Музыка лунного света - Нина Георге - E-Book

Музыка лунного света E-Book

Nina George

0,0
4,99 €

oder
Beschreibung

В детстве отец учил Марианну любоваться танцем облаков, играть на аккордеоне, – и слушать свое сердце. Тогда жизнь лежала перед ней словно книга, которая только и ждет, чтобы ее написали… В день свадьбы девятнадцатилетняя Марианна твердо обещала отцу, что непременно станет счастливой. И многие годы гнала от себя мысль, что ее жизнь, в которой больше не было места танцу облаков и переливам аккордеона, не слишком-то удалась. Но внезапное прозрение, настигшее Марианну в Париже, дало ей решимость покончить с прошлым. Череда событий и встреч привела ее в живописный городок во Французской Бретани, где в окружении вкусной еды, музыки и смеха Марианна открыла новую себя – страстную, беззаботную и сильную. Тем сложнее окажется выбор: вернуться в знакомую жизнь или навсегда покинуть ее ради увлекательного и плодотворного будущего.

Das E-Book können Sie in Legimi-Apps oder einer beliebigen App lesen, die das folgende Format unterstützen:

EPUB



Содержание

Музыка лунного света
Выходные сведения
Посвящение
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
Эпилог
Интервью с Ниной Георге
Бретань от «А» и не совсем до «Я»
Автор приносит глубокую благодарность

Nina George

DIE MONDSPIELERIN

Copyright © 2010 Knaur Verlag

All rights reserved

Перевод с немецкого Софьи Ардынской

Серийное оформление Вадима Пожидаева

Оформление обложки Ильи Кучмы

Георге Н.

Музыка лунного света : роман / Нина Георге ; пер. с нем. С. Ардынской. — СПб. : Азбука, Азбука-Аттикус, 2018. (Азбука-бестселлер).

ISBN 978-5-389-14174-2

16+

В детстве отец учил Марианну любоваться танцем облаков, играть на аккордеоне — и слушать свое сердце. Тогда жизнь лежала перед ней словно книга, которая только и ждет, чтобы ее написали… В день свадьбы девятнадцатилетняя Марианна твердо обещала отцу, что непременно станет счастливой. И многие годы гнала от себя мысль, что ее жизнь, в которой больше не было места танцу облаков и переливам аккордеона, не слишком-то удалась. Но внезапное прозрение, настигшее Марианну в Париже, дало ей решимость покончить с прошлым. Череда событий и встреч привела ее в живописный городок во французской Бретани, где в окружении вкусной еды, музыки и смеха Марианна открыла новую себя — страстную, беззаботную и сильную. Тем сложнее окажется выбор: вернуться в знакомую жизнь или навсегда покинуть ее ради увлекательного и плодотворного будущего.

© С. Ардынская, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017 Издательство АЗБУКА®

Йенсу, возлюбленному, мужу и другу, и Вольфгангу Георге (20 марта 1938 года — 4 апреля 2011 года), лучшему отцу на свете

1

Это было первое решение, которое она приняласамостоятельно. Первый раз, когда она сама выбирала, как поступить.

Марианна вознамерилась умереть. Здесь и сейчас. Бросившись в воды Сены на исходе этого серого дня.

На небе не было ни звездочки. Эйфелева башняисчезла в мглистой пелене смога. Париж издавал неумолчный шум, сливавшийся из рокота машин, рычания скутеров, гула метро, где-то глубоко сотрясавшего чрево города.

Вода казалась прохладной, черной и спокойной. Сена примет ее, мягко окутав покровом безмолвия и свободы, и унесет в море.

По щекам ее жемчужинами побежали слезы, оставляя на губах соленый вкус. Марианна улыбнулась. Никогда прежде она не ощущала такой легкости. Такой свободы. Такого блаженства.

«Это мое дело, — прошептала она. — Мое».

Она сняла туфли, старенькие, с набойками, купленные лет пятнадцать тому назад тайком, не на распродаже; когда Лотар узнал, ей порядком досталось. Потом он подарил ей к этим туфлям платье, второго сорта, с текстильными дефектами, уцененное, серое, с узором из серых же цветов. Это платье она надела и сегодня.

В последний день своей жизни. Пока в запасе у нее были все эти годы и десятилетия, время представлялось ей бесконечным. В детстве вся жизнь лежала перед ней, словно книга, которая только и ждет, чтобы ее написали. Теперь ей исполнилось шестьдесят, и страницы книги были пусты.

Бесконечность прошла, точно один-единственный серый день.

Она аккуратно поставила туфли рядом с собой на скамейку. Потом подумала и переставила на землю. Ей не хотелось запачкать скамейку: вдруг потом сядет красивая женщина, на юбке у нее останется пятно и она попадет в неловкое положение?

Она попыталась снять обручальное кольцо, но не тут-то было. Тогда она послюнявила палец, и кольцо наконец соскользнуло. Под ним показался светлый ободок кожи.

На другой стороне моста Пон-Нёф на скамейке спал человек. На нем было что-то вроде тельняшки в тонкую полоску, и Марианна порадовалась, что он лежит к ней спиной.

Она положила кольцо рядом с туфлями. Какой-нибудь клошар найдет его, продаст и сможет несколько дней прожить на вырученные деньги. Купить себе багет, бутылочку пастиса, кусочек сала — свежей еды, не из мусорного контейнера. Может быть, останется еще и на газету, укрываться от холода.

«Хватит просроченных продуктов», — сказала она вслух.

Лотар всегда помечал для нее крестиками товары со скидками в приложениях к ежедневным газетам, как другие — интересные шоу и фильмы в телепрограмме. По субботам — «Спорим, что?..» По воскресеньям — «Место преступления». По понедельникам — шоколадный пудинг с истекающим сроком годности. Ели они то, что помечал крестиком Лотар.

Марианна закрыла глаза.

Лотар. Для друзей Лотто. Обер-штабс-фельдфебель артиллерии, душа роты.

Лотар Мессман, проживающий в Целле, в местности, похожей на пейзаж из дорогого игрушечного набора, в последнем доме уютного тупичка, отделенном решетчатой изгородью от т-образного перекрестка с круговым движением. Человек, которому возраст придавал солидности.

Лотар. Он любил свою профессию. Любил свою машину. Любил телевизор. Он сидел на диване, поставив поднос с едой на выложенный кафельной плиткой столик, в левой руке пульт, в правой — вилка, сделав звук погромче, он ведь как-никак артиллерист.

«Хватит о Лотаре», — прошептала Марианна.

И в испуге прижала руку ко рту. Вдруг ее кто-нибудь подслушает?

Она расстегнула плащ. Он еще кому-нибудь послужит, хотя подкладку она чинила так часто, что на ней образовался узор из разноцветных, слишком ярких заплаток. Лотар всегда привозил ей из своих служебных командировок в Бонн и в Берлин крохотные флакончики отельного шампуня и отельные же нитки для шитья. Маленькие моточки черных, белых, красных ниток на картонных шпульках.

«Кому красные-то могут понадобиться?» — подумала Марианна и принялась тщательно складывать свой светло-коричневый плащ, полу к поле, так же тщательно, как дома — выглаженные носовые платки и полотенца Лотара, уголок к уголку.

Она никогда в жизни не носила красное. «Это цвет шлюх», — прошипела ее мать и дала ей пощечину, когда она, одиннадцатилетняя, принесла домой красную косынку: Марианна нашла ее на улице, и пахло от нее цветочными духами.

На Монмартре возле сточной канавы присела на корточки женщина. Юбка у нее задралась, обнажив бедра, на ней были красные туфли. Глаза унее были заплаканы, тени на веках размазались отслез. «Подумаешь, всего-то-навсего пьяная шлюха», — сказал кто-то из их туристической группы. Марианна хотела было подойти к ней, но Лотар ее удержал. «Да ты что, Анниляйн, над тобой же смеяться будут, она сама виновата».

Он не дал Марианне заговорить с незнакомкой и потащил ее за собой в ресторан, где фирма, организовавшая автобусный тур, заказала столик. Марианна все оглядывалась на несчастную женщину, пока экскурсовод, покачав головой, не объявила: «Je connais la chanson — это старая песня, она сама во всем виновата».

Лотар кивнул, а Марианне на мгновение показалось, что это она сама сидит у сточной канавы. Тут-то все и началось, а в конце концов она оказалась здесь, на Пон-Нёф.

Она ушла еще до закуски, просто потому, чтоне могла больше сидеть и молчать. Лотар ничего незаметил, последние полдня он был увлечен беседой с дамой из Бургдорфа, эдакой веселой вдовой.Она то и дело попискивала: «Incroyable — быть такого не может!» — что бы ни говорил Лотар. Под белой блузкой у нее виднелся красный лифчик.

Марианна даже не испытывала ревности, одну лишь усталость. Она вышла из ресторана и стала бесцельно блуждать по улицам, пока не остановилась посреди Нового моста, Пон-Нёф.

Лотар. Как просто было бы во всем обвинить Лотара.

Но все было куда сложнее.

«Ты сама во всем виновата, Анниляйн», — прошептала Марианна.

Она вспомнила свою свадьбу, в мае, сорок один год тому назад. Ее отец, опираясь на палку, смотрел, как она час за часом тщетно ждет, что муж наконец пригласит ее на танец. «Моя неунывающая девочка», — чуть слышно произнес ее отец, измученный опухолью. Она отчаянно мерзла в тонком белом платье и не решалась двинуться с места:вдруг все это сон и рассеется, стоит ей сделать один только шаг?

«Обещаешь, что будешь счастлива?» — спросил у нее отец, и Марианна ответила: «Да». Ей было девятнадцать.

В конце концов ее брак обернулся сплошной ложью.

Отец умер спустя два дня после ее свадьбы.

Марианна снова встряхнула сложенный плащ, бросила на землю и стала с наслаждением топтать ногами.

«Хватит обо мне! Все! Хватит! Мне конец!» Она последний раз пнула плащ, упиваясь собственной дерзостью, но это чувство прошло столь же быстро, как и появилось. Она подняла плащ и перекинула через спинку скамейки.

Сама виновата.

Больше она ничего не могла оставить. У нее не было ни украшений, ни шляпы — ничего. Потертую сумочку, в которой лежали путеводитель по Парижу, несколько крошечных пакетиков соли и сахара, заколка для волос, паспорт и кошелек, она поставила рядом с туфлями и кольцом.

Марианна стала взбираться на ограждение. Сначала она перекатилась на живот, потом подтянула ногу, но почувствовала, что вот-вот соскользнет обратно через бордюр. Сердце у нее бешено стучало, пульс участился, она оцарапала колено о шершавый песчаник ограждения.

Пальцами ног она нащупала зазор между каменными плитами и, упираясь в него, залезла наверх. Вот и все. Она уселась на ограждение, перекинув ноги через край.

Осталось самое легкое — только оттолкнуться и упасть.

Марианна подумала об устье Сены в Онфлёре: вода пронесет ее тело сквозь шлюзы, вдоль речных берегов, мимо Онфлёра и только потом в море. Она вообразила, как будет медленно кружиться, подхваченная волнами, словно танцуя под звуки мелодии, внимать которой будут лишь она да море. Онфлёр. Там родился Эрик Сати: она любилаего музыку, вообще любила музыку без разбору. Музыка напоминала ей фильм, который показывают за сомкнутыми веками, а слушая Сати, она представляла себе море, хотя на море не бывала никогда.

«Я люблю тебя, Эрик. Я люблю тебя», — прошептала она; этого она не говорила ни одному мужчине на свете, кроме Лотара.

А когда он последний раз говорил ей, что любит?

Он говорил это хотя бы однажды?

Марианна ждала, что ее вот-вот охватит страх, но напрасно.

За смерть всегда приходится платить. Жизнью.

А чего стоит моя жизнь?

Да ничего.

Дьявол заключил сделку со мной — и проиграет.

Сама виновата.

Крепко упершись руками в каменное ограждение и соскальзывая вперед, Марианна на секунду помедлила, вспомнив об орхидее, которую нашла в мусорном контейнере. О том, что она полгода ухаживала за этой орхидеей, пела ей песни и колыбельные, но теперь не увидит, как раскрываетсяее бутон.

Потом Марианна с силой оттолкнулась от камня.

Она прыгнула, почти тотчас же поняла, что падает, и, падая, взмахнула руками. Обрушиваясь в воду и ощущая, как в лицо бьет ветер, Марианна вспомнила о страховке, которую не выплачивают в случае самоубийства. Сто двадцать четыре тысячи пятьсот шестьдесят три евро коту под хвост. Лотар будет в ярости.

Нет, все-таки дьявола я не обману.

С этой мыслью Марианна ударилась о ледяную воду Сены. Ее охватила буйная, ни с чем не сравнимая радость, тут же сменившаяся жгучим стыдом, когда она стала погружаться в волны и ее серое, в цветочек платье окутало ее голову. Она попыталась отчаянным рывком опустить подол, чтобы скрыть голые ноги.

Потом она смирилась и развела руки в стороны, широко разинула рот и сделала самый глубокий вдох, на какой только была способна, до отказа заполнив водой легкие.

2

Она умирала, словно медленно парила в воздухе.

Марианна отдалась волнам. Это было прекрасно.

Несказанное блаженство длилось и длилось, его можно было пить целыми глотками. Она вкусила все до последней капли.

Видишь, папа, я сдержала обещание.

Перед ее внутренним взором возникла фиолетовая орхидея, а потом зазвучала музыка. А когда над ней склонилась какая-то тень, она узнала смерть; у смерти было ее собственное лицо, лицо постаревшей девочки со светлыми глазами и короткими темными косичками.

Рот у смерти был теплый. Внезапно у смерти выросла борода и стала покалывать Марианне щеки. Смерть снова и снова прижималась губами к губам Марианны, и тогда она ощущала вкус лука и красного вина, табака и корицы.

Голодная смерть высасывала из нее душу, впивалась в ее рот, жаждала.

Марианна испуганно забилась.

Сильные руки надавили ей на грудь. Марианна слабо попыталась оттолкнуть эти руки, с каждым сильным толчком разрывающие грудную клетку. Вот смерть ее поцеловала. В горле у нее вдруг заструился холод.

Марианна распахнула глаза, рот у нее болезненно широко открылся, исторгнув целый океан темной, грязной воды, она со стоном приподнялась, судорожно ловя ртом воздух, и тут легкие ее точно пронзил острый клинок, и они наполнились нестерпимой болью.

А еще на нее внезапно обрушились звуки. Настоящая какофония звуков!

А куда же исчезла музыка? Куда пропала девочка? Куда ушло блаженство? Неужели она его выплюнула?

Марианна бессильно откинулась на жесткую землю.

Смерть ударила ее по лицу.

Она подняла взгляд и увидела перед собой небесно-голубые глаза, закашлялась и стала жадно хватать ртом воздух. Она несильно размахнулась и в свою очередь дала смерти вялую пощечину.

Смерть попыталась ее усадить, непрерывно и настойчиво убеждая ее в чем-то на быстром, напевном французском.

Марианна дала ей еще одну оплеуху.

И тут же получила оплеуху в ответ, даже не сильную. Скорее смерть просто погладила ее по щеке.

Она в ужасе прижала руки ко рту. Почему она вообще ощущает прикосновения?

«Почему?» Голос ее звучал как приглушенный скрежет.

Она почувствовала холод. Услышала шум. Посмотрела налево. Направо. На собственные руки, запачканные травой, в которую она судорожновцепилась. От моста Пон-Нёф ее отделяли несколько метров. Она лежала возле какой-то палатки на правом берегу, «rive droite», Париж оглушал ее своим неумолчным рокотом. И она не умерла.

Не умерла.

У нее болел желудок, легкие, все тело, даже волосы, спутанной седой массой ниспадавшие на плечи. Болело сердце, голова, душа, живот, щеки — все.

«Я не умерла?» — отчаянно, задыхаясь, вымолвила она.

Человек в тельняшке улыбнулся, но тотчас же слегка помрачнел. Он махнул рукой в сторону реки, потом постучал себя по лбу, а потом показал на ее босые ноги.

«Зачем?» — хотела она закричать, но голос ее прервался, и она смогла только хрипло прошептать:

— Зачем вы это сделали?

Ее спаситель поднял руки, изобразил прыжок головой вперед и показал на Марианну, на Сену и на себя. Пожал плечами, как будто хотел сказать: «А что мне оставалось?»

— У меня была на то... причина. Много причин. Вы не имели права спасать меня против моей воли. Вы что, Господь Бог? Нет, не Бог, иначе я бы сейчас уже была мертва!

Человек с голубыми глазами и густыми черными бровями посмотрел на Марианну так, словно понял. Он стащил через голову тельняшку и стал ее выжимать.

Его взгляд упал на родимое пятно на левой груди Марианны, обнажившейся под расстегнутым платьем. Он удивленно поднял брови. Марианна в панике стянула платье на горле. Безобразное родимое пятно, на удивление яркое, в форме языков пламени, она всю жизнь скрывала под наглухо застегнутыми блузами и платьями с высоким воротом. Она никогда не купалась при дневном свете, только по ночам, когда никто ее не видел. Ее мать называла это родимое пятно ведьмовской печатью, а Лотар — чертовой нашлепкой; он никогда не прикасался к нему и неизменно закрывал глаза, ненадолго приходя к ней в постель.

Потом Марианна заметила, что платье у нее высоко задралось и ноги голые. Она остервенело принялась дергать насквозь промокший подол и одновременно застегивать пуговицы на груди.

Она оттолкнула протянутую руку своего спасителя, который хотел было ей помочь, и поспешно встала. Разгладила отяжелевшее от воды, обвисшее платье. От волос ее пахло тиной. Пошатываясь, она двинулась к парапету набережной.

Слишком низко. Слишком низко, отсюда не броситься, а если и бросишься, разве что сломаешь руку или ногу, но останешься в живых.

— Мадам! — громко позвал ее спаситель и попытался схватить за локоть. Она вновь оттолкнула его руку и набросилась на него, норовя ударить по лицу, по плечам, по зажмуренным глазам, но упорно не попадая. Потом она все-таки дотянулась до своей жертвы. Он отшатнулся, не сходя с места. Со стороны могло показаться, что это ссора любовников, драма, исполненная непроизвольного комизма.

— Это была моя смерть! — выкрикивала она, в ярости пиная его ногами. — Моя, и только моя, никто не имел права ею распоряжаться, а вы ее у меня отняли!

— Мадам! — опять взмолился он и обеими руками обхватил Марианну.

Он не выпускал ее, пока она не перестала пинать его ногами и, лишившись сил, не прижалась к его обнаженному плечу. Жесткими, как наждак, пальцами он отвел волосы с ее лица. От него пахло давно не мытым телом и Сеной, а еще яблоками с нагретой солнцем деревянной полки.

Он стал укачивать ее в объятиях, нежно-нежно, как никто еще никогда ее не баюкал.

Марианна заплакала. Она укрылась от мира в объятиях незнакомца, он все прижимал ее к себе и укачивал, а она все рыдала и рыдала, оплакивая свою жизнь и свою несостоявшуюся смерть.

— Mais non. Non. — Незнакомец слегка отстранил ее от себя, поднял за подбородок ее голову и сказал: — Venez avec moi. Venez. On y va. Allez1.

Он потянул ее за собой. Марианна ощущала бесконечную усталость, булыжники мостовой впивались в ее голые ступни. Спаситель не отпускал ее, а повел наверх, на мост Пон-Нёф.

Когда они ступили на мост, он свистом вспугнул двоих клошаров, склонившихся над женскими туфлями и мужскими ботинками, причем ботинками от разных пар; один клошар прижимал к груди плащ Марианны, другой, в засаленной шерстяной шапочке, попробовал на зуб кольцо и скривился.

Поравнявшись с приятелями, незнакомец шикнул. Клошар, что был повыше ростом, выудил откуда-то мобильный телефон. Тот, что поменьше, с опаской протянул Марианне кольцо.

Тут Марианну охватила дрожь, волнами озноба расходящаяся по всему телу из живота.

Она выбила кольцо у клошара из руки и кинулась к ограждению, но не успела на него залезть: все трое бросились ей наперерез и удержали ее силой. В их глазах Марианна читала только сострадание и страх, как бы не пришлось отвечать понапрасну за то, в чем они невиновны.

«А ну отпустите!» — крикнула она, но ни один не послушался.

Она нехотя опустилась на скамью, высокий клошар укутал ее своим толстым пальто, маленький почесал голову под шапкой и, когда спаситель Марианны буркнул что-то, стал на колени и принялся рукавом куртки вытирать ее мокрые ступни.

Незнакомец кому-то позвонил. Клошары уселись рядом с Марианной на скамью. Она попыталась прокусить себе вены на запястьях, и тогда они схватили ее за руки. Один наклонился и положил кольцо в лодочку ее ладони.

Она недоуменно уставилась на матовый золотистый ободок. Она проносила его сорок один год. И только однажды чуть было его не сняла. В сороковую годовщину свадьбы. Она специально выгладила к этому дню платье в серый цветочек и, собрав волосы в элегантный удлиненный узел, сделала прическу, которую подсмотрела в модном журнале. Журнал был не новый, трехмесячной давности, она нашла его в контейнере с макулатурой. А еще она чуть-чуть подушилась туалетной водой «Шанель» из пробника, прилагавшегося к тому же самому выброшенному на помойку журналу; запах был цветочный, и Марианна пожалела, что у нее нет красной косынки.

Потом она открыла бутылку шампанского и стала дожидаться мужа.

— С чего это ты так вырядилась? — едва завидев ее, недовольно проворчал Лотар.

Она повернулась перед ним, чтобы показать новую прическу и платье, а потом протянула ему бокал шампанского.

— За нас, — сказала она, — за сороковую годовщину нашей свадьбы.

Он отпил глоток, заглянул ей за спину и заметил на кафельном столике бутылку.

— Шампанское? А что, без него нельзя было обойтись? Ты хоть знаешь, сколько оно стоит?

— Но сегодня же годовщина нашей свадьбы...

— Это не повод сорить деньгами. Моими деньгами, сама-то ты не зарабатываешь...

Она тогда не заплакала. Она никогда не плакала при Лотаре, только под душем, где он не мог увидеть.

Его деньгами. А ведь она могла бы работать и сама...

И ведь когда-то она работала, много и тяжело. Сначала на ферме матери в Вендланде, потом ассистенткой при бабушке-акушерке и наконец экономкой, пока не вышла за Лотара и тот не запретил ей вести хозяйство у чужих людей; пусть занимается его домом. Она была для него уборщицей, кухаркой, садовницей, супругой, женушкой, «точкой опоры», как он любил выражаться. А еще она преданно ухаживала за матерью на протяжении двадцати лет, вплоть до своего сорок второго дня рождения. До тех пор Марианна выходила из дому только в магазин, пешком, потому что Лотар запрещал ей брать его машину, а ее мать день за днем мочилась в постель. Сама она не могла дойти до туалета, но Марианну ругать могла, еще как, день за днем, и Лотар все чаще ночевал в казарме и развлекался в одиночестве, а из отпуска посылал «женушке» открытки и неизменно передавал привет «маменьке».

Марианна разжала пальцы и выпустила кольцо.

В это мгновение Марианна услышала сирену, закрыла глаза и не открывала, пока пронзительный вой, неумолимо приближавшийся откуда-то из городского чрева, не стих где-то совсем рядом с ней.

Клошары отпрянули от синего мигающего света, а когда к Марианне кинулись двое санитаров и маленькая докторша с чемоданчиком, человек втельняшке выступил вперед, показал на нее, потом на Сену и снова постучал себя пальцем по лбу.

«Он считает, что я спятила», — подумала Марианна.

Она попыталась вымученно улыбнуться, как год за годом привыкла улыбаться Лотару. «Ты такая хорошенькая, когда улыбаешься», — сказал оней на первом свидании.

Он был первым мужчиной, который назвал ее хорошенькой, несмотря на родимое пятно и все прочее. «Нет, я не спятила. Нет.

И не умерла».

Она подняла глаза и посмотрела на мужчину, который вытащил ее из реки, хотя она его об этом не просила. Это он спятил. Точно спятил, если убежден, что, для того чтобы жить, достаточно просто выжить.

Она не сопротивлялась, пока санитары пристегивали ее ремнями. Когда они подняли носилки и подкатили их к открытым дверцам «скорой помощи», незнакомец с голубыми, как небо, глазами взял ее за руку. Его ладонь была теплой, теплой и странно знакомой.

Марианна увидела свое отражение в его черных, расширенных зрачках: вот ее светлые глаза, которые всегда казались ей непомерно большими,вот слишком маленький нос, лицо в форме сердечка, сужающееся от большого выпуклого лба к подбородку, вот порядком поседевшие волосы, серо-коричневые, цвета опавшей листвы.

Когда она разжала руку, на ладони оказалось ее обручальное кольцо.

— Извините за беспокойство, — сказала она, но он покачал головой.

— Excusez-moi2, — добавила она.

— Il n’y a pas de quoi, — серьезно сказал он, прижимая руку к груди. — Vous avez compris?3— спросил он.

Марианна улыбнулась. Что бы он ни имел в виду, он явно был прав.

— Je m’appelle Eric4.

Он передал докторше сумочку Марианны.

«Марианна», — хотела было сказать она, но передумала: хватит и того, что он станет рассказывать друзьям, как вытащил из Сены сумасшедшую.К чему еще называть свое имя, что толку в именах?

Марианна еще раз взяла Эрика за руку.

— Пожалуйста, — попросила она, — пожалуйста, оставьте его себе.

Человек в тельняшке уставился на кольцо, которое она ему вернула.

Потом дверцы захлопнулись.

— Я ненавижу тебя, Эрик, — прошептала Марианна, и ей показалось, что загрубевшие, но нежные пальцы Эрика по-прежнему гладят ее по щеке.

В машине скорой помощи пристежные ремни все время больно впивались ей в тело. Докторша набрала в шприц какую-то жидкость и ввела ее Марианне в вену на сгибе локтя. Потом взяла вторую иглу-катетер и воткнула ее Марианне в тыльную сторону ладони, чтобы присоединить капельницу.

«Простите, что заставила вас выехать по вызову», — прошептала Марианна, заглянув в карие глаза докторши, но та поспешно отвела взгляд.

«Je suis allemande, — пробормотала Марианна. — Allemande»5. Это звучало немного похоже на «миндалина».

Докторша укрыла ее одеялом и принялась диктовать что-то ассистенту с жидкой бородкой, а тот — за ней записывать. Сильное успокоительное постепенно начало отуманивать сознание Марианны.

«Я миндалина», — еще раз промямлила она и заснула.

1Да нет же. Нет. Пойдемте со мной. Пойдемте. Сейчас же. Идем(фр.).

2 Извините (фр.).

3 Не стоит благодарности. Вы поняли? (фр.)

4 Меня зовут Эрик (фр.).

5 Я немка. Немка (фр.).

3

Во сне она сидела на мосту Пон-Нёф. Она сняла наручные часы, которых на самом деле у нее и не было, разбила стекло о камень, вырвала стрелки и швырнула часы в реку. Теперь время больше никому не сможет чинить препятствий. Время остановится, как только она спрыгнет, и никто уже не помешает ей уплыть по танцующим волнам в море.

Однако, разжав руки, она стала падать медленно, словно в жидкой смоле. Из воды стали подниматься тела: они парили в воздухе, проплывая мимо нее, устремляясь куда-то вверх, пока Марианна опускалась вниз. Она узнавала их лица, каждое, одно за другим. Это были ее покойные пациенты из хосписа, где она работала после смерти матери. Те, кого никто больше не навещал из страха заразиться смертью. Марианна сжимала их руки в своих, когда приходил их час; и так, держась за ее руку, они переступали черту небытия.

Одни шептали: «Не хочу, не хочу, не хочу», — предавались отчаянию, жалобно стенали. Другие стыдились своего ухода. Но все они искали ее взгляда и держались за него, пока не угасал свет в их собственных глазах.

Во сне они тоже пытались встретиться глазами с Марианной и взять ее за руки. В ушах у нее раздавались голоса, исполненные сожаления: о каждой неосуществленной мечте, о каждом несовершенном поступке, о каждом непроизнесенном слове, прежде всего гневном. Никто из обреченных не мог простить себе именно то, чего они не сделали. Все они на смертном одре признавались Марианне в том, чего не сделали при жизни, на что не осмелились, что навсегда упустили.

Яркий свет ослепил ее, а когда она открыла глаза, в ногах постели возвышался Лотар. В темно-синем костюме с золотыми пуговицами, он напоминал капитана, только что сошедшего с борта яхты. А рядом с ним стояла женщина в белом. Ангел?

Здесь тоже было ужасно шумно, раздавались гудки машин, чьи-то голоса, работал телевизор. Марианна зажала уши.

— Привет! — сказала она через некоторое время.

Лотар обернулся к Марианне. В его глазах она не увидела своего отражения. Он подошел ближе и склонился над ней. Внимательно оглядел Марианну, как будто не вполне доверяя себе и гадая, что это перед ним.

— Это что еще такое? — наконец произнес ее муж.

— Что «это»?

Он покачал головой, словно не в силах уяснить себе происходящее.

— Что это за спектакль?

— Я хотела покончить с собой.

Лотар оперся на ее подушку.

— Почему?

Надо как-то ответить, солгать, но как?.. С чего начать? «Все в порядке», хотя все было далеко нев порядке? Или «не беспокойся», хотя беспокоиться ему ой как следовало?..

— Я... я...

— «Я-я», — передразнил Лотар. — Отличная причина, лучше не придумаешь. «Я».

Ну почему она не сказала ему: «Я больше не хочу. Я больше не могу. Я лучше умру, чем жить с тобой дальше»?

Марианна попробовала еще раз:

— Я... я не...

Она снова запнулась. Язык у нее едва ворочался, словно ватный.

— Я хотела делать, что хочу.

Ее муж возмущенно выпрямился.

— Делать, что хочешь? Надо же. А что из этого вышло, ты понимаешь? Только посмотри на себя.

Он засмеялся. Посмотрел на медицинскую сестру, которая все еще стояла рядом и внимательно глядела на Марианну, и засмеялся, а потом с ним за компанию засмеялась и сестра, как будто они в цирке и клоун только что растянулся на арене.

Марианна почувствовала, как у нее загорелись щеки.

Лотар снова присел на край ее постели, обернувшись к ней спиной. Он внезапно замолчал.

— Когда мне позвонили, я все делал на автопилоте. За твой обед мне, конечно, пришлось заплатить. В ресторане всем плевать, хочешь ты покончить с собой или нет.

Марианна попыталась повыше подтянуть простыню, но на простыне сидел ее муж, и она лишь напрасно дергала за краешек ткани. Ей казалось, что она голая и все на нее смотрят.

— Метро работает только до половины первого. Это в столице мира! Пришлось ехать на такси. Это стоит примерно как автобус от нашего Целле до Парижа и обратно. Ясно тебе?

Лотар шумно выдохнул, словно вот-вот закричит.

— Ты вообще понимаешь, какую боль мне причинила? Хочешь, чтобы мы дальше жили как чужие люди? Чтобы я каждую ночь оставлял свет и смотрел, жива ты еще или лишила себя жизни?

— Сожалею, — выдавила из себя Марианна.

— Ах, значит, сожалеешь. А кому потом нести это бремя, а? Знаешь, как люди смотрят на мужа самоубийцы? Это ведь может всю жизнь испортить, всю. Об этом ты подумала, когда поступала, как тебе хочется? Да ты, вообще-то, хоть знаешь, чего тебе хочется?

Лотар посмотрел на свои часы, «Ролекс», и встал.

— Автобус отходит ровно в шесть. Хватит с меня, я эту комедию с тобой вместе ломать не обязан.

— А как я доберусь до дома? — услышала Марианна собственный умоляющий голос и застеснялась. Она действительно все, все потеряла, даже гордость.

— Обратную дорогу оплатит страховая касса. Завтра придет психолог, он будет тебя консультировать. Мой билет пропадет, если я не уеду с группой. Ты одна прыгаешь с моста, я один еду домой,значит, каждый делает, что хочет. Не возражаешь?

— Ты не мог бы меня обнять? — взмолилась Марианна.

Ее муж вышел, даже не взглянув в ее сторону.

Отворачиваясь, она встретилась глазами с соседкой по палате. Та смотрела на Марианну с состраданием.

— Он плохо слышит, — торопливо пояснила она, — он просто... не расслышал. Не расслышал, понимаете?

И с головой укрылась одеялом.

4

Ангел с голодными глазами, сестра Николетт, спустя час энергично сдернула с нее одеяло и с громким стуком поставила на прикроватный столик поднос с ужином.

Марианна ни к чему не притронулась. Жаркое напоминало раздавленного зверька, от полоски скользкого жира пахло гнилым деревом. Маслобыло застывшее, как камень, суп жидкий, в нем плавали три кубика моркови и одно-единственное колечко лука. Она отдала суп соседке по палате. Когда та хотела было погладить Марианну по плечу, она испуганно отпрянула.

Потом она медленно побрела по коридору, толкая свою капельницу на колесиках, придерживая коротенькую больничную рубаху, разрезанную напопе, и шлепая босыми ногами по полу. Она тащилась по коридору, пока не наткнулась на еще один,проходивший перпендикулярно к ее маршруту. Науглу располагалась ординаторская.

Там работал телевизор. Николя Саркози взволнованно объяснял нации причину своего негодования, в пепельнице дымилась непотушенная сигарета. Николетт листала журнал и разворачивала пирожное.

Марианна подошла поближе и услышала музыку. Скрипки. Аккордеон. Кларнеты. Волынку. Марианна закрыла глаза, надеясь увидеть свой фильм.

Перед ее внутренним взором предстали мужчины, танцующие с красавицами. Длинный стол, дети, яблони в цвету, солнце, озаряющее море на горизонте, старинные дома из песчаника с голубыми ставнями и с тростниковыми крышами, маленькая часовня. Мужчины сдвинули шляпы на затылок. Она никогда не слышала этой песни, но ей бы очень хотелось ее сыграть. Звуки аккордеона западали ей в душу.

Она ведь сама когда-то играла на аккордеоне, сначала на маленьком, а потом, когда подросла, на настоящем. Отец подарил ей этот аккордеон на пятнадцатилетие. Мать тогда страшно рассердилась. «Учись лучше шить, от тебя хоть шуму такого не будет». В конце концов Лотар отнес его на помойку.

На табло равномерно вспыхивал красным светом и гас номер палаты.

Николетт раздраженно подняла голову, заметила Марианну и равнодушно отвернулась.

Марианна подождала, пока Николетт не уйдет, а потом вошла в ординаторскую.

Марианна так проголодалась, что схватила оставленный на столе пакет пирожных-мадлен, завернутых каждое по отдельности в папиросную бумагу, и чуть было не столкнула керамическую плитку, служившую им подставкой. Она услышала, как где-то захлопнулась дверь, прошмыгнула в коридор, а потом, увидев соответствующий знак, юркнула на лестницу.

Она тихо прикрыла за собой дверь, чуть было не прищемив трубку капельницы.

Марианна опустилась на нижнюю ступенькулестницы и с облегчением перевела дух. Только теперь она заметила, что по-прежнему сжимает под мышкой пирожные и изразец. Она прислушалась, но ее явно никто не искал. Она прислонила керамическую плитку к решетке на окне, посмотрела на свои голые ступни в лунном свете и развернула пакет.

«Вот что значит попасть в Париж», — подумала Марианна.

Она откусила кусочек сладкого мягкого пирожного и стала разглядывать маленькую, расписанную вручную кафельную плитку.

На ней были изображены корабли в гавани. Под ослепительно-голубым небом, сияющим с такой невероятной, расточительной щедростью, словно его только что вымыли. На крохотном пространстве художник сумел создать великолепное небо. Марианна попыталась разобрать названия кораблей.

«Марлин». «Геневер». «Коакар». И...

«Марианн».

«Марианн» был изящный красный кораблик, который немного потерянно покачивался на волнах с краю; его паруса бессильно повисли.

«Марианн».

Как же там было прекрасно! Музыка, которую передавали по радио, радостная и нежная, подходила к этому пейзажу. Солнечная, ничем не скованная.

Откусывая второй кусочек, она так безудержно зарыдала, что поперхнулась и закашлялась. Изо рта во все стороны полетели крошки пополам со слюной и слезами.

Несовершённое. Вот что хотели сказать Марианне мертвые. Непрожитое. Жизнь Марианны сплошь состояла из таких непрожитых, невоплощенных возможностей.

Марианна посмотрела на трубку капельницы, введенной ей в руку, и рывком выдрала ее. Полилась кровь.

«Я от этого не умру, а потом, я не меняла белье со вчерашнего утра, я не потерплю, чтобы в таком виде меня засунули в холодильник морга!»

Тыльной стороной ладони она смахивала набегавшие слезы и моргала. За последние несколько часов она пролила больше слез, чем за сорок лет; пора было прекращать, все равно это бессмысленно.

Она опять поглядела на изразец и поняла, что видеть бессильно поникшие паруса «Марианн» ей невыносимо. Она перевернула плитку.

На обратной стороне красовалась надпись: «Порт Кердрюк, Фин.».

Марианна проглотила последний кусочек пирожного, но так и не наелась.

Кердрюк. Она снова повернула изразец к себе и понюхала. Ей показалось или от него пахло... морем?

«Я никогда не бывала в таком прекрасном месте».

Марианна попыталась представить себе, как бы они с Лотаром приехали туда. Но перед ее внутренним взором упорно возникал только Лотар за выложенным кафелем столиком в гостиной. А еще старые соседские журналы, которые он складывал параллельно швам между кафельных плиток на столике. Аккуратно. Ей следовало бы благодарить его за то, что он неукоснительно вносил порядок в ее жизнь. Это был ее дом. Последний дом в тихом тупике.

Марианна опять погладила изразец с корабликами.

«Будет Лотар поливать орхидею?»

Марианна невесело рассмеялась. Конечно нет.

Кердрюк. Если это на море, то...

Тут распахнулась дверь, и Марианна вздрогнула. На лестницу вылетела рассерженная Николетт. Она обрушила на Марианну поток брани и властным жестом приказала ей подниматься наверх. Марианна следом за сестрой поплелась в светлый коридор и не сопротивлялась, когда та стала отправлять ее назад в палату, но не могла смотреть Николетт в глаза.

Николетт умело и быстро поставила ей новую капельницу и поднесла к ее рту две розовые таблетки.

Марианна послушно притворилась, будто проглатывает их, запивая затхлой водой из стакана на прикроватном столике. Ее соседка по палате поскуливала во сне, как больной щенок.

Когда Николетт выключила лампу и закрыла за собой дверь, Марианна выплюнула таблетки.

Потом она вытащила из-под рубашки изразцовую плитку, которую все это время прижимала к сердцу.

Кердрюк. Марианна погладила кораблики. На мгновение ей показалось, что она ощутила кончиками пальцев дуновение свежего морского ветра, и, как ни глупо это было, она содрогнулась.

Она встала и медленно подошла к окну. Завыл ветер. Приблизился раскат грома; небеса разверзлись, и на секунду палату озарила вспышка молнии. Хлынул дождь, и по оконным стеклам застучали капли, точно жемчужины разорванного ожерелья. В лунном свете они виделись непомерно большими и, падая на землю, исполняли какой-то замысловатый танец. Она опустилась на колени и обвела пальцем края оконной тени, которую лампада луны вырезала из ночной тьмы и положила к ее ногам. Гром грохотал, словно гроза бушует прямо над крышей больницы.

«Моя маленькая женушка боится грозы», — любил повторять Лотар.

Она совершенно не боялась гроз. Она только притворялась ему в угоду, чтобы у него появился повод ее подразнить и почувствовать себя сильным и важным. Вот какие глупости она постоянно делала ради него.

Она посмотрела в окно, в разорванное надвое небо и нерешительно взяла обеими руками свои полные груди. Лотар был ее первым и единственным мужчиной; она вышла за него нецелованной девственницей, невинность плавно перетекла для нее в брак. Лотар был ее защитой и опорой, с тех пор как она покинула родительский дом.

«Мой муж не очаровал мою душу и не разбудил мое тело. Зачем я терпела все это долгие годы? Зачем?»