Erhalten Sie Zugang zu diesem und mehr als 300000 Büchern ab EUR 5,99 monatlich.
- Herausgeber: Азбука
- Kategorie: Abenteuer, Thriller, Horror
- Serie: Сенсация БукТок. О чем молчит река
- Sprache: Russisch
Способно ли одно-единственное письмо изменить жизнь? Инес Оливера точно знает – да! Известие о загадочной гибели родителей в пустыне Египта заставляет ее отправиться в опасное путешествие. Оставив позади роскошный Буэнос-Айрес, Инес плывет в экзотическую Александрию к дяде. Но ее появлению никто не рад. Дядя намерен отправить Инес домой, и в этом ему помогает самоуверенный красавчик Уит Хейз. Девушка понимает – они оба что-то скрывают и доверять нельзя никому, даже самым близким! Но как быть, если между ней и Уитом зарождаются чувства, которые сложно принять, но невозможно отрицать? Решиться ли Инес стать частью смертельной гонки за древними сокровищами, чтобы найти ответы на свои вопросы?
Sie lesen das E-Book in den Legimi-Apps auf:
Seitenzahl: 571
Veröffentlichungsjahr: 2025
Das E-Book (TTS) können Sie hören im Abo „Legimi Premium” in Legimi-Apps auf:
Ähnliche
Isabel IbañezWHAT THE RIVER KNOWSAll rights reservedThis edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agencyand Synopsis Literary Agency
Иллюстрации внутри блока, на обложке и суперобложкеАлины Гагариновой (Sylva)
Иллюстрации на форзаце и нахзаце Натальи Динер
Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации:Hoika Mikhail, Ana Lo, mentalmind, NotionPic / Shutterstock.comИспользуется по лицензии Shutterstock.com
В оформлении блока использованы иллюстрации Изабель Ибаньез
Ибаньез И.
О чем молчит река : роман / Изабель Ибаньез ; пер. с англ. Ю. Гиматовой ; худож. А. Гагаринова (Sylva), Н. Динер. — М. : Махаон, Азбука-Аттикус, 2025. — ил. — (Сенсация БукТок. О чем молчит река).
ISBN 978-5-389-29674-9
16+
Способно ли одно-единственное письмо изменить жизнь? Инес Оливера точно знает: да! Известие о загадочной гибели родителей в пустыне Египта заставляет ее отправиться в опасное путешествие. Оставив позади роскошный Буэнос-Айрес, Инес плывет в экзотическую Александрию к дяде. Но ее появлению никто не рад. Дядя намерен отправить Инес домой, и в этом ему помогает самоуверенный красавчик Уит Хейз. Девушка понимает: они оба что-то скрывают и доверять нельзя никому, даже самым близким!
Но как быть, если между ней и Уитом зарождаются чувства, которые сложно принять, но невозможно отрицать? Решится ли Инес стать частью смертельной гонки за древними сокровищами, чтобы найти ответы на свои вопросы?
© 2023 by Isabel Ibañez© Издание на русском языке, перевод, иллюстрации, оформление.ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025Machaon®
Ребекке Росс,которая влюбилась в Египет, когда я закончила первый черновик романа, которая поддерживала меня, даже когда я заходила в тупик, и которая прыгала от восторга, когда Уит впервые появился на страницах книги.
Общая история Египта
2675–2130 до н.э.
Древнее царство
1980–1630 до н.э.
Среднее царство
1539–1075 до н.э.
Новое царство
356 до н.э.
рождение Александра Македонского
332–305 до н.э.
Македонский период
69 до н.э.
рождение Клеопатры
31 до н.э.
сражение при Акциуме (смерть Клеопатры и Марка Антония)
31 до н.э.
начало римского правления
639
арабское завоевание Египта
969
Каир становится столицей
1517
Египет входит в состав турецкой Османской империи
1798
экспедиция Наполеона в Египет (открытие Розеттского камня)
1822
Шампольон расшифровывает иероглифы
1869
открытие Суэцкого канала
1870
первый тур Томаса Кука по Нилу
1882
английский флот бомбит Александрию и разрушает крепости
1922
отмена британского протектората; открытие гробницы Тутанхамона
1953
Египет обрел независимость
Август 1884
Мою жизнь изменило одно письмо.
Я ждала его весь день, прячась в старом сарае, подальше от Tía [1] Лорены и ее дочек: одна нравилась мне, другой не нравилась я. Мое укрытие было старым и шатким: один порыв ветра, и ему конец. Золотистый полуденный свет проникал через мутное окно. Нахмурившись, я постукивала карандашом по нижней губе, стараясь не думать о родителях.
Письмо от них принесут только через час.
Если вообще принесут.
Я опустила взгляд на альбом для рисования, лежавший у меня на коленях, и устроилась поудобнее в старой фарфоровой ванне. Остатки старой магии едва скрывали меня. Заклинание было наложено давно, и слишком много рук прикасалось за это время к ванне, чтобы магия могла полностью скрыть меня. Такова проблема многих вещей, тронутых магией. Любые следы первоначального заклинания медленно тускнеют с каждым новым хозяином. Но мой отец продолжал собирать всевозможные магические предметы. В усадьбе было полно поношенных ботинок, из подошв которых росли цветы, зеркал, начинавших петь, если кто-то проходил мимо, и сундуков, которые пускали пузыри, стоило их открыть.
Снаружи донесся голос моей младшей кузины Эльвиры: она окликнула меня по имени. Неподобающий леди крик вряд ли обрадует Tía Лорену. Она поощряла спокойные тона — для всех, кроме себя, конечно. Громкость ее голоса могла достигать поразительных децибелов.
Особенно когда она говорила со мной.
— Инес! — крикнула Эльвира.
У меня было слишком плохое настроение для разговоров.
Я сползла пониже в ванну. Голос моей двоюродной сестры прозвенел за деревянными стенами: она снова выкрикнула мое имя, пока обыскивала пышный сад, заросли папоротника и лимонные деревья. Но я сидела как мышка — на случай, если Эльвира была со своей старшей сестрой, Амарантой. Той самой кузиной, которая мне не нравилась. У которой не было ни пятнышка на платье, а кудряшки всегда лежали в идеальной прическе. Которая никогда не кричала и не визжала.
Через щели в деревянных стенах я увидела, что Эльвира топчет ни в чем не повинную клумбу. Я подавила смешок, когда она наступила в горшок с лилиями и выкрикнула слово, которое ее мать точно бы не оценила.
Спокойные тона и никаких ругательств.
Мне следовало выйти из укрытия, пока Эльвира не испачкала очередную пару изящных кожаных туфель. Но пока не придет почтальон, я этого не сделаю.
Он должен был появиться с минуты на минуту.
Возможно, сегодня я наконец получу ответ от Mamá и Papá. Tía Лорена хотела взять меня в город, но я отказалась и пряталась весь день, чтобы она не вытащила меня из дома. Родители оставляли меня с ней и двумя кузинами на время своих путешествий, которые длились долгие месяцы. Тетя любила меня, но порой меня раздражали ее железные правила.
— Инес! ¿Dónde estás? [2] — Эльвира исчезла в саду, и теперь звук ее голоса затерялся между пальмами.
Я проигнорировала ее, с трудом дыша в тугом корсете, и крепче сжала карандаш. Прищурившись, уставилась на законченный рисунок. На меня смотрели лица Mamá и Papá. От своих родителей я переняла только лучшее. Мамины карие глаза и веснушки, пухлые губы и заостренный подбородок. Кудрявые волосы — от отца: когда-то они были черными, как у меня, а теперь стали седыми. От него же мне достались брови, бронзовая кожа и прямой нос. Отец был старше мамы, но из них двоих лучше понимал меня.
Впечатлить Mamá было гораздо сложнее.
Я не хотела рисовать родителей — вообще старалась не думать о них. Потому что, если подумать о них, я начну считать разделяющие нас километры. Вспомню, что они так далеко от нашего поместья.
Вспомню, что они в Египте.
В стране, которую родители так любили и шесть месяцев в году называли домом. Сколько я себя помнила, их сумки всегда были сложены, прощания стабильны, как рассветы и закаты. Вот уже семнадцать лет я провожала их с уверенной улыбкой, но, когда поездки начали растягиваться на месяцы, мои улыбки стали натянутыми.
Путешествие было слишком опасным для меня, говорили родители. Морское плавание — слишком долгим и тяжелым. Мне, человеку, который провел почти всю свою жизнь в одном месте, их ежегодные приключения казались чем-то потрясающим. Несмотря на все сложности, родители продолжали покупать билеты на пароход, следующий из порта Буэнос-Айреса прямиком в Александрию. Mamá и Papá никогда не звали меня с собой.
На самом деле они запрещали мне ездить с ними.
Я вырвала рисунок из альбома и угрюмо уставилась на пустую страницу. Сжав карандаш, начала рисовать знакомые черточки и фигуры египетских иероглифов. Я тренировалась при любой возможности, стараясь заучить как можно больше иероглифов и их ближайшие фонетические значения в латинском алфавите. Papá знал сотни, и мне не хотелось отставать. По возвращении из Египта он всегда спрашивал, выучила ли я новые, и мне вовсе не хотелось его расстраивать. Я прочитала всевозможные книги, от «Описания Египта» Наполеона и дневников Флоренс Найтингейл, которые она вела во время путешествия по стране, до «Истории Египта» Сэмюэля Берча. Знала наизусть имена фараонов, начиная с эпохи Нового царства, и могла легко перечислить египетских богов и богинь, а их было немало.
Закончив, я бросила карандаш на колени и лениво покрутила золотое кольцо на мизинце. Papá прислал его с последней посылкой еще в июле: на коробке было только имя и обратный адрес в Каире, никакой записки. Он, как всегда, забыл про нее. Кольцо поблескивало в тусклом свете, и я вспомнила, как впервые надела его. Стоило мне дотронуться до золотистого металла, как мои пальцы закололо, руку обожгло, а во рту появился привкус роз.
В голове появился образ женщины, который исчез, как только я моргнула. В тот захватывающий миг меня охватила тоска, такая острая, словно она терзала меня.
Papá отправил мне магическую вещь.
Как странно.
Я никому не рассказала о случившемся. Мне передалась магия древнего мира. Такое происходило редко, но все же было возможно, если вещь не слишком часто меняла хозяина.
Papá объяснял это так: давным-давно, еще до того, как люди построили города и решили поселиться в одном месте, поколения Заклинателей по всему миру творили магию с помощью редких растений и сложных ингредиентов. При каждом заклинании магия давала искру — создавала средоточие неземной энергии, тяжелое отнюдь не метафорически. Из-за этого искра оседала на окружающих предметах, оставляя отпечаток заклинания.
Естественное последствие магии.
Но никто больше ее не использовал. Магов давно не осталось. Все знали, что записывать заклинания опасно, поэтому знания передавались устно. Но даже эта традиция стала забытым искусством, поэтому человечество начало использовать то, что создало своими руками.
Древние практики остались в прошлом.
Но вся сотворенная магия, неосязаемое нечто, куда-то перешла. Магическая энергия проникла в землю или утонула в глубоких озерах и океанах. Она цеплялась за вещи, обычные и невзрачные, а иногда передавалась предметам или человеку, с которым вступала в контакт. Магия обладала собственным разумом, и никто не знал, почему она избегала того или иного предмета или человека или оседала на нем. Как бы то ни было, с каждым прикосновением заклинание слабело и наконец полностью растворялось. Вот почему люди не любили трогать или покупать случайные вещи, которые могли хранить древнюю магию. Представьте, что получили чайник, который варил зависть или мог наколдовать надоедливого призрака.
Бесчисленные артефакты были разрушены или спрятаны теми, кто занимался поиском магических вещей. Многие предметы погребены, утеряны и забыты.
Как и имена прошлых поколений или первых магов. Кем они были, как они жили и чем занимались. Они оставили магию в прошлом — как и тайные сокровища, большая часть которых редко передавались из рук в руки.
Отец Mamá был фермером из Боливии, и однажды она сказала мне, что в ее деревушке магия была спрятана не так глубоко, ее было проще найти. Например, в штукатурке, поношенных кожаных сандалиях или старом сомбреро. Это восхищало маму: остатки мощного заклинания, застывшего в простых вещах. Ей нравилось думать, что когда-то в ее городе жили поколения талантливых Заклинателей.
Я перевернула страницу альбома и начала писать заново, стараясь не думать о Последнем Письме, которое я отправила родителям. Я написала приветствие неровным иератическим письмом — курсивной формой иероглифов — и снова попросила (ну, пожалуйста) взять меня в Египет. Я задавала один и тот же вопрос миллион раз, но ответ всегда оставался прежним.
Нет, нет, нет.
Но, возможно, на этот раз он будет другим. Письмо вот-вот принесут, и, возможно — всего лишь возможно, — в нем будет слово, которое я так жду.
Да, Инес, можешь наконец приехать в страну, где мы провели половину жизни вдали от тебя. Да, Инес, можешь наконец увидеть, чем мы занимаемся в пустыне и почему любим ее больше, чем тебя. Да, Инес, ты наконец поймешь, почему мы снова и снова бросаем тебя и почему никогда не брали тебя с собой.
Да, да, да.
— Инеc, — снова крикнула кузина Эльвира, и я вздрогнула. Она незаметно подобралась к моему укрытию. Издалека меня было не разглядеть благодаря магии, окутывавшей старую ванну, но кузина легко меня увидит, если подойдет чуть ближе. На этот раз она повысила голос, и я уловила нотку паники. — Тебе письмо!
Я резко подняла голову и рывком села.
Finalmente [3].
Я убрала карандаш за ухо и выбралась из ванны. Приоткрыла скрипучую деревянную дверь и с робкой улыбкой выглянула в сад. Эльвира стояла в нескольких шагах от сарая. К счастью, Амаранты поблизости не было. Она бы пришла в ужас от вида моей мятой юбки и немедленно доложила бы о моем чудовищном преступлении матери.
— Hola, prima! [4] — крикнула я.
Эльвира заверещала, подпрыгнула на полметра и закатила глаза.
— Ты неисправима.
— Только когда ты рядом. — Я окинула взглядом ее руки, но письма не увидела. — Где оно?
— Мама попросила привести тебя. Это все, что я знаю.
Взявшись под руки, мы зашагали по мощеной дорожке к главному дому. Как и всегда, я шла быстро. Никогда не понимала, почему тетя такая неторопливая. Зачем идти медленно туда, куда тебе хочется попасть быстрее? Эльвира тоже ускорила шаг. Это прекрасно описывало нашу дружбу. Она всегда следовала за мной по пятам. Если мне нравился желтый, она заявляла, что это самый красивый цвет на свете. Если мне хотелось стейк на ужин, она тут же просила повара наточить ножи.
— Письмо никуда не денется, — со смехом сказала Эльвира, поправляя темно-каштановые волосы. У нее был теплый взгляд, пухлые губы растянулись в широкой улыбке. Мы были похожи во всем, кроме цвета глаз. У нее они отдавали зеленью, в отличие от моих переменчивых карих. — Мама сказала, что на нем каирский штемпель.
Мое сердце екнуло.
Я не рассказывала кузине о Последнем Письме. Она не обрадуется, узнав, что я хочу уехать к Mamá и Papá. Ни кузины, ни тетя не понимали решения моих родителей проводить шесть месяцев в году в Египте. Мои двоюродные сестры и Tía Лорена любили Буэнос-Айрес: роскошный город с домами в европейском стиле, широкими улицами и кафе. Родственники моего отца были выходцами из Испании и переехали в Аргентину почти сто лет назад. Путь выдался непростым, но в итоге они заработали состояние в железнодорожной отрасли.
Брак родителей был союзом хорошего имени Mamá и состояния Papá, но с годами перерос во взаимное восхищение и уважение, а к моменту моего рождения — в искреннюю любовь. Papá так и не обрел большую семью, о которой мечтал, но родители нередко говорили, что им и со мной забот хватало.
Интересно, почему, ведь они постоянно уезжали.
Наконец впереди показался дом из белого камня, красивый и просторный, с большими окнами. Элегантный и богато украшенный, он напоминал парижское поместье. Позолоченный железный забор скрывал нас от соседей. Ребенком я подтягивалась к верхней перекладине, надеясь хоть одним глазком увидеть океан. Он всегда оставался недостижимым, и мне приходилось довольствоваться видом садов.
Но письмо могло все изменить.
Да или нет. Останусь я или уеду? Возможно, каждый шаг к дому приближал меня к другой стране. Другому миру.
Месту за столом с моими родителями.
— Вот вы где, — сказала Tía Лорена. Она стояла возле ворот в сад рядом с Амарантой. В руках у моей кузины был толстый томик в кожаном переплете: «Одиссея». Любопытный выбор. Если я правильно помнила, последняя книга из классики, которую она пыталась прочитать, укусила ее за палец. Кровь запачкала страницы, и волшебная книга выскользнула из окна, исчезнув навсегда. Впрочем, иногда я слышала визг и рычание из клумб с подсолнухами.
Теплый ветерок шуршал подолом мятно-зеленого платья моей нелюбимой кузины, но даже ему не под силу было выдернуть хоть один волосок из ее высокой прически. Моя мать всегда хотела, чтобы я была такой же, как Амаранта. Взгляд темных глаз девочки скользнул по мне, и она неодобрительно скривила губы, заметив мои грязные пальцы. Угольные карандаши всегда оставляли черные пятна.
— Снова читаешь? — спросила свою сестру Эльвира.
Амаранта посмотрела на нее, и ее взгляд смягчился. Она шагнула вперед и взяла Эльвиру под руку.
— Это удивительная история. Жаль, ты не осталась со мной. Я бы зачитала тебе свои любимые отрывки.
Со мной она так ласково никогда не говорила.
— Где ты была? Впрочем, неважно, — сказала Tía Лорена, как только я открыла рот, чтобы ответить. — Ты знаешь, что у тебя грязное платье?
Желтое льняное платье помялось и было в чудовищных пятнах, но оставалось моим любимым. Его можно было надеть без помощи служанки. Я тайком заказала несколько нарядов с удобными пуговицами, которые Tía Лорена ненавидела. По ее мнению, пуговицы делают платья неприличными. Моя бедная тетя делала все возможное, чтобы я выглядела безупречно. Увы, я обладала удивительным талантом пачкать подол и мять оборки. Я любила свои платья, но разве им обязательно быть такими нежными?
Заметив, что в руках у тети ничего нет, я быстро подавила вспышку недовольства.
— Я была в саду.
Эльвира сжала мою руку и бросилась меня защищать:
— Она оттачивала свое мастерство, Mamá, вот и все.
Тетя и Эльвира любили мои рисунки (Амаранта считала их ребячеством) и заботились о том, чтобы у меня всегда было все необходимое для творчества. По мнению Tía Лорены, я была весьма талантлива и могла бы продавать свои работы в разные галереи города. Вместе с моей матерью они спланировали всю мою жизнь. Помимо многочисленных уроков рисования, я изучала французский и английский язык, естественные науки и историю — разумеется, с особым упором на Египет.
Papá следил, чтобы мы читали одни и те же книги о Египте, а еще предлагал мне свои любимые пьесы. Он особенно любил Шекспира, и мы по очереди цитировали строки из его произведений: правила этой игры знали только мы. Иногда мы устраивали представления для слуг, используя бальный зал в качестве домашнего театра. Поскольку Papá был меценатом оперы, у него был доступ к костюмам, парикам и театральному гриму. В детстве я обожала примерять новые наряды, планируя следующее выступление.
Лицо тети посветлело.
— Идем, Инес. К тебе гость.
Я вопросительно уставилась на Эльвиру.
— Ты ведь сказала, что мне пришло письмо?
— Гость принес письмо от твоих родителей, — пояснила Tía Лорена. — Должно быть, встретился с ними во время путешествия. Не представляю, кто еще мог написать тебе. Разве что тайный ухажер, о котором я не знаю... — Она вопросительно вскинула брови.
— Вы прогнали последних двух.
— Оба были негодяями. Ни один не смог правильно определить, какая вилка предназначена для салата.
— Не знаю, зачем вы их приглашаете, — сказала я. — Mamá уже приняла решение. По ее мнению, Эрнесто станет для меня достойным мужем.
Уголки губ Tía Лорены опустились.
— Всегда полезно иметь несколько вариантов.
Я уставилась на нее с веселым изумлением. Тетя раскритиковала бы принца, если бы его предложила моя мать. Они никогда не ладили. Обе были слишком упрямыми, слишком категоричными. Иногда мне казалось, что это из-за тети моя мать меня бросила. Сестру своего мужа она на дух не переносила.
— Уверена, все дело в богатстве его семьи, — сухо заявила Амаранта. Я знала этот тон. Идея замужества нравилась ей меньше, чем мне. — Это самое главное, верно?
Мать едва не прожгла ее взглядом.
— Нет, просто...
Я перестала слушать тетю и закрыла глаза, едва дыша. Письмо родителей здесь, и я наконец узнаю ответ. Возможно, сегодня вечером я буду планировать свой гардероб, собирать чемоданы, возможно, даже уговорю Эльвиру отправиться со мной в долгое путешествие. Я открыла глаза и заметила небольшую морщинку между бровями своей кузины.
— Я ждала письмо от родителей, — пояснила я.
Амаранта нахмурилась.
— Ты всегда ждешь письма от них.
Потрясающая наблюдательность.
— Я спросила, могу ли приехать к ним в Египет, — призналась я, нервно посмотрев на тетю.
— Но... но зачем? — возмутилась Tía Лорена.
Я взяла тетю и кузин под руки и вошла в дом. Изящной группой мы преодолели вытянутый коридор, выложенный плиткой. Я и кузины шли рука об руку, а тетя вела нас, словно гид.
В доме было девять спален, салон для завтраков, две гостиные и кухня, не уступающая кухне самого элегантного отеля в городе. У нас даже была курительная комната, но с тех пор, как Papá купил пару кресел, которые умели летать, никто туда не входил. Они нанесли серьезный ущерб — врезались в стены, разбили зеркала, проткнули картины. Мой отец до сих пор сожалел об утрате бутылки двухсотлетнего виски, оставшегося в барном шкафу.
— Потому что в этом вся Инес, — ответила Амаранта. — Она слишком хороша для домашних дел вроде вышивания и вязания, да и для всего, что подобает делать приличным леди. — Она недовольно покосилась на меня. — Однажды любопытство выйдет тебе боком.
Я расстроенно понурила голову. Я не гнушалась вышивания или вязания. Просто они мне не давались.
— Это из-за твоего cumpleaños [5], — сказала Эльвира. — Точно. Ты расстроена, что родителей не будет, и я тебя понимаю. Правда, Инес. Но они вернутся, и мы устроим грандиозный праздник, на который позовем всех симпатичных юношей нашего квартала, и Эрнесто тоже.
Отчасти она была права. Родители собирались пропустить мое девятнадцатилетие. Еще один год, когда свечи на торте я задую без них.
— Твой дядя плохо влияет на Кайо, — фыркнула Tía Лорена. — Не понимаю, почему мой брат спонсирует настолько абсурдные проекты Рикардо. Только представьте, они ищут гробницу Клеопатры.
— ¿Qué? [6] — переспросила я.
Даже Амаранта выглядела потрясенной. От удивления у нее отвисла челюсть. Мы обе любили читать, но я не знала, прочитала ли она хоть одну из моих книг о Древнем Египте.
Tía Лорена слегка покраснела и нервно заправила за ухо тронутую сединой прядь каштановых волос.
— Последнее увлечение Рикардо. Очередная глупость, которую Кайо обсуждал со своим юристом. Я случайно подслушала разговор, вот и все.
— Гробница Клеопатры? — переспросила я. — В чем именно заключается спонсорство?
— Что еще за Клеопатра? — спросила Эльвира. — И почему ты не назвала меня так, Mamá? Звучит гораздо романтичнее, чем Эльвира.
— Сколько можно повторять, Эльвира — достойное имя. Элегантное и благородное. Как и Амаранта.
— Клеопатра была последней царицей Египта, — пояснила я. — Papá только о ней и говорил перед последней поездкой.
Эльвира нахмурилась.
— В Египте могли править... женщины?
Я кивнула.
— Египтяне были весьма прогрессивными людьми. Клеопатра, кстати, была не египтянкой, а гречанкой. И все равно египтяне опережали свое время. И наше тоже, если вам интересно мое мнение.
Амаранта неодобрительно посмотрела на меня.
— Нам неинтересно.
Я проигнорировала ее и демонстративно уставилась на тетю, приподняв бровь. Меня прямо распирало от любопытства.
— Что еще вам известно?
— Ничего, — ответила Tía Лорена.
— А по-моему, это не так, — возразила я.
Эльвира подалась вперед и повернула голову, чтобы посмотреть на свою мать.
— На самом деле мне тоже интересно...
— Конечно. Тебе интересно все, о чем говорит Инеc, — сердито сказала моя тетя. — Что я говорила о любопытных леди, которые лезут в чужие дела? Амаранта никогда не доставляет мне подобных проблем.
— Так разговор-то ты подслушала, — заявила Эльвира. Затем повернулась ко мне с довольной улыбкой. — Как думаешь, твои родители прислали что-нибудь вместе с письмом?
Подошвы моих босоножек быстро шлепали по плитке, а сердце спешило им в такт. Вместе с прошлым письмом родителей мне доставили прекрасные подарки. Пока я распаковывала их, моя обида частично улетучилась. В коробке были настоящие сокровища: потрясающие желтые туфли с золотыми кисточками, розовое шелковое платье с изящной вышивкой и причудливая накидка, сочетавшая множество цветов — багровый, оливковый, персиковый и бледно-бирюзовый. Но это еще не все: на дне ящика я нашла медные чашки и поднос из эбенового дерева, инструктированный жемчугом.
Я дорожила каждым подарком, каждым письмом от родителей, хотя на самом деле желала совсем другого. Это не имело значения. В глубине души я понимала, что на большее рассчитывать не приходилось. Родители выбрали Египет, посвятили ему свои сердца, тела и души. Я научилась жить с этим, как бы тяжело мне ни было.
Я собиралась ответить на вопрос Эльвиры, но мы повернули за угол, и я замерла, забыв подготовленный ответ.
У входной двери стоял пожилой джентльмен с седыми волосами и глубокими морщинами между бровями на смуглом лице. Я никогда не видела его раньше. Мой взгляд остановился на письме в морщинистых руках гостя.
Сбросив руки тети и кузин, я быстро подошла к нему. Сердце бешено затрепетало между ребер, словно птица, жаждущая вырваться на свободу. Вот он. Ответ, которого я ждала.
— Сеньорита Оливера, — сказал мужчина глубоким баритоном. — Я Рудольфо Санчес, юрист ваших родителей.
Я пропустила мимо ушей его приветствие и выхватила конверт. Дрожащими пальцами перевернула его, готовясь узнать ответ родителей. Почерк на обратной стороне был незнакомым. Я снова перевернула конверт, изучив восковую печать клубничного цвета. В середине был крошечный жук — нет, скарабей. Чернила слишком растеклись, чтобы распознать слова.
— Чего ты ждешь? Хочешь, чтобы я прочитала? — спросила Эльвира, заглянув через мое плечо.
Я проигнорировала ее и торопливо открыла конверт, пробежав глазами по смазанным строчкам. Должно быть, бумага намокла, но я не обратила на это внимания, потому что до моего сознания дошел наконец смысл прочитанного. Слова растеклись на бумаге, и в глазах у меня потемнело. Неожиданно мне стало трудно дышать, а в комнате будто повеяло ледяным ветром.
Я услышала, как ахнула Эльвира. Холодок ужаса пробежал по моей спине.
— Ну? — спросила Tía Лорена, встревоженно посмотрев на юриста.
Язык застыл у меня во рту. Я сомневалась, что смогу ответить, но, когда все же заговорила, голос был хриплым, словно я кричала много часов подряд.
— Мои родители погибли.
Ноябрь 1884
Боже, как я мечтала сойти с этого проклятого парохода. Я выглянула в иллюминатор каюты, опершись пальцами на стекло, — так дети прижимаются к витринам кондитерских, мечтая полакомиться альфахорес [7] и вареным сгущенным молоком. На голубом небе над портом Александрии не было ни облачка. Длинный деревянный причал напоминал руку, протянутую в знак приветствия. Мелькнул трап для высадки пассажиров, и несколько членов экипажа забегали в чреве парохода, перенося кожаные чемоданы, коробки с шляпами и деревянные ящики.
Я добралась до Африки.
Спустя месяц плавания по бурному океану я наконец добралась. Похудела на несколько фунтов — море ненавидело меня, — провела бесконечное множество ночей, ворочаясь и рыдая в подушку, играла в одни и те же карточные игры с другими пассажирами, но добралась.
Египет.
Страна, в которой мои родители прожили семнадцать лет.
Страна, в которой они погибли.
Я нервно покрутила золотое кольцо, которое не снимала с пальца уже многие месяцы. Благодаря ему казалось, что родители были со мной на протяжении всего пути. Я думала, что почувствую их присутствие в ту же минуту, как увижу берег. Глубокую связь.
Но ничего так и не появилось. До сих пор.
Нетерпение заставило меня отойти от окна и начать ходить по каюте, бешено размахивая руками. Я металась взад и вперед по роскошной каюте, а вокруг меня, словно ураган, кружила энергия моего волнения. Отпихнув ногой собранные чемоданы, я отвоевала еще несколько сантиметров пространства. Проходя мимо узкой койки, я схватила лежавшую на ней шелковую сумочку, чтобы снова достать письмо дяди.
Второе предложение по-прежнему убивало меня, от него по-прежнему щипало в глазах. Я заставила себя дочитать письмо до конца. Легкое покачивание корабля мешало, и, хотя у меня резко скрутило желудок, я вцепилась в записку и перечитала ее в сотый раз, стараясь случайно не разорвать листок пополам.
Июль 1884
Моя дорогая Инес,
Я даже не знаю, с чего начать и как описать то, что я должен сообщить. Твои родители пропали в пустыне и считаются погибшими. Мы искали их на протяжении многих недель, но не нашли ни следа.
Мне жаль. Так жаль, что я никогда не смогу выразить это словами. Знай, что я навеки твой слуга, и, если тебе что-то понадобится, достаточно лишь написать письмо. На мой взгляд, вам стоит незамедлительно провести похороны в Буэнос-Айресе, чтобы ты могла навестить их в любой момент. Зная свою сестру, я уверен, что ее душа снова с тобой на ее родной земле.
Без сомнений, ты понимаешь, что теперь я твой опекун и распорядитель поместья и твоего наследства. Поскольку тебе восемнадцать и ты во всех отношениях умная молодая женщина, я отправил письмо в национальный банк Аргентины, предоставив тебе разрешение пользоваться капиталом при необходимости—в разумных пределах.
Доступ к деньгам есть только у меня и у тебя, Инес.
Будь очень осторожна с теми, кому доверяешь. Я взял на себя вольность сообщить семейному юристу о сложившихся обстоятельствах и рекомендую обращаться к нему по любым вопросам. С твоего позволения я также рекомендую нанять управляющего по хозяйству, чтобы ты могла оплакать эту чудовищную утрату. Прости меня за эти новости. Мне очень жаль, что я не могу в этом горе быть рядом с тобой.
Обязательно пиши, если тебе что-то понадобится.
Твой дядя,Рикардо Маркес.
Я рухнула на кровать с неподобающей леди развязностью. Назидательный голос Tía Лорены тут же зазвенел у меня в ушах: «Леди всегда должна оставаться леди, даже когда никто не смотрит. Это значит не сутулиться и не ругаться, Инес». Я зажмурилась, отмахнувшись от чувства вины, которое не покидало меня с тех пор, как я оставила поместье. Оно стало весьма уверенным спутником, и как бы далеко я ни оказалась от дома, его нельзя было подавить или заглушить. Ни Tía Лорена, ни кузины не знали о моих планах уехать из Аргентины. Я могла представить их лица, когда они прочитали записку, которую я оставила в своей спальне.
Письмо родителей разбило мне сердце. Наверняка мое письмо разбило сердце Tía Лорены и ее дочек.
Я уехала без шаперонки [8]. Мне только исполнилось девятнадцать — день рождения я отпраздновала в своей комнате, безутешно рыдая до тех пор, пока Амаранта не начала стучать в стену. Я отправилась в странствие без наставника и опыта, даже без личной служанки, которая позаботилась бы о самых хлопотных деталях моего гардероба. Я действительно это сделала. Но это не имело значения. Я собиралась узнать, как исчезли мои родители. Узнать, почему мой дядя не спас их и почему они оказались в пустыне одни. Да, мой отец был рассеянным, но он уж точно бы не поехал с матерью в пустыню без должного снаряжения.
Я прикусила нижнюю губу. На самом деле все было иначе. Отец бывал беспечным, особенно когда куда-нибудь спешил. И все же мне недоставало информации, а я ненавидела вопросы без ответов. Они напоминали открытую дверь за спиной, которую мне хотелось закрыть.
Я надеялась, что мой план сработает.
Путешествие в одиночку многому меня научило. Я обнаружила, что не люблю есть одна, не могу читать на корабле, потому что укачивает, и ужасно играю в карты. Зато легко завожу друзей. Большинство из них были пожилыми парами, которые отправились в Египет ради приятного климата. Поначалу их шокировало, что я путешествовала одна, но я была готова к этому.
Я притворилась вдовой и оделась соответственно.
С каждым днем моя история обрастала подробностями. Все узнали, что почти ребенком меня выдали замуж за пожилого джентльмена, годящегося мне в дедушки. К концу первой недели я завоевала симпатию большинства женщин, а мужчины одобрили мое желание расширить кругозор и отправиться за границу.
Я выглянула в окно и нахмурилась. Нетерпеливо тряхнув головой, распахнула дверь и окинула взглядом коридор. Высадка так и не началась. Я закрыла дверь и снова начала ходить по каюте.
Мысли обратились к моему дяде.
Купив билет, я отправила ему наспех написанное письмо. Разумеется, он с нетерпением ждал меня на причале. Через несколько часов мы вновь встретимся после десяти лет разлуки. Десяти лет молчания. Да, я изредка вкладывала в письма для родителей свои рисунки для дяди, но лишь из вежливости. К тому же он никогда ничего не присылал мне. Ни одного письма, открытки ко дню рождения или крошечной побрякушки, вложенной в посылку от родителей. Мы были чужаками, родственниками лишь по имени и крови. Я едва помнила его приезд в Буэнос-Айрес, но это не имело значения: моя мать сделала все возможное, чтобы я никогда не забыла ее любимого брата — и неважно, что он был единственным.
Mamá и Papá были прекрасными рассказчиками, мастерски закручивали слова в истории, создавали захватывающие и незабываемые шедевры. Tío [9] Рикардо казался эффектной личностью. Громила в очках в тонкой оправе, вечно с книгами в руках, взгляд карих глаз прикован к горизонту, на ногах стоптанные ботинки. Дядя был высоким и крепким, что плохо вязалось с его научными интересами и увлечениями. Он добился больших успехов в науке, прекрасно разбирался в книгах и при этом был достаточно воинственным, чтобы выжить в пьяной драке.
Не то чтобы я хорошо разбиралась в пьяных драках и том, как в них выжить.
Мой дядя не мыслил жизни без археологии: его увлечение началось в Кильмесе на севере Аргентины. Ему было столько же, сколько мне сейчас, когда он присоединился к команде на раскопках и взялся за лопату. Научившись всему, он уехал в Египет. Там он влюбился и женился на египтянке по имени Зази, но всего через три года совместной жизни она умерла во время родов. Дядя так и не женился вновь и не вернулся в Аргентину, если не считать одной-единственной поездки. Но я не знала, чем он занимался на самом деле. Охотился за сокровищами? Изучал историю Египта? Или просто любил понежиться на горячем песке под знойным солнцем?
Возможно, всего понемногу.
У меня было лишь его письмо. В нем дядя дважды подчеркнул, что я могу связаться с ним, если мне что-нибудь понадобится.
Что ж, Tío Рикардо, кое-что мне и правда нужно.
Ответы.
Tío Рикардо опаздывал.
Я вдыхала соленый морской воздух, стоя на причале. Солнце над головой нещадно палило, от зноя было тяжело дышать. Карманные часы показали, что я ждала уже два часа. Мои чемоданы были сгружены в шаткую кучу рядом. Я высматривала лицо, хотя бы немного похожее на мамино. Mamá говорила, что борода ее брата совсем отбилась от рук — для приличного общества она была уж слишком густой, длинной и седой.
Вокруг меня толпились люди, только что сошедшие на берег с корабля. Они громко болтали, радовались прибытию на землю величественных пирамид и великого Нила, который делил Египет надвое. Но ничего из этого я не чувствовала: слишком много думала об уставших ногах, слишком беспокоилась о происходящем.
Внутри медленно нарастала паника.
Я больше не могла здесь оставаться. Солнце опускалось к горизонту, становилось все прохладнее, морской ветер пробирал до костей, а мне еще предстоял долгий путь. Если я правильно помнила, мои родители садились на поезд в Александрию и спустя четыре часа прибывали в Каир. Оттуда они нанимали экипаж до отеля «Шепердс».
Мой взгляд упал на багаж. Интересно, что можно оставить, а что нет. Как это ни прискорбно, сил донести все вещи мне не хватит. Возможно, кто-нибудь согласился бы с этим помочь, но на языке местных я знала только пару разговорных фраз. И «Здравствуйте, вы не могли бы помочь донести мои вещи?» среди них не было.
На лбу у меня собирались капельки пота, волнение заставляло нервно переминаться с ноги на ногу. Мое темно-синее дорожное платье состояло из нескольких юбок и двубортного жакета. Оно, как железный кулак, сжимало мои ребра. Я рискнула расстегнуть жакет, зная, что моя мать бы стойко скрыла любую тревогу. Шум вокруг нарастал: болтовня людей, встретивших своих родственников и друзей, плеск волн о берег, оглушительный гудок парохода. Сквозь какофонию звуков кто-то произнес мое имя.
Низкий баритон прорезал весь этот гвалт, как нож.
Широким легким шагом ко мне приблизился молодой мужчина. Он остановился передо мной, не вынимая руки из карманов брюк цвета хаки, с таким видом, словно просто прогуливался по причалу, любуясь морским видом и, возможно, насвистывая. Его бледно-голубая рубашка была заправлена в штаны, а в тех местах, где ее придавили отделанные кожей подтяжки, слегка помялась. Высокие, до середины икры, ботинки на шнуровке явно видели не одну милю дороги. А еще они были пыльными: когда-то коричневая кожа теперь стала серой.
Незнакомец поймал мой взгляд, и вокруг его рта обозначились морщинки. Его поза была расслабленной, поведение беззаботным, но после более пристального изучения я заметила, что мужчина стиснул зубы. Что-то беспокоило его, но он не хотел этого показывать.
Я всмотрелась в его лицо. Аристократический нос, прямые брови и глаза такие же голубые, как его рубашка. Идеальный изгиб пухлых губ, сейчас растянувшихся в кривой улыбке, так не вязавшейся с напряженной челюстью. Волосы были густыми и взъерошенными, не то рыжие, не то каштановые. Мужчина нетерпеливо откинул их со лба.
— Здравствуйте, вы сеньорита Оливера? Племянница Рикардо Маркеса?
— Собственной персоной, — ответила я по-английски. От мужчины слегка пахло крепким алкоголем. Я поморщилась.
— Слава богу, — ответил он. — Вы четвертая женщина, которой я задал этот вопрос. — Остановив взгляд на моих чемоданах, мужчина тихо присвистнул. — Искренне надеюсь, что вы все запомнили.
В его голосе не было ни намека на искренность.
Я прищурилась.
— А кто вы такой?
— Я работаю на вашего дядю.
Я посмотрела ему за спину, надеясь увидеть загадочного родственника. Но никого похожего на моего дядю поблизости не оказалось.
— Я думала, он сам встретит меня.
Мужчина покачал головой.
— Боюсь, что нет.
До меня не сразу дошел смысл его слов. Когда я наконец поняла, кровь прилила к моим щекам. Tío Рикардо не удосужился встретить меня лично. Свою единственную племянницу, которая провела на пароходе не однунеделю и страдала от постоянных приступов морской болезни. Он прислал за мной незнакомца.
Незнакомца, который опоздал.
И, судя по акценту, был британцем.
Я указала на полуразрушенные здания, кучи камней с заостренными краями, рабочих, которые пытались восстановить порт после того, что сделала Британия.
— Работа ваших соотечественников. Полагаю, вы гордитесь их триумфом, — с горечью добавила я.
Мужчина моргнул.
— Простите?
— Вы англичанин, — сухо сказала я.
Незнакомец приподнял бровь.
— Ваш акцент, — пояснила я.
— Верно, — ответил он. Морщинки в уголках его рта стали четче. — Значит, вы всегда знаете, о чем думает и что чувствует абсолютный незнакомец?
— Почему мой дядя не приехал? — парировала я.
Мужчина пожал плечами.
— У него встреча со специалистом из Службы древностей. Он не смог ее перенести, но просил передать свои извинения.
Я попыталась сдержать сарказм, но не смогла.
— Ах, ну раз он просил передать извинения... Впрочем, он мог хотя бы передать их вовремя.
Губы мужчины дрогнули. Он запустил руку в свои густые волосы, снова откинув растрепанные пряди со лба. Это придало ему ребячливый вид, но лишь на мгновенье. Плечи мужчины были слишком широкими, а руки слишком грубыми и мозолистыми, чтобы отвлечь от хулиганского вида. Как раз такие типы и выживают обычно в пьяных драках.
— Что ж, не все потеряно, — сказал незнакомец, показав на мои вещи. — Теперь я к вашим услугам.
— Вы очень любезны, — нехотя ответила я, хотя отсутствие дяди меня все еще расстраивало. Разве он не хотел встретиться со мной?
— Вовсе нет, — лениво ответил мужчина. — Не пора ли нам в путь? Меня ждет экипаж.
— Мы отправимся прямиком в отель? «Шепердс», верно? Они, — мой голос дрогнул, — всегда останавливались там.
Выражение лица незнакомца стало натянуто нейтральным. Только теперь я заметила его слегка покрасневшие глаза и густые ресницы.
— На самом деле в Каир я возвращаюсь один. Я забронировал для вас обратный билет на пароход, на котором вы только что прибыли.
Я моргнула, уверенная, что ослышалась.
— ¿Perdón? [10]
— Я потому и опоздал. В кассе была чудовищная очередь. — Заметив мой недоумевающий взгляд, мужчина торопливо продолжил: — Я провожу вас. — На этот раз его голос прозвучал почти добродушно. Или прозвучал бы, если бы не его суровый вид. — И прослежу, чтобы вы поднялись на борт до отправления.
Каждое слово неумолимо обрушивалось на меня. Я никак не могла осознать их. Возможно, мне в уши морская вода попала.
— No te entiendo [11].
— Ваш дядя, — медленно начал мужчина, словно мне было пять лет, — хочет, чтобы вы вернулись в Аргентину. У меня билет на ваше имя.
Но я только что прибыла. Как он мог так быстро отослать меня? Моя растерянность быстро переросла в гнев.
— Miércoles.
Незнакомец склонил голову и удивленно улыбнулся.
— Разве это не переводится как «среда»?
Я кивнула. По-испански это слово звучало почти как mierda — ругательство, которое мне запрещали произносить. Mamá заставляла отца в моем присутствии заменять его другим словом.
— Что ж, сейчас я помогу вам, — сказал мужчина, порывшись в карманах. Достал мятый билет и вручил мне. — Денег не нужно.
— Денег не... — машинально повторила я, тряхнув головой, чтобы собраться с мыслями. — Вы даже не представились. — И тут меня снова осенило. — Вы говорите по-испански.
— Я ведь сказал, что работаю на вашего дядю, разве нет? — Мужчина снова улыбнулся очаровательно ребячливой улыбкой, которая шла вразрез с его мускулами. Казалось, он мог убить меня ложкой.
Я определенно не была рада этому знакомству.
— Что ж, — сказала я по-испански. — Тогда вы поймете меня, когда я скажу, что не уеду из Египта. Если мы продолжим путь вместе, я должна знать ваше имя.
— Вы вернетесь на пароход в ближайшие десять минут. В формальном знакомстве нет необходимости
— Ах вот как, — холодно ответила я. — Все-таки вы не понимаете по-испански. Я не вернусь на пароход.
Незнакомец все еще улыбался, скаля зубы.
— Прошу вас, не заставляйте меня применять силу.
Я похолодела.
— Вы не посмеете.
— Вы так думаете? Я знаю, что такое триумф, — презрительно сказал мужчина. Он шагнул вперед и потянулся ко мне, успев скользнуть пальцами по моему жакету, прежде чем я уклонилась от его хватки.
— Тронете меня еще раз, и я закричу. Клянусь, меня услышат даже в Европе.
— Не сомневаюсь. — Мужчина отвернулся и пошел прочь в сторону пустых тележек. Взял одну и начал складывать мои чемоданы — без моего согласия. Для подвыпившего человека он двигался невероятно грациозно, словно домашний кот. И управлялся с моими чемоданами так, словно в них не лежали дюжина альбомов для рисования, нескольких чистых блокнотов и новенькие краски. Не говоря уже об одежде и обуви на несколько недель.
Туристы в шляпах с перьями и дорогих кожаных туфлях с любопытством разглядывали нас. Возможно, они следили за напряженным разговором между мной и этим неприятным незнакомцем.
Он посмотрел на меня, выгнув рыжеватую бровь.
Я не остановила его, потому что мои вещи было проще перевести на тележке, но когда он направился в сторону очереди на посадку, я закричала:
— Ladrón! Вор! Помогите! Он украл мои вещи!
Хорошо одетые туристы испуганно уставились на меня, отводя в сторону детей. Я уставилась на них в ответ, надеясь, что хоть кто-то поможет уложить незнакомца на землю.
Но никто не помог.
Яедва не испепелила незнакомца взглядом. Тот смеялся, и его смех следовал за ним, словно шкодливый призрак. Колючее раздражение пробежало по моему телу. Незнакомец забрал все, кроме моей сумочки с египетскими деньгами, несколькими горстями купюр и пиастров, которые я обнаружила, обыскав наше поместье, а еще аргентинскими золотыми песо на крайний случай. Впрочем, полагаю, сумочка была самой важной частью моего багажа. Можно было попытаться отобрать тележку у незнакомца, но скорее всего его грубая сила не позволит мне одолеть его. Это раздражало.
Я обдумала варианты действий.
Их было немного.
Я могла покорно подняться на пароход, следующий в Аргентину. Но каково мне будет без родителей? Да, полгода они жили вдалеке от меня, но я всегда ждала их возвращения. Месяцы с ними были чудесными: днем мы ездили на места археологических раскопок и музеи, а поздней ночью обсуждали книги и произведения искусства. Mamá была строгой, но души во мне не чаяла. Одобряла все увлечения и никогда не сдерживала мои творческие порывы. Ее жизнь всегда была четко организована. Она следила, чтобы я получила хорошее образование, но при этом позволяла мне читать все что угодно, делиться любым мнением и рисовать все, что я пожелаю.
Papá тоже поддерживал мое разностороннее образование с особым упором на историю Древнего Египта. За ужином мы шумно обсуждали все, что я узнала. Моя тетя хотела, чтобы я была тихой, послушной и покладистой. Я знала, какой будет моя жизнь после возвращения: она была расписана по часам. Утром — уроки по управлению поместьем, затем обед и чаепитие — светское событие дня. За ужином — беседы с разными ухажерами. Неплохая жизнь, но не та, о которой я мечтала.
Я мечтала о жизни со своими родителями.
Своими родителями.
К глазам подступили слезы, но я зажмурилась и сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. Это был мой шанс. Я добралась до Египта одна, вопреки всему. Ни одна другая страна не восхищала моих родителей, ни один другой город не стал вторым домом для них, а я знала, что Каир был для них домом. Возможно, даже больше, чем Аргентина.
Больше, чем я.
Если я уеду, то никогда не узнаю, что манило их сюда из года в год. Мне хотелось понять, какими они были, чтобы не забыть их. Уехав, я никогда не узнаю, что с ними произошло. Любопытство разгоралось в моем сердце, заставляя его биться все быстрее.
Больше всего на свете мне хотелось узнать, из-за чего они погибли.
Думали ли родители обо мне? Скучали?
Единственный человек, знавший ответы, жил здесь. По каким-то причинам он хотел, чтобы я уехала. Исчезла. Я сжала кулаки. Я не позволю, чтобы обо мне снова забыли, снова отодвинули на задний план, словно ненужную мысль. Я приехала сюда не просто так и собиралась довести дело до конца. Даже если это причинит мне боль, даже если открытия разобьют мне сердце.
Никто и ничто не разлучит меня с родителями снова.
Незнакомец с моими вещами зашагал прочь по причалу. Он обернулся, и его голубые глаза безошибочно отыскали мои в шумной толпе. Он мотнул подбородком в сторону парохода, словно решив, что я побегу за ним, как послушная болонка.
Ну уж нет, сэр.
Я попятилась, и увидела, как у него от удивления отвисла челюсть. Плечи едва заметно напряглись. Незнакомец толкнул тележку с моими чемоданами вперед, чудом не задев человека, стоявшего перед ним в очереди на посадку. Поманил меня пальцем.
От удивления я рассмеялась.
«Нет», — одними губами произнесла я.
«Да», — одними губами произнес мужчина.
Он плохо меня знал и не догадывался, что, если я приняла решение, меня было не переубедить. Mamá называла это упрямством, мои наставники считали это недостатком. Я же называла это настойчивостью. Вероятно, незнакомец все понял по моему лицу: он замотал головой, и беспокойство подчеркнуло морщинки в уголках его глаз. Я развернулась и растворилась в толпе, ничуть не переживая о своих вещах. Все можно купить. Но только не этот шанс.
Такой выпадает лишь раз в жизни.
Я крепко ухватилась за него обеими руками.
Толпа людей влекла меня прочь от буксиров, выстроившихся вдоль причала. Незнакомец кричал, но я уже отошла слишком далеко, чтобы разобрать его слова. Пусть занимается моим багажом. Если он джентльмен, то вряд ли оставит его без присмотра. А если нет... Впрочем, маловероятно. Было что-то особенное в том, как этот мужчина вел себя. Уверенно, несмотря на дерзкую улыбку. Собранно, несмотря на запах спиртного.
Он выглядел как аристократ, человек, рожденный, чтобы управлять другими.
Разговоры на причале текли на разных языках, окружали меня со всех сторон. Египетский арабский, английский, французский, голландский и даже португальский. Египтяне в дорогих костюмах и фесках огибали туристов, спеша по делам. Мои попутчики двигались по широкой улице, уклоняясь от лошадиных повозок и ослов, нагруженных холщовыми мешками. Я внимательно смотрела под ноги, чтобы не наступить на помет животных. В воздухе пахло дорогим парфюмом и пóтом. У меня заныло сердце при виде разрушенных зданий и гор мусора — напоминаний о британской бомбардировке, которая произошла два года назад. Когда-то я прочитала, что урон был огромным, особенно в крепости, где египтяне попытались защитить Александрию.
Одно дело — прочитать об этом в прессе, и совсем другое — увидеть разрушенный порт своими глазами.
Толпа, которая двигалась от причала, направлялась к большому каменному зданию с четырьмя арками. Оно стояло перед железнодорожными путями, которые тянулись на многие мили вперед. Вокзал. Я вцепилась в сумочку и пересекла улицу, обернувшись и проверив, не решил ли незнакомец догнать меня.
Его не было, но я не стала замедлять шаг. Что-то подсказывало мне: так легко он меня не отпустит.
Впереди небольшая группа общалась по-английски. На этом языке я говорила гораздо лучше, чем на французском. Я последовала за группой на вокзал, чувствуя, как вспотевшие волосы липнут к шее. Квадратные окна пропускали достаточно света, чтобы рассмотреть царивший внутри хаос. Повсюду лежали горы багажа. Путешественники растерянно перекрикивались, звали своих близких или бежали к поездам. Остальные толкали тележки с чемоданами, которые опасно покачивались. Мое сердце забилось быстрее. Я никогда не видела такого скопления людей, одетых с разной степенью элегантности, от шляп с перьями до простых шейных платков. Множество египтян в длинных туниках предлагали помочь с чемоданами в обмен на несколько монет.
Вздрогнув, я поняла, что потеряла группу англичан.
— Miércoles, — пробормотала я.
Встав на цыпочки, я отчаянно попыталась разыскать их в толпе. Один из англичан был в цилиндре... а вот и он. Я пробралась сквозь скопление людей, не спуская с него глаз, и вышла прямиком к кассе. Большинство надписей были на французском, и я с трудом их могла прочитать. Как же купить билет до Каира? Родители запрещали мне разговаривать с незнакомцами, но я нуждалась в помощи.
Я подошла к англичанам и нарушила одно из маминых правил.
Я откинулась на мягкие подушки и вдохнула затхлый воздух купе. Слой пыли покрывал все, от сидений до полок над скамьями. Снаружи поезд выглядел фешенебельным: строгие черные линии, украшенные красным и золотым. Но интерьер не обновляли уже много десятилетий. Мне было все равно. Я бы пересекла пустыню верхом на осле, если бы он привез меня в «Шепердс».
Пока что в купе никого не было, несмотря на множество путешественников, эфенди, направлявшихся в Каир с деловыми целями, и туристов, которые оживленно болтали на разных языках.
Деревянная дверь моего купе распахнулась, и на пороге показался джентльмен с впечатляющими усами и пухлыми щеками. В левой руке он сжимал кожаный портфель с золотыми инициалами БС. При виде меня мужчина вздрогнул, а потом широко улыбнулся, галантно приподняв край своей темной шляпы в вежливом приветствии. На нем был элегантный серый костюм с широкими брюками и белоснежной оксфордской рубашкой. Судя по сверкающим кожаным ботинкам и элегантному крою костюма, незнакомец был человеком состоятельным.
Несмотря на его дружелюбный взгляд, я внутренне сжалась. Путь до Каира займет около четырех часов. Слишком много для пребывания в тесном пространстве с посторонним. Я впервые оказалась в подобной ситуации. Моя бедная тетя похоронила бы мою репутацию. Путешествие в одиночку без шаперонки — дело немыслимое. Если бы кто-то в приличном обществе узнал об этом, плакала моя безупречная репутация.
— Добрый день, — сказал мужчина, убрав портфель на багажную полку. — Первый раз в Египте?
— Да, — ответила я по-английски. — Вы из... Англии?
Мужчина сел напротив, вытянув ноги так, что кисточки на его ботинках коснулись моих юбок. Я сместила колени в сторону окна.
— Из Лондона.
Еще один англичанин. Меня окружили. Я встретила слишком много англичан с момента высадки на берег. Солдаты и предприниматели, политики и торговцы.
Мужчина, которого Tío Рикардо нанял, чтобы вышвырнуть меня из страны.
Мой спутник посмотрел на закрытую дверь, очевидно ожидая, пока кто-то присоединится к нам. Когда никто так и не вошел, он снова перевел взгляд на меня.
— Путешествуете одна?
Я заерзала, не зная, как ответить. Мужчина казался безобидным, и хотя мне не хотелось говорить ему правду, он узнает ее к моменту, как поезд прибудет в Каир.
— Да. — Я вздрогнула от воинственной нотки в собственном голосе.
Англичанин уставился на меня.
— Простите, я не хочу вас обидеть, но вам не нужна помощь? Я вижу, что вы без служанки и шаперонки. Весьма необычно, смею заметить.
Я решила, что в траурном наряде, который я носила бóльшую часть путешествия, после прибытия в Египет больше не было необходимости, поэтому переоделась в красивое дорожное платье. Необдуманное решение.
— Хотя вас это не касается, я вдова.
Выражение лица моего попутчика смягчилось.
— Ох, мне очень жаль. Простите меня за любопытство, я не хотел показаться навязчивым. — Последовала слегка неловкая пауза, и я задумалась, как заполнить тишину. Я не ориентировалась в Каире, и мне бы пригодилась любая информация или совет. Но я терпеть не могла, когда меня считали беспомощной.
— Я потерял жену, — тихо произнес мужчина.
Мои плечи слегка расслабились.
— Мне очень жаль.
— У меня дочь вашего возраста, — сказал он. — Моя радость и гордость.
Поезд резко дернулся, и я повернулась к грязному окну. Мимо проносилась огромная Александрия: широкие улицы, горы обломков, соседствующие с величественными зданиями. Через несколько секунд мы покинули город, и дома сменились полосой зеленых полей. Англичанин достал из кармана маленькие золотые часы.
— В кои-то веки без опозданий, — пробормотал он.
— Это редкость?
Мужчина фыркнул, насмешливо вздернув подбородок.
— Египетским железным дорогам еще предстоит проделать долгий путь, прежде чем кто-то в здравом уме сможет назвать их эффективными. Но мы лишь недавно взяли на себя управление, и прогресс, увы, был слишком медленным. — Он подался вперед и перешел на шепот. — Хотя я знаю из надежного источника, что скоро прибудут новые поезда из Англии и Шотландии.
— Хотите сказать, что железные дороги принадлежат Британии?
Мужчина виновато кивнул.
— Простите, я часто забываю, что леди не знакомы с текущим положением дел. Мы захватили власть в 1882 году...
Сочувствие, которое я испытывала к его статусу вдовца, постепенно слабело.
— Я знаю все о том, как Британия разбомбила Александрию, — сказала я, не пытаясь скрыть осуждения. — Спасибо.
Мужчина замолчал и поджал губы.
— Это было необходимо.
— Ах, неужели? — с сарказмом спросила я.
Мужчина моргнул, явно удивленный моим напором.
— Мы медленно, но уверенно меняем страну, чтобы сделать ее более цивилизованной, — ответил он уже громче. — Свободной от цепких ручонок Франции. При этом Египет — популярная страна для многих путешественников... таких, как вы. — Уголки его губ опустились. — И для американцев. За это нужно благодарить туры Томаса Кука.
Papá рвал и метал из-за того, как меняли Египет. Как Египтом управляла другая страна, население которой смотрело на местных жителей свысока и считало дерзостью их желание править своим государством самостоятельно. Мой отец переживал, что иностранцы разграбят все памятники археологии, прежде чем он успеет побывать там.
Меня оскорбило предположение попутчика, что я не знала о текущем положении дел. И надменность, с которой он пояснял свое ужасное отношение к Египту. Стране, чье сырье и ресурсы он считал своими. Mamá до сих пор негодовала из-за испанской шахты в Серро-Рико, находившейся в Потоси горе, полной серебра. Месторождение опустело всего за несколько столетий.
Город так и не оправился.
Я постаралась говорить спокойным голосом.
— Кто такой Томас Кук?
— Худший из предпринимателей, — процедил мужчина. — Основал компанию, предлагающую туры в Египет. Засорил Нил безвкусными кораблями, заполненными шумными пьяными американцами.
Я подняла бровь.
— Британцы не шумят и не пьют?
— Мы ведем себя достойнее, даже когда кутим, — заносчиво ответил мужчина. Затем резко сменил тему — возможно, в попытке избежать спора. Очень жаль, ведь я только начала развлекаться. — Что привело вас в Египет?
Я предвидела вопрос и заранее подготовила ответ, но изменила его в последнюю секунду.
— Экскурсия. Я забронировала тур по Нилу. Забыла название компании, но вы подсказали, — добавила я с хитрой улыбкой.
Мужчина побагровел, и я прикусила щеку, чтобы не расхохотаться. Он открыл рот, чтобы ответить, но осекся, когда заметил золотое кольцо, сверкнувшее в солнечных лучах, которые падали в темное купе через окно.
— Какое необычное кольцо, — медленно произнес он, потянувшись ко мне, чтобы лучше рассмотреть.
Papá так и не сообщил, откуда это кольцо. В посылке даже не было записки. Вот почему я не скрывала свой безымянный палец. Мне хотелось узнать, не расскажет ли мне о кольце мой злополучный попутчик.
— Почему необычное?
— Оно выглядит весьма старинным. Не меньше века.
— Неужели? — спросила я, надеясь, что мужчина даст более точную зацепку. Я знала, что кольцо старинное, но никогда не думала, что это настоящий артефакт. Papá ни за что бы не прислал мне такой, верно? Не украл бы что-то настолько бесценное с места раскопок.
От беспокойства у меня скрутило желудок. Сомнения закипали в моем мозгу.
Что, если он украл кольцо?
— Можно взглянуть поближе?
Я поколебалась, но все же поднесла руку к лицу мужчины. Он придвинулся, чтобы рассмотреть кольцо. В его глазах вспыхнул алчный огонь. Прежде чем я успела что-то сказать, он стянул кольцо с моего пальца.
У меня отвисла челюсть.
— Как вы смеете?
Мужчина проигнорировал мой возглас. Прищурился, чтобы лучше разглядеть каждую выемку и деталь.
— Невероятно, — выдохнул он. А затем застыл на месте. Словно окаменел. Наконец он поднял голову и посмотрел на меня. От его лихорадочного взгляда мне стало не по себе.
Внутренний голос встревоженно велел собрать вещи и уйти.
— Пожалуйста, верните его.
— Где вы его взяли? — спросил мужчина. — Кто вы? Как вас зовут?
Я солгала, не задумываясь.
— Эльвира Монтенегро.
Мужчина задумчиво повторил мое имя. Разумеется, рылся в памяти и пытался найти любые связи.
— У вас здесь родственники?
Я покачала головой. Ложь давалась легко. К счастью, у меня был большой опыт. Я соврала чудовищное количество раз, чтобы избежать необходимости коротать дни за вышиванием.
— Я уже сказала: я вдова и приехала сюда, чтобы увидеть великую реку и пирамиды.
— Но вы ведь где-то купили кольцо, — не унимался мужчина.
Сердце бешено забилось в моей сжатой корсетом груди.
— В палатке с безделушками возле причала. Не могли бы вы вернуть его?
— Вы нашли это кольцо в Александрии? Как... любопытно. — Мужчина сжал в руке подарок моего отца. — Я заплачу десять соверенов за него.
— Кольцо не продается. Верните его.
— Кажется, я не сообщил вам, чем занимаюсь, — сказал он. — Я специалист Службы древностей.
Я окинула его своим самым холодным, надменным взглядом.
— Верните мое кольцо.
— Оно станет чудесным дополнением к коллекции египетских украшений. На мой взгляд, вы обязаны пожертвовать подобную вещь, чтобы она получила надлежащий уход и внимание. Люди имеют право наслаждаться своим народным мастерством в музее.
Я выгнула бровь.
— Египетском музее?
— Разумеется.
— Как часто египтяне ходят в музей, чтобы увидеть свое наследие? Полагаю, не очень часто.
— Я никогда... — Мужчина осекся, и его лицо приобрело оттенок баклажана. — Я готов заплатить двадцать соверенов.
— Минуту назад вы предлагали десять.
Он вскинул бровь.
— Вы недовольны?
— Нет, — уверенно ответила я. — Потому что кольцо не продается. Мне известно все о вашей работе, не утруждайтесь пояснениями. Вы ничуть не лучше расхитителей гробниц.
Щеки мужчины вспыхнули. Он глотнул ртом воздух, и белоснежная рубашка натянулась у него на груди.
— Кто-то уже украл его из гробницы.
Я вздрогнула, потому что мужчина сказал правду. По каким-то причинам мой отец забрал украшение и отправил его мне. Papá объяснял, что каждую находку тщательно изучают. Но ему удалось выкрасть кольцо. Он нарушил свои принципы.
Нарушил мои принципы. Почему?
— Взгляните... — Мужчина поднял кольцо, чтобы я могла лучше разглядеть его. — Вы знаете, что выбито на этом кольце?
— Это картуш, — дерзко ответила я. — Здесь написано имя божества или члена царской семьи.
Мужчина открыл рот и тут же закрыл, словно любопытная рыба. Быстро пришел в себя и выпалил следующий вопрос:
— Вы знаете, что означают эти иероглифы?
Я молча покачала головой. Хотя я могла прочитать некоторые, мои знания были весьма ограниченны. Древнеегипетский алфавит состоял из множества пиктограмм, и для свободного владения языком потребовалось бы учиться десятилетиями.
— Смотрите. — Мужчина снова поднял кольцо. — Это царское имя. Здесь написано «Клеопатра».
Последняя правительница Египта.
По моим рукам пробежали мурашки, когда я вспомнила разговор с Tía Лореной и Эльвирой. Тогда я в последний раз услышала это имя — мы говорили о моем дяде и его работе в Египте. Кольцо было ключом к разгадке о том, чем занимались мои родители. Что — или кого — они могли найти.
С хорошими манерами было покончено. Я резко вскочила на ноги.
— Верните его!
Англичанин встал, уперев кулаки в бедра.
— Юная леди...
Дверь в купе распахнулась, и на пороге показался проводник, молодой мужчина в темно-синей форме.
— Ваши билеты.
Я раздраженно порылась в своей шелковой сумочке и наконец достала смятую бумажку.
— Вот он.
Проводник уставился на нас, нахмурившись.
— Все в порядке?
— Нет, — воскликнула я. — Этот мужчина украл кольцо прямо с моего пальца.
У проводника отвисла челюсть.
— Что, простите?
Я ткнула пальцем в сторону англичанина.
— Этот человек — едва ли его можно назвать джентльменом — отнял у меня одну вещь, и я хочу получить ее обратно.
Англичанин выпрямился, расправил плечи и вскинул подбородок. Мы уставились друг на друга, словно противники на поле боя.
— Меня зовут Бэзил Стерлинг, и я сотрудник Службы древностей в Египетском музее. Я лишь показывал юной леди один из наших последних экспонатов. Как видите, он весьма ей понравился.
— Что... — возмутилась я. — Это подарок моего отца! Верните кольцо.
Мистер Стерлинг прищурился, и я осознала свою ошибку. Прежде чем я успела исправиться, он взял свой кожаный портфель и протянул проводнику документы и билет.
— Здесь указана моя должность.
Проводник переступил с ноги на ногу.
— Очень хорошо, сэр. Кажется, все в порядке.
Мои щеки вспыхнули от ярости.
— Это возмутительно!
— Как видите, леди вот-вот впадет в истерику, — быстро добавил мистер Стерлинг. — Мне хотелось бы перейти в другое купе.
— Вы не уйдете, пока не вернете кольцо!
Мистер Стерлинг холодно улыбнулся, и в его светлых глазах блеснул хитрый огонек.
— Зачем мне отдавать мое кольцо? — Он шагнул к двери.
— Подождите... — начала я.
— Простите, — сказал проводник, вернув мой билет.
Через секунду они оба ушли. И глубоко в кармане этого гадкого мужчины остался последний подарок Papá.
Уит
Черт возьми.
Я смотрел вслед глупой девчонке, чувствуя, как растет недовольство. У меня не было времени на своенравных племянниц, пусть даже они были родственницами моего начальника. Начальника, который вовсе не обрадуется, когда узнает, что я не смог совладать с юной девушкой. Я запустил дрожащую руку в волосы, окинув взглядом огромные чемоданы на тележке. Она ушла без своих вещей.
Смелый поступок, Оливера. Смелый.
Мне хотелось оставить все на причале, но совесть не позволила, и я печально вздохнул. К сожалению, мать учила меня другому. Багаж предстояло вернуть Оливере. В этот раз она победила, но я больше этого не допущу. Я не любил проигрывать и не любил, когда мне указывали, что делать.
Эти дни остались в прошлом.
И все же.
Оливера рискнула одеться, как вдова. Пересекла океан без сопровождения. Отчитала меня, уперев руки в бока. Я неохотно улыбнулся, разглядывая медную пуговицу, которую случайно сорвал с ее жакета. Сделанная из сплава меди и цинка, она ярко блестела на солнце. Возмущенное лицо Оливеры рассмешило меня впервые за долгие месяцы.
Девушка оказалась с характером, этого не отнять.
Я сжал пуговицу, хотя знал, что лучше выбросить проклятую вещицу в Средиземное море. Но вместо этого я убрал ее в карман. Зная, что совершаю ошибку, покатил тележку в сторону дороги, где меня ждал нанятый экипаж.
Оставил пуговицу себе, вопреки доводам здравого смысла.
Острая головная боль сдавила мои виски. Свободной рукой я достал фляжку, которую украл у старшего брата, и сделал большой глоток. Напиток опалил горло огнем. Во сколько я вернулся в номер прошлой ночью?
Я не помнил. Я провел в баре «Шепердса» много часов, бездумно смеясь, притворяясь, что прекрасно провожу время. Боже, как я ненавидел сотрудников Службы древностей.
Когда фляжка почти опустела, я понял важную вещь.
Никто не знал, кого искали Абдулла и Рикардо.
Не было ни одного слуха.
Теперь осталось разобраться с глупой девчонкой.
