прямо – кабинет председателя колхоза. Он замешкался, веником сметая с ботинки снег. Неожиданно ближняя дверь распахнулась. Из неё вышла молодая женщина в пушистой шерстяной кофте и в подшитых толстыми подошвами валенках. Она удивлённо уставилась на незнакомого парня.

– Вы к кому? – спросила она.

– Я направлен сюда на работу. Значит – я к вам, – ответил он ещё не слушающимися от холода губами.

– Сначала вам нужно представиться председателю. Пройдите в ту дверь.

В маленькой комнате руководителя стояли два стола. Один – в глубине помещения, напротив входа, пустовал, а за другим, располагающимся рядом с дверью, слева, сидела совсем юная миловидная девушка, так же в тёплой кофте, и двумя пальчиками стучала по клавишам пишущей машинки. Она перестала клевать буквы и вопросительно глянула на вошедшего.

– Мне нужен председатель, – опередил её Валерий.

– Его сейчас нет, – сказала секретарша, – Но он должен с минуты на минуту подъехать. Вы пока посидите здесь. – Она указала на свободный стул у печи, в топке которой жарко пылали дрова.

В это время с шумом, отряхивая запорошённую снегом шапку, вошёл высокий плотный мужчина лет за пятьдесят.

– И кто же это к нам пожаловал в такую пору? – гудел он, раздеваясь и вешая нагольный полушубок на стоявшую в углу вешалку. Затем, разглаживая пышные усы, уселся на своё место. – Ну, молодой человек, я тебя слушаю. Насколько я понял, ты наш новый агроном. В курсе, в курсе. Ну, давай свои бумаги, посмотрим, что там у тебя.

Валерий, волнуясь, засуетился, стал расстёгивать сумку. Достал папку и положил перед председателем. Тот раскрыл её и углубился в изучение документов.

– Колосов Валерий Григорьевич, тысяча девятьсот сорокового года рождения, – протяжно произнёс председатель и как-то странно, исподлобья внимательно посмотрел на Валерия и, захлопнув папку, заключил. – Ну, что ж, Валерий Григорич, добро пожаловать. Два дня на устройство, знакомство и прошу на работу. Вот, Любочка, тебе и жених; бери его и веди к бабушке Арише, с ней уже всё оговорено. Пусть пока поживёт у неё, а там видно будет.

– Ну, уж вы скажете, Тимофей Кузьмич, у него, наверное, городская есть, – засмущалась Любочка и, не поднимая на Валерия головы, тихо пролепетала. – Пойдёмте я вас провожу. – Она надела цигейковую шубку, повязала пуховую шаль и направилась к выходу. Валерий едва поспевал за ней, привычно шагавшей по раскатанной санями колее легко и быстро.

Так Валерий вступил в свою должность.

Полевые работы закончены. На пашнях бескрайные, искрящиеся на солнце, снежные покрывало. Но у агронома только начинается страда по подготовке к весне. Он целыми днями корпел над планами и расчётами, подолгу пропадал в районе на различных совещаниях и заседаниях в Управлении. Стараясь быть на высоте, постигая науку полеводства, на первых порах, по причине бумажной занятости, он мало общался с колхозниками, от чего у работяг о нём сложилось мнение, как о человеке бездеятельном и бесполезном. Он с тревогой смотрел на председателя, стараясь определить его отношение к агроному. Валерий понимал, что слухи такого рода доходили и до него, но Тимофей Кузьмич как всегда был приветлив и доброжелателен. Всё это угнетало Валерия, и заставляло на людях вымученно преодолевать свою скованность, что выливалось подобием несуществующего высокомерия. Студенческая привычка коллективизма влекла его к молодёжи, но та, видя в нём выходца из другого, недоступного им мира, и тянулась к нему, и одновременно недолюбливала.

В сёлах с незапамятных времён выделяется категория людей, по роду своей занятости не связанной с полевыми работами. К ним относятся: учителя, культработники (клуба и библиотеки), агроном, медик, сельские чиновники. Это местная интеллигенцией. В их бытовании невольно проскальзывают признаки кастовости, в которых, при случае, сверкнёт «лучик света в тёмном царстве». Зачастую их воображаемая обособленность проявляется в единодушном стремлении празднично отметить какую-либо красную дату календаря. Обычно оно падает на встречу и проводы традиционных «нового» и «старого» годов. На одно из таких торжеств был приглашён и Валерий.

Новый год он встретил в кругу семьи, с Аней, а потом и, с оставшимися в городе, друзьями. Они ходили по гостям, катались на лыжах, посетили театр. Почти два месяца разлуки сблизило их настолько, что не хотелось расставаться. Аня плакала и жалела о непринятых в своё время никаких шагах к объединению. Праздничные дни пролетели быстро. Нужно было возвращаться, но уезжать не хотелось. У Ани начались рабочие будни, и Валерий с утра до вечера пропадал в институте. В перерывах между лекциями, Аня выходила к нему, и они шли в ближнее кафе, или просто, взявшись за руки, гуляли по аллеям рядом расположенного городского парка. Погода стояла мягкая, иногда густо падали пушистые снежинки, оседали на развесистые ветви деревьев, придавая им художественное оформление. Дышалось легко и радостно. Они говорили, говорили и не могли наговориться, строя всевозможные планы. Эту идиллию прервала Елена Ивановна. За вечерним чаем, когда за столом собрались все домочадцы, разрезая на куски торт, она сказала:

– Не пора ли вам, дети, образумиться? Валера, ты мешаешь Ане работать. Мне передают, что она стала рассеянной, совершает ошибки на лекциях, что крайне недопустимо. Да и тебе пора честь знать. Село селом, но и там не уважают работников с хромающей дисциплиной. Имей силу воли: завтра же выезжай на место службы.

Прощание было тягостным. Обнявшись, они замерли, опьянённые долгим поцелуем, в тёмном подъезде Аниного дома. И только припозднившийся папа Ани, привёл их в чувство, осветив их фонариком. Полковник, он занимал ответственную должность в воинской части, расположенной за городом, и потому всегда поздно возвращался с работы.

– Неудобную дислокацию выбрали вы, друзья, – загремел он командирским тоном.– Никакой маскировки не замечаю. За мной шагом марш!

– Мне надо домой, запротестовал Валера. – Я завтра уезжаю.

– Никакие отговорки не принимаются. Ты в плену. Аня, веди его домой.

Поднимаясь на третий этаж, полковник пространно рассуждал, какие неприятности ожидают солдат, если они плохо замаскировались и, смеясь, говорил:

– Вот сейчас мои пленники понесут наказание за свою оплошность.

Дома его всегда ждал накрытый стол, и мама Ани хлопотала на кухне. Пока все усаживались, Лера Моисеевна по знаку полковника достала из бара, водрузила на стол бутылку коньяка, и села рядом с ним. Николай Николаевич, так звали папу Ани, разлил коньяк по маленьким коньячным рюмочкам, а для Валерия приказал поставить большую – штрафную. Наполнив её до края, он произнёс:

– Дорогой будущий зять, – и строго взглянув Валерию в глаза, спросил: – Я могу так тебя называть? – Затем со значением перевёл взгляд на дочь.– Мне кажется, что, выпив эту чарку, ты частично искупишь свою оплошность в том, что, не приняв должных мер безопасности, поставил в неприятное положение свою девушку. Пей до дна. – И поднял свою рюмку.

Валерий знал вкус спиртного. В дружеских пирушках приходилось пить и водку, и коньяк и, чаще, разных марок "бормотуху". Он смело выпил. Ароматная жидкость обожгла ему горло, но тут же разлилась приятным теплом по всему телу.

– Так вот, будущий зять, – продолжал Николай Николаевич, вновь наполняя стопки, – я – солдат и потому говорю прямо. Что-то очень долго ты не можешь взять бастион. Крепости берут штурмом.

– Ой – ой! Смотрите, какой вояка, – рассмеялась Лера Моисеевна. – Сам-то, в какие атаки ходил!

– Во всяком случае, нас в подъездах не застукивали. Я сразу… – что он сразу делал, он сказать не успел – раздался зуммер телефона. Он поднялся, вышел в свой кабинет и оттуда загремел его начальственный голос. Закончив разговор, и возвратясь, он обвёл всех испытующим взглядом, пытаясь угадать, что произошло здесь за время его отсутствия. Первой разговор начала Аня.

– Мы хотели пожениться после трехлетней Валериной отработки, – сказала она и, взяв Валеру за руку, продолжила, – а сегодня решили, – свадьбу сыграем осенью.

– Ну, вот это другое дело, – воскликнул полковник. – Хоть какая-то определённость.

– Я очень сожалею, что мы не сделали этого до распределения в институте, – сказал Валера, – и мне ненужно было бы никуда завтра уезжать. А сейчас я должен уйти. – Он начал прощаться со всеми.

– Не спеши, – полковник накинул на плечи шинель, – на дворе ночь, – время позднее. Тебя отвезёт мой дежурный водитель.

Проводив гостя, полковник вернулся к столу, налил себе коньяку, выпил, и, пристально глядя в глаза дочери, произнёс:

– Славик Кирсанов, – лейтенант. Прибыл для прохождения службы в нашу часть. Ты его не встречала ещё?

– Встречала. Ну и что? – ответила Аня. – У него своя жизнь, у меня – своя.

Славик – друг детства. По прибытии в этот город по новому назначению Николая Николаевича, офицера, они временно жили в двух комнатной секции в доме на окраине города. В этом же подъезде, на одном с ними этаже проживала и семья Славика. Ребята с первого по десятый классы учились вместе. Иногда и сидели за одной партой. Часто они вместе готовили уроки. Не переставали дружить даже тогда, когда отец Ани с повышением по службе получил и ключи от новой квартиры в центре города. В общем, были, по выражению Леры Моисеевны, не разольёшь водой. А когда повзрослели, как это бывает у подростков, вспыхнули чувства – Славик влюбился. Обычная история любви по соседству. Того, что Аня к нему совершенно равнодушна, в тумане своей любви он искренне не замечал. Он с самого детства мечтал быть военным, и, получив аттестат зрелости, не колеблясь, сразу поступил в ленинградское военное училище. Почти через день он присылал ей прочувственные письма, на которые Аня отвечала заметно с неохотой. А познакомившись с Валерой, немедленно уведомила его об этом. Он обиженно замолчал. Недавно встретив его на улице (Ане показалось, что он поджидал её), она вежливо поздоровалась с ним – он отвернулся. Выбор Славиком стези военного импонировал полковнику, и он то ли шутя, то ли всерьёз говорил, что неплохо бы заполучить его в зятья. Военные – настоящие мужики! Но Лера Моисеевна принимала оборонительную позу:

– Мало я с тобой наскиталась по всему Союзу? Ты и дочери желаешь того же!

Когда Аня привела домой для знакомства Валерия, очаровавшего её с первого взгляда, в душе матери воцарился покой.

Собираясь в дорогу, Валерий вспомнил о приглашении на «великосветский раут» в честь Старого нового года. Желая удивить, а вернее, угодить просвещённым односельчанам он упаковал свой неутомимый, магнитофон и набор бобин с записью шлягеров. Отец выделил ему бутылку шампанского; мать принесла коробку шоколадных конфет для хозяйки дома, где он квартировал. Аня провожать его не пришла – в час отправления автобуса по расписанию ей надлежало читать лекцию. Он занял кресло в углу салона и через два часа вышел на конечной остановке у правления зазимского колхоза. Снегопада не случалось давно и заносов на дороге, которые иногда задерживают движение, не попадалось. Всё благоприятствовало ему в пути.

Направляясь на квартиру, он заметил, что погода здесь значительно отличается от городской. День стоит ясный и слабо-ветреный. Ядрёный морозец пощипывает щёки. Снег ослепляет и поскрипывает под ногами. Ветви деревьев покрыты таким толстым слоем сверкающего инея, и казались коралловыми сооружениями, чудом очутившимися вдали от океана.

Четырнадцатое января падает на понедельник. К общему удовольствию праздничное застолье приходилось проводить в выходной. В приготовлениях к вечеринке Валерий не участвовал, для него всё совершилось само собой. Ему оставалось только прийти в определённое время в клуб, где и будет происходить встреча Нового года со Старым. Валерий слегка волновался: для него – это заявка на вступление в коллектив, где он должен доказать своё равноправие в обществе, в котором ему предстояло жить и работать.

В назначенный час вся тёплая компания была в сборе. Произнесены вступительные тосты, выпиты пробные рюмки; всё сжигающие градусы самогона растопили, обязательную в подобных случаях, скованность. Поднялся шум, какой бывает в застольях сразу после первого приёма горячительного, когда говорят все сразу, и не поймёшь, кто с кем; звенит стекло стаканов, стучат ложки и вилки. Уже можно поднять голову и, не стесняясь, осмотреться.

Разношёрстная публика, собравшаяся за длинным столом, своей переменчивостью состояния: улыбок, мимики, движения рук и поворотов плеч, не давала сосредоточиться на отдельной личности. Валерию бросилось в глаза, что в компании преобладают женщины. Празднично одетые, в искусном макияже, они все выглядели одинаково молодыми. И только приглядевшись, он заметил, что среди них есть и молодящиеся особы. Некоторые, исключительного события ради, сделали себе замысловатый перманент, что придавало лихо веселящемуся застолью особенно торжественное настроение.

К нему присматривались. Пылающим от волнения лицом, он то и дело ощущал излучаемое в его адрес внимание и, подняв голову, ловил устремлённый на него чей-то взгляд . Поначалу он улыбался в ответ, но, представив вдруг своё глупое всем подряд улыбание, и справедливую укоризну Ани, если бы она могла это видеть, смущённо склонился над тарелкой, делая вид усердного закусывания. Он познакомился с соседом, оказавшимся преподавателем физкультуры в местной школе. Того уже порядочно развезло и потянуло на дружеское общение. Заплетающимся языком он представился:

– Физрук я. Игорем меня звать. Дружи со мной – не прогадаешь, – пьяно уставившись в пустую тарелку, помолчал и добавил. – Хочешь, я приведу тебе любую, на выбор.– И широким взмахом руки обвёл застолье. – Хочешь?

– Не надо. У меня дома есть девушка.

– Ха-ха! У настоящего мужика, где бы он ни был, должна быть баба.

Звякнув стаканами, они выпили за знакомство. Потом ещё и крепко зауважали друг друга. По возрасту на вид Игорь был не на много старше Валерия. Их можно посчитать даже одногодками. Поэтому они прониклись чувством солидарности и взаимопонимания.

Между тем после единодушного возлияния вдохновляющие градусы начали искать выход; собравшиеся оживились, появилась непринуждённость в поведении. Женщины (многие были без мужей) стали требовать танцев. Валерий, оторвавшись от собеседника, настроил магнитофон, пары закружились в вальсе. Мужчины, в основном, с глубокомысленным видом беседовали, время от времени опрокидывая в себя рюмки. Валерий оказался в центре внимания. Каждая женщина хотела танцевать непременно с ним. Коварное зелье ударил ему в голову. Он самозабвенно отдался общему веселью. Меняющиеся партнёрши с каждым разом становились всё симпатичнее. Ему хотелось их всех любить, но всех не полюбишь, а одну он не мог выделить. Молоденькие учительницы, вспомнив студенчество, попросили его включить джаз, и всё смешалось в бешеной хмельной круговерти. Танцевали все. Даже истые выпивохи, не имеющие представления об правилах негритянского танца, подхваченные заразительными ритмами, прыгали и кривлялись на потеху заглядывающих в окна детей, обязательных зрителей подобных мероприятий.

Прекрасная половина потребовала вальсовой музыки.

Объявили белый танец:

– Дамы приглашают кавалеров!

К Валерию подошла грациозная, обаятельная девушка, которую он увидел впервые. По тому, как она была одета, по укладке волос, по манере держать себя, было видно она не местная. Но что-то неуловимо знакомое промелькнуло в чертах её красивого лица. Дама взяла его за руку и повела за собой. От выпитого в голове у него шумело, перед глазами клубился радужный туман, в душе разливалась сладостная истома.

Забыв обо всём на свете, видя перед собой только очаровательное лицо незнакомки, он взял её за талию, привлёк к себе и отдался волшебству вальса. Они кружились, тесно прижимаясь, друг к другу. Касание её тугих грудей и горячих бёдер возбуждали его, и она это почувствовала.

– Что-то стало душно, – тихо сказала она.– Давай выйдем на свежий воздух.– Он покорно пошёл за ней.

На улице уже плотно утрамбовалась темень. В вышине, перемигиваясь, сверкали звёзды. Слабый ветерок нашёптывал чего-то таинственное. Он обнял чаровницу и, упиваясь податливостью феи, колдовским запахом её волос, молча торопливо, страстно стал целовать. Она не сопротивлялась, только в перерывах между поцелуями едва слышно шептала:

– Милый, милый.

Он не помнит, сколько времени, обнявшись, они простояли на улице. Но мороз привёл его в чувство. Он стал трезветь, и девушка продрогла. Из глубины ночи до них донеслись детские голоса и смех:

– Тили-тили тесто. Жених и невеста!

Ему стало стыдно и обидно за свой безрассудный поступок. Всё произошло самопроизвольно, без какого-либо умысла. Кроме поцелуев ничего не было. Он даже не знал имени случайной пассии, и у него не было желания спрашивать её об этом. Он не смел смотреть на неё, и стоял, потупившись; не представлял, как поступить в этом случае.

– Надо возвращаться, а то ты простынешь, – сказала она и открыла дверь в зал.