Повстанец E-Book

Расселл Уоркинг

• Herausgeber: Freedom Letters
• Sprache: Russisch

Seitenzahl: 407

Veröffentlichungsjahr: 2025

Beschreibung

Международному корреспонденту некогда прославленной газеты «Чикагская пуля» Иэну Лэндкварту отказывают в европейском назначении. Вместо Парижа его отправляют в пригородное бюро газеты писать о никому не интересных вещах. Он ссорится с редактором, и его переводят в архив — редактировать «неполиткорректные высказывания» в подшивках старых газет. Чтобы спасти карьеру, Иэн пытается сделать сенсацию из сюжета о владельце слонихи, участвовавшем в протестах на Капитолийском холме 6 января 2021 года. Между тем прогрессивная дочь корреспондента сходится с консервативным сыном слоновода. В дело вмешивается ФБР — а мы постепенно оказываемся в совершенно сбрендившем мире, где все встало с ног на голову и вывернулось наизнанку. В реальном мире сегодняшнего дня.

Leseprobe

№ 110

[Уоркинг] отличается удивительной способностью моментально вовлечь читателя в мир, про который пишет: будь то бумажные фабрики Тихоокеанского северо-востока, где бывший полицейский чуть ли не заигрывает со смертью; вуду на Гаити и жуткие тонтон-макуты или жаркие летние полдни группы мальчишек.

— The New York Times Book Review

Этой книге суждено стать культовой.

Обязательное чтение для всех, кто до смерти устал от самодовольно-благочестивой политкорректности левых и преследований всех, кто не разделяет их убеждений. Книга очень своевременна, основана на тщательном исследовании (современных политических журналистов) и красиво подана в очень смешной и дерзкой форме, а так и надо относиться к политкорректности. Это нож в сердце политкорректности, политических преследований и высокомерной элиты, которая молится на этот вздор и навязывает его нам. Она прямо описывает нынешние политические события и ревизионизм истории, сопровождающий нынешнюю политику.

Вы найдете здесь намеки на черный юмор Курта Воннегута и сильный подтекст романа Джозефа Хеллера «Уловка-22». Ждите, что в паре сцен промелькнет и сам капитан Джон Йоссариан из книги Хеллера.

«Повстанец» скорее всего будет изъят ненавидящими левыми, потому что он слишком хорошо выставляет напоказ и выводит из зоны комфорта упертых сторонников политкорректности. Поэтому они постараются убить его в зародыше. Будьте любезны, прочитайте и посмейтесь, потому что они придут и за всеми нами.

— Джеральдо. Отзыв на странице «Амазона»

Кислотно-щелочная злейшая сатира на нынешние времена. Несомненно, книга эта занимает свое место в долгой и уважаемой традиции: от «Скромного предложения» Джонатана Свифта до «Сговора остолопов» Джона Кеннеди Тула и «Парламента блядей» П. Дж. О’Рурка: не играет роли, на «правых» или на «левых» позициях стоит автор, главное — он против тотального правящего идиотизма и процветающего во всем мире безумия.

Яд сарказма брызжет на все вокруг, преимущественно, конечно, — на труп журналистики, этого «сторожевого пса демократии» и «четвертой власти». Дополнительная прелесть романа, конечно, еще и в том, что автор, досконально знающий всю американскую журналистику как с лицевой, так и с изнаночной сторон, буквально не дает нам продыху, громоздя одну весьма правдоподобную нелепицу на другую. В нынешнем мире не осталось тихих идиллических уголков даже в собственной голове.

И понятно, что сатиризованная полицейская «пробужденно-нетерпимая» Америка с ее Трампом и Байденом нескольких лет назад — это реальная фашистская Россия нынешнего дня с ее кровавым кишечнополостным диктатором. Параллель эта сейчас очевидна и наглядна, хотя в романе больше высмеивается Белоруссия не менее кровавого и мерзкого «картопельного батьки». И чем глубже читатель проваливается в текст романа, тем жутче становится, потому что все это уже не шутка. Нам предстоит доживать в совершенно сбрендившем мире, где все встало с ног на голову и вывернулось наизнанку. Мораль же (а в сатире непременно должна быть мораль) тут простая: на какие бы компромиссы с властью условный ты ни шел, власть условного тебя непременно отымеет во все отверстия. Без вариантов, с особой жестокостью и в особо извращенной форме. См. «Улитку на склоне» братьев Стругацких, к примеру, если мне на слово не верите.

— Максим Немцов

Моим родителям,Марджори и покойному Кеннету Уоркингу, — с любовью и признательностью

1

Июнь 2021 года

— Черт подери, мне же обещали Париж. Я только поэтому ушел из «Блумберга».

— Не хотите — как хотите, Иэн. И если не хотите, то у меня тут вот такой высоты стопка резюме журналистов, которые дадут руку на отсечение, чтоб только писать для «Чикагской пули».

Действие происходило в редакции знаменитой ежедневной газеты «ветреного города», в стеклянном кабинете Пискли Воланте: идентифицируется как «она/ее», представительница белой расы, не инвалидка, каштановые волосы с пробивающейся сединой, в желтом кардигане. Замредактора отдела городских новостей восседала за массивным столом рядом с конторским шкафчиком, заваленным распечатками. Все это — вкупе со стеллажами, забитыми старыми газетами, справочниками и книгами про чикагские политические шмакли, — придавило к двери корреспондента Иэна Лэндкварта: идентифицируется как «он/его», цисгендерный представитель белой расы, в клетчатой рубашке и пиджаке. У Иэна имелась всего одна нога, а из-за старой травмы плохо работала левая кисть. Вряд ли Пискля инвалидофобски подколола его, упомянув, что соискатели готовы отрезать себе конечность. Но, с другой стороны, никак не угадать, что́ у нее на лице под ковидной маской с утверждением «Пай-девочки редко остаются в истории».

Он старался понять, что́ она говорила («Я уверена, вам понравится в пригороде — в плане тем для статей там по-настоящему богатая и неисследованная территория»). Но он вообразил предстоящий вечером разговор. Как сказать жене-француженке Изабель, что на самом деле он не будет начальником бюро в Париже? Вместо этого его назначили в подразделение захолустного округа Дюпейдж. Не «назначили» — разжаловали.

Охренеть.

На стене за спиной Пискли висели журналистские награды и ее собственные статьи начала нулевых в рамочках. Там же — явно забавлявший ее рекламный плакатик. Точно такой же, только размером в четыре этажа, располагался над фасадом псевдоготической башни «Пули» на Мичиганском проспекте. На плакате изображался предъявляющий себя как мужчину бородатый персонаж в розовой балетной пачке, его/ее/их пухлые руки подняты в позе пор-де-бра номер три. Картинка сопровождалась слоганом «ЗАПУЛИВАЕМ СОВСЕМ НОВЫЙ БАЛЕТ».

В застекленном плакате отражался затылок Пискли со свисающим, как уши у бассет-хаунда, каре. Там же Иэн заметил и себя: дядька под сорок, мясистое рябое лицо, неприятно напоминающее бородатого красномордого (возможно) мужика в пачке. Хотя, конечно, почти вся физиономия Иэна оставалась под голубой ковидной маской. Костыли он прислонил к креслу.

Протез у него был высокотехничным приспособлением, связанным со смартфоном, правда, непонятно, для чего именно; он отключил блютус, боясь, что нога начнет бесконтрольно пинаться или пошлет отчет о количестве его шагов в Китай. Поворотная петля в колене цеплялась за брюки, и ему было трудно добираться до ручки, регулировавшей приладку ноги к культе. Но, в отличие от героев войны, отважно шагавших на своих металлических ходулях в шортах, Иэн не выставлял напоказ ни протез, ни безволосую постыдно худую здоровую ногу. Вчера он ходил слишком долго, поэтому сегодня решил отдохнуть от протеза. Все утро сдерживался, чтобы не трогать мозоль на обрубке.

— Но так же нельзя. — Когда пришлось спорить о переводе в дальние свояси американского Среднего Запада, австралийский акцент Иэна показался нелепым ему самому. — Международный отдел согласился…

— Это зависит не от меня, Иэн, — перебила Пискля. — Идите разговаривайте с международниками, это они вас сбросили на нас.

Пискля удивила его, сдвинув маску под подбородок и сложив губы в куриную гузку, будто посылая ему воздушный поцелуй. Иэну стало неловко, будто он снял с нее лифчик. Он никогда не видел ее без маски, и она совершенно не соответствовала тому, что он воображал: рот у нее оказался шире, тоненькие морщины соединяли его с носом, а губы, подкрашенные цветом, который женщины называют «румянец», напоминали параллельные пластыри, налепленные школьной медсестрой. Она подняла кофейный картонный стаканчик и пристроила ко рту отверстие в крышечке.

— Мне плевать на то, что вам обещали. Радуйтесь, что в городских новостях была вакансия, а то вылетели б на улицу. — От никотина зубы у нее пожелтели, как у собаки. — Вы что, не видели последний номер «Коламбийского обзора журналистики»? Они нас просто живьем зажарили за отсутствие этнического многообразия в зарубежных бюро, и они, честно говоря, в чем-то правы. Как так вышло, что весь мир освещают белые мужчины и одна цисгендерная белая женщина? Ни единого черного или латиноамериканца. Надо с чего-то начинать, а в Париже у нас единственная вакансия. Джерри Гонзалес едет туда через пару недель.

— Но он же не…

— Она. Она поменяла пол. Разве не слышали? Она теперь не Джералд, а Джералдина.

— Но она даже не говорит по-французски. Я там прожил пять лет, шесть, если считать университет. Я заработал это назначение. Рисковал жизнью, посылал статьи из Афганистана, Ливана и с Берега Слоновой Кости, черт побери!

Ногу Иэн потерял, упав в походе по Испанским Пиренеям. Он никогда об этом не распространялся, но ему было на руку давать людям понять, что увечье произошло во время репортажа с поля боя. Правда, он ошибся, надеясь, что Пискля тоже так подумает.

— Я уверена, в Париже ей найдется штатный переводчик. — Она вспомнила про маску и натянула ее.

— Но я же инвалид, — беспардонно выпалил он. — Сколько у нас одноногих корреспондентов в разных бюро?

— В этот расклад вы привносите лишь то, что мы зовем привилегией цисгендерного белого мужчины, Иэн. Как бы то ни было, решение принято. Заканчивайте, над чем вы тут работали. Утром в понедельник явитесь в редакцию в Дюпейдже.

— Боже. Я даже не представляю, где этот Дюпейдж.

— К западу отсюда. — Она показала на восток. Иэн давно заметил, что в помещениях почти все теряют географическую ориентацию. — Не надо быть снобом. Мы отличаемся от многих газет тем, что в пригородах живут наши самые верные подписчики, поэтому направляем туда самых опытных журналистов. В Дюпейдже у нас работает лауреат Пулитцеровской премии.

— При чем тут снобизм? — не очень искренне произнес Иэн. — Я б не ушел из «Блумберга», если бы знал, что вы…

— Не понравится в Дюпейдже — так я уверена, что другие газеты с удовольствием наймут корреспондента с такими заслугами. — Она опять показала на стопку резюме, и ему пришло в голову, что в наш цифровой век она распечатала их с единственной целью — угрожать строптивым репортерам. — А теперь, если не возражаете, мне нужно подготовиться к совещанию.

Иэн попытался уйти быстро, но от расстройства опрокинул костыли. Те стукнулись о стол Пискли и упали на пол. Пришлось опять сесть, чтоб их поднять. Дверь у нее открывалась вовнутрь и упиралась в кресло, и теперь Иэну потребовалось с ловкостью человека-змеи выкручиваться всем телом, чтобы покинуть кабинет. Дверь захлопнулась, прижав костыль. Он выдернул его, при этом потеряв резиновый колпачок. Приоткрыл дверь, чтобы его забрать.

Пискля оторвалась от монитора.

— Чертов наконечник, — сказал он.

В тот миг за ним наблюдал весь отдел городских новостей. Всякий раз, когда Пискля вызывала на ковер сотрудника, роились слухи, особенно если несчастная жертва выходила из кабинета в смятении. Утешало Иэна лишь то, что от нынешнего кадрового наполнения все здесь больше смахивало на пятницу после Дня Благодарения, а не на обычную рабочую среду, когда все молотят по клавишам, пытаясь успеть к дедлайну. После пятнадцати лет сокращений, поглощений и слияний половина рабочих отсеков пустовала, а историческую Башню «Пули» выставили на торги. На другом краю редакции в мужской туалет, зажав подмышкой спортивные страницы, вошел выпускающий редактор с кружкой кофе и пончиком в руках.

До Иэна наконец дошло, что на него пялятся. Пялился его временный непосредственный начальник — Гарт Тейзвелл: идентифицируется как «он/его», пучеглазый помощник замредактора городских новостей по привлечению контента. Иначе говоря, специалист по кликбейту. Белый, полный, ростом пять футов три дюйма. Противогриппозная маска с логотипом бейсбольной команды «Щенки», цветастый галстук-бабочка и такие же подтяжки поверх белой рубашки. Оправа на очках была сделана, похоже, из красного лакричного леденца, а борода и щетина вокруг лысины на черепе выкрашены в розовый, чтобы подчеркнуть розовые носки, которые он носил каждый день. Иэн про себя называл его ПеппиРозовыйчулок. В глазах Тейзвелла явно читался восторг и даже злорадство по поводу такого оборота колеса фортуны для нелюбимого подчиненного.

Когда Иэн прибыл из «Блумберга», международники отправили его на месяц в отдел городских новостей, чтобы «просто познакомиться с городом и культурой „Пули“», как выразился редактор.

— Поищите себе темы, познакомьтесь с редакцией. — И, хотя Иэна наняли из-за очерков, начальство отправило его к Тейзвеллу и его кликбейтной команде. Розовыйчулок дал ему понять, что не желает нянчиться с журналистом, который лишь выжидает перед отправкой навстречу приключениям в La Ville Lumiére.

— А вот я никогда не хотел работать за границей, — произнес он с вызовом, ожидая возражений. Розовыйчулок не одобрил ни одной идеи, предложенной Иэном. В местном морге лежал убитый боксер, и ему грозила братская могила, потому что некому было его хоронить. Чикагская семинария евангелистов непонятно как подписала договор с правительством Китая, что будет вести свою религиозную программу в Пекинском университете. Чернокожий священник, чья паства собиралась в большой палатке с тех пор, как буйная толпа сожгла прошлым летом их городскую уличную церковь (над разграбленным мародерами магазином «7-Илевен»).

— Нет, ни одна из этих тем не годится для статьи, — сказал Тейзвелл с усталым видом человека, которому осточертело читать про американских евангелистов, заправляющих цирком в красном Китае.

Тейзвелл поднял руку и пошевелил пальцами, как будто почесал зудящую спину медведя, пляшущего под дудку средневекового комедианта.

— Пока-ааа, Иэн, — сказал он.

2

Через полчаса Иэн решил свалить — он в перепалке обозвал редактора международных новостей «двуличной гонадой» и тем самым навсегда сжег мосты в отношениях с нанявшими его на работу людьми. Еще даже не настал полдень. Раз он уже не едет в Париж, придется как-то обустраивать Жизнь в Этих Соединенных Штатах. Подыскать дом в пригороде Чикаго, купить машину с ручным управлением. Десять лет прожил он за границей и, как большинство журналистов в горячих точках, всегда нанимал водителей. А до этого, живя в Стране Оз, он был здоров и водил машину обычным способом.

Он боялся сообщить новость Изабель и Зои, своей шестнадцатилетней дочери от первого брака. Изабель рассчитывала, что ее хворая mére будет жить с ними в Париже, а меж тем Зои воевала с собственной матерью, работавшей в отделе по связям с общественностью Госдепартамента в Вашингтоне. С родительницей Зои не общалась. Она решила, что будет улетно пожить с отцом-журналистом в Париже, где она несколько лет ходила в международную школу, еще когда ее родителей по-прежнему соединяли обросшие ракушками цепи священного брака. Изабель и Зои прекрасно ладили, но его смущала перспектива: под ногами будет путаться теща, а она была лунатичкой в маразме и, опустошая по ночам его коллекцию спиртного, забывала завинчивать колпачки. Все же Изабель очень расстраивало ухудшение материного состояния после смерти отца несколько лет назад. Было ей всего пятьдесят пять, но, когда Лэндкварты приезжали в последний раз, она, казалось, скатилась в преждевременное слабоумие. Все комнаты в квартире были заставлены грязной посудой, Изабель пришлось отскребать немытые месяцами унитазы и раковины. К тому же старая грымза ненавидела англичан, а этот класс людей включал для нее и австралийцев. В девяностых ей не повезло в отпуске в Англии: в двухэтажном автобусе у нее стащили кошелек, — и с тех пор она винила в этом всю Британскую империю.

Перед сдачей номера в редакции нарастало напряжение, а Иэну пришлось унизительно собирать манатки, накопившиеся в его закутке за три недели. Он запихал в рюкзак контейнер-термос для еды, а также футляр с «Оксфордским словарем английского языка» в двух томах — А-О и P-Z.

Он пошарил в ящиках стола и позади многочисленных папок с материалами про компанию по переработке отходов нашел бутылку-фляжку скотча, позабытую предыдущим журналистом. Именем народа бухло было конфисковано.

В фойе четвертого этажа палец Иэна завис, не нажав кнопку вызова лифта. На стенах висели двадцать семь табличек, представлявшие Пулитцеровские премии, полученные «Пулей».

«Так значит, лауреат работает в пригороде, — злобно подумал он. — Ей-богу, скоро там будет два лауреата. Если, конечно, я тут задержусь».

Лифт звякнул, и в тишине его кабины он обратил внимание на звон в ушах, который преследовал его с того падения в турпоходе, стоившего ему ноги. Но тогда повредилось еще и внутреннее ухо, теперь Иэну приходилось носить слуховые аппараты. Шум у него в черепе звучал дьявольской симфонией рычания, визга, жужжания цикад, свиста факс-машин, звуков шлифовальных станков и скрежета, как в пещере, набитой ковидными летучими мышами. Двери открылись в мраморный вестибюль на первом этаже, выдержанный в стиле Высокой церкви, дабы подчеркнуть священную природу журналистского призвания.

Здесь стены отзывались визгом камнережущих инструментов. На возведенных лесах рабочие в комбинезонах снимали мраморные доски с высеченными на них надписями, воспевающими Свободу Прессы. Эти преобразования начались после петиции второкурсников подготовительного колледжа Св. Игнатия, размещенной на сайте Чейндж.орг после экскурсии по зданию «Пули». Вольтера признали расистом и антисемитом, поэтому его нельзя цитировать в вестибюле газеты, сказал студент в сопроводительном видео в ТикТоке. Томас Джефферсон, в натуре хренов «рабовладелец» (парень царапнул пальцами по воздуху, изобразив кавычки), был идеальным защитником свободы, ячётнепоал? И зачем вешать цитаты, облепленные сексистским языком? «Там, где пресса свободна и каждый способен читать, там безопасно» — по-мужски надменно вещает Джефферсон со стен «Пули». А как насчет «каждой»? Женщинам, что ли, не стоит учиться читать? А те слова, что сами в натуре насилие, как у Такера Карлсона?

«„Фокс Ньюз“ — это „свобода слова“? — желал знать мальчик, яростно царапая воздух кавычками. — А слова, от которых мне не „безопасно“?»

Его кампания затрендилась в соцсетях в тот миг, когда Башню «Пули» выставили на торги, и агент по недвижимости забеспокоился, что скандал отпугнет покупателей. Избежать же банкротства газеты можно было, лишь продав здание. Поэтому на этой неделе скомпрометированные цитаты заменялись вдохновляющими афоризмами Сезара Чавеса, Ала Шарптона, Мишель Обамы и других голосов поразнообразнее.

Грузоподъемник увеличенной высоты затаскивал на стену новую плиту, на которой читалось:

Я ВЕРЮ, ЧТО ЗНАЧЕНИЕ ИМЕЕТ ТОЛЬКО ЛЮБОВЬ, И НАДЕЮСЬ, ЧТО ВСЕ ОТКРОЮТ ОБЪЯТИЯ — НЕ ДЛЯ ГЕНДЕРА, А ДЛЯ ЛЮБВИ.

— Джасси Смоллетт

У главного входа Иэн нажал кнопку автоматического открывания дверей, но за этим действием ничего не последовало. Он нажал опять. Nada. На костылях он заковылял к вращающимся дверям — лопастям колесного пароходика на Миссисипи.

— Блять! — Избыточно грудастое и жопастое существо, по всем признакам — «она/ее», — с силой втиснулось в клин между дверями с другой стороны. Встретилась взглядом с Иэном и заметила костыли. С силой нажала плечом на дверь. Его выбросило на Мичиганский проспект. Одержав победу над законами физики, он сумел остаться на костылях в вертикальном положении.

Иэн перешел улицу и посигналил такси. Глаза его пробежались по гранитному фасаду Башни «Пули»: на фоне пастельного среднезападного неба ее венец и контрфорсы выглядели разрисованным театральным задником. Опять все тот же плакат с бородатой балеруниссой высотой в четыре этажа, Прометеем пытающейся (-щимся?) оторваться от канатов. Кажется, можно почувствовать запах тела этой особи и пивной выхлоп изо рта. Он это или она? Оне, они, что-то другое? В паху наблюдается выпуклость, но это ничего не значит. У женщин часто бывают пенисы. Десять лет тому назад мужика в пачке назвали бы трансвеститом. Рекламная шутка. Нынче, однако, его неправильная гендерная идентификация грозит виновнику свирепствующим Твиттером и, вполне возможно, увольнением. Иэна раздражало его собственное сходство с моделью.

Как там называется это бюро, куда его сослали? Дюприст? Депол? Отныне он застрянет в кошмарном пейзаже наружной Чикагщины среди тянущихся вдоль дорог торговых центров и конторских парков. Сраный хренов мрак.

Подъехало такси, и Иэну пришло в голову, что предстать перед женой, дочерью и младенцем-сыном окажется легче, если немного укрепиться выпивкой. Он направил водителя к забегаловке на Петле. Там Иэн уже проводил время, когда ему нечего было делать.

— Понял тебя, дружище, — сказал ему рябой шофер в черной маске, предъявляющий себя как мужчину. По радио бубнила туманно-еретическая проповедь о том, как можно стать божеством. Водитель сказал: — А ты знаешь, что неверие базируется на страхе? — Иэн закрыл окошко в плексигласе между ними. Доехав, он расплатился, выбрался, забросил на плечо рюкзак, но, оглядевшись, сообразил, что это не тот перекресток. Держась одной рукой за дверцу, он засунул костыли обратно в такси. Сказал:

— Подожди. — И тут у него за спиной рявкнул автобус. Дверца захлопнулась, такси рвануло с места, увозя костыли.

Он находился во многих кварталах от высотного дома длительного пребывания, где месяц назад «Пуля» временно поселила его с семьей. Как охлотопы К. С. Льюиса*, на одной ноге он запрыгнул на бордюр, схватился за цементную клумбу, набитую увядшими цветочными стеблями, и опустился на тротуар под привинченной к бетону опорой надземки. Ничего не оставалось, кроме как звонить домой.

Изабель наверняка некогда, а вот Зои на летних каникулах и должна быть в доступе. Но ни на звонок, ни на смс она не ответила. Он оставил голосовое сообщение, но когда она их проверяет? В конце концов он все-таки позвонил Изабель.

— Бедный мой, бедный, — сказала она. — Я звякну Зои и попрошу приехать за тобой.

— Она не отвечает. Не знаешь, где она?

— Сказала, что ушла. Она никогда ничего не рассказывает мне. Я же злая мачеха.

Изабель называла себя «мачехой» с оттенком иронии — при том, что была старше Зои всего на одиннадцать лет.

— А ты можешь приехать? — спросил он.

— Только подгузник поменяю. Я быстро.

— У меня тьма времени, милая.

Нажав отбой, Иэн нашарил в рюкзаке украденный скотч и тут же его отведал. Со стенки крытой автобусной остановки свисал рваный плакат ФБР.

Ищем информацию

Нападение на сотрудников в Капитолии США

Лица карикатурно наложили Фотошопом, как у персонажей в игровой метавселенной.

Над головой грохотал поезд надземки. Странно подумать, что Иэн прибыл в Чикаго, собираясь за месяц покорить город, о котором не знал ничего, только то, что когда-то река здесь была забита свиными потрохами, а улицы кишели бандитами, ворчавшими, не разжимая челюстей, когда ныряли в нелегальные притоны и выныривали из них, и перемещались на машинах с навесными подножками. Изабель не терпелось убраться с Ближнего Востока, а Иэну не нравилась перспектива возвращения в Нью-Йорк, что было в то время единственной возможностью, предоставлявшейся «Блумбергом». В Дубае для нее все складывалось не очень хорошо. Она застревала там на месяцы, пока он работал в Афганистане. Она воспринимала как личное оскорбление (а кто б не воспринял?), когда мужчины злобно смотрели на нее, потому что она не носит хиджаб, или натягивали на пальцы рукав, пожимая ей руку на светских мероприятиях. Она была младше Иэна на пятнадцать лет, обладала бледными ресницами и северной красотой, которую люди принимали за шведскую. Иэн называл ее «моя вермеерочка».

Уезжая в командировки, он изнывал от ревности. И смотрел на нее, не веря своим глазам, когда они ложились каждый вечер в постель, мечтал о ней в обложенной мешками с песком гостинице в Кабуле, его мучило скрытое подозрение, что она сбежит с кем-нибудь своего возраста и посимпатичней. Посмотрите на него: рябой и одноногий, — а она танцевала в местной труппе, пока он не умыкнул ее из Франции. А теперь еще и ребенок. Если она хотела покинуть Ближний Восток, то своего добилась.

Парень в гавайской рубашке положил двадцатник Иэну на колени и сказал:

— Спасибо за службу.

— Эй, подожди! — крикнул Иэн, но тот ответил:

— Не парься, — и поспешил по своим делам.

В том, что он потерял ногу, повредил руку и слух, была виновата его неуверенность в себе. Три года назад в походе по Испанским Пиренеям они пристали к нескольким подвыпившим русским туристам. Один скиталец по миру, жеребец в татуировках, записывал свои приключения на видео и заливал их на Рутуб. Пока они поднимались по извилистой тропе, он постоянно пристраивался к Изабель и шептал ей что-то на ушко по-французски. Та хихикала над его байками: когда он голышом купался на Ямайке, у него украли одежду; монгольские ягнята, жившие в хозяйской юрте, влюбились в его длиннополую дубленку и все время набивались под нее. Иэн сумел втиснуться между ней и кавалером. Смазливый искатель приключений отстал, но потом сделал к ней заход с другой стороны. От быстрого подъема молодых крепких бродяг она устала (Иэн тоже устал, но чем меньше об этом, тем лучше). Иэн предложил им расстаться. Но влогер предложил: он понесет не только свой рюкзак, но и походную сумку Изабель! Он как-то пристегнул эту сумку сверху. Теперь ей стало легче не отставать от них, а сзади, с одышкой заползая на склон, тащился один потный Иэн.

— Chérie! — заорал он, когда Изабель свернула за поворот и скрылась из виду. Скорее всего, навсегда. Они с этим русским просто пошлют ему открытку с Бали.

Подойдя к развилке, он не увидел ни жены, ни остальных. Черт! Куда теперь? Он подумал, что налево. Вот тропа пересекла расчищенную полосу, что тянулась вверх и вниз по склонам под высоковольтной линией. Ему пришло в голову, что, если он залезет на опору, то с высоты станет видно, куда направилась Изабель.

Он взобрался футов на шестьдесят по скобам и увидел ее. Изабель возвращалась по тропе, разыскивая его. Иэн раздулся от гордости за свой геройский поступок. Как Тарзан, возопил он:

— Милая, я здесь! — Она подняла голову. Он двумя кулаками начал бить себя в грудь.

— О, mon Dieu, Иэн, осторожней!

Он снял кепку и замахал ею над головой. Затем вспышка света — и он очнулся в бледно-желтой комнате с пикающими машинами и трубками, подсоединенными к его рукам и ноздрям. На стене корчился на распятии изможденный Иисус. Монахиня меняла привязанный к Иэну мешок с мочой. В жидкости краснели струи крови, яркие, как цвета «Гаторейда». Изабель держала его за руку и плакала.

— Бедный мой любимый. Я боялась, что потеряю тебя. — Под одним коленом недоставало ноги, остальное было обернуто окровавленной марлей, как размозженный молотком палец. По левой руке рябью тянулся жуткий ожог, а пальцы на руке сплавились вместе.

— Живой! Тебе повезло, amigo, — воскликнул врач, которого привела медсестра.

Иэн слышал плоховато. На фоне прочего звона в голове контрапунктом гудели разные приборы. Врач снова заговорил и, похоже, сказал:

— Ты умер и возродился.

— Что вы сказали? Я умер?

— В буквальном смысле. Остановилось сердце. Бабах! Если тронуть, кто знает, сколько тысяч вольт, как вы думаете, что случится? Но от удара о землю оно опять завелось. Умер и возродился, как Иисус Христос.

Монахиня в английской речи опознала имя Спасителя и перекрестилась.

Возмутительно, но жизнь Иэну спас русский влогер-крепыш, протащив его на себе до конца маршрута. Теперь Изабель прилегла на больничную койку к Иэну и показала ему видео, которое этот авантюрист выложил в сеть. Пока Иэн был без сознания, он снимал себя на ходу с перекинутым через плечо австралийцем, как будто выносил раненого солдата с поля боя. Штаны у Иэна приспустились, и возле щеки спасителя белел прыщеватый зад. Камера поймала Изабель рядом. Жена его плакала, спасибо Господу хотя бы за это.

К русскому монологу прилагались субтитры на английском. «Не стоит называть меня героем, — увещевал своих фанатов влогер, отдуваясь. — С такой силой, как у меня, любой из вас поступил бы точно так же».

В России спасение Иэна какое-то время было интернет-сенсацией. Многие комментарии сводились к язвительным политическим подковыркам. Умники фотошопили на заднице Иэна лица знаменитостей. Крокодил Данди, Мел Гибсон, мультяшное солнышко из «Телепузиков». Кого-то в Гонконге арестовали за то, что на этом месте он изобразил Винни-Пуха. В тот день, когда Иэн увидел пост влогера на Рутубе, там уже набралось три тысячи просмотров. Спасибо Господу и за то, что этот ролик не подцепил англоязычный мир.

§

До приезда Изабель еще трое прохожих, опустошив карманы, бросили мелочь Иэну на колени, а одетая в деловой костюм и кроссовки женщина дала ему купон в «Макдоналдз». Изабель подъехала на такси с двумя тростями и младенцем. Впопыхах она даже забыла детское кресло. Четырехмесячный малыш Дакс вздрогнул, увидев отца, сидящего на тротуаре, как будто ему пришлось заново оценить положение своей семьи в нынешних обстоятельствах.

— Ты видела? — сказал Иэн. — Он меня узнал! Мой пацан.

— Я же тебе так и говорила. Бедняжка, застрял тут на улице. Так унизительно.

— Зато заработал на пиццу и купон на «Филе-о-Фиш», так что провел время с пользой.

— Что за козел уезжает с костылями?

— Уверен, что он не нарочно.

— Давай мне рюкзак, я понесу.

— Нет, я сам. Ты уже несешь нашего парня Дакса. Мамочка тебя носит, правда? Да, носит! О, что ни сделаешь ради этой улыбки! Нет, правда, дорогая, с тростями я справлюсь.

— Если проголодался, я пожарила на обед côtelettes. Знаю, что это не очень вдохновляет, но в подвальном магазинчике у нас скверный выбор, а с младенцем я не могу отойти далеко.

— Да все прекрасно, — сказал он. — Боже, неужели сегодня и правда только среда?

Едва они забрались в такси, как ощутили аромат травы, словно от сбитого скунса на дороге. Обкурен ли водитель? Не исключено, ведь американцы нынче считают наркотик полезной биодобавкой и средством от рака. Изабель опустила оконное стекло, чтобы освежить воздух автомобильными выхлопами.

Такси остановилось на светофоре, и косматый пешеход в бирюзовой накидке и саронге перешел дорогу, толкая перед собой тележку с упаковками детских подгузников, скорее всего — ворованными. За тележкой волочилась длинная цепь, и он на нее все время наступал.

— Подгузники, — заметила Изабель. Казалось, это ей что-то напомнило. — Я сегодня завела себе подружку. Жена агента ФБР. Они в городе временно. У нее детка почти такого же возраста, что и Дакс. Вечером они зовут нас на десерт. Не волнуйся, они дважды прививались.

— Что он делает в Чикаго?

— Расследует мятеж 6 января. Какая жалость, что мы будем в Париже. Он мог бы стать тебе хорошим источником для статьи.

— Милая, боюсь, что у меня на этом фронте плохие новости, — сказал Иэн. — Насчет Парижа, в смысле.

В квартире она всучила ему ребенка и ушла в спальню поплакать. Сидя в откидывающемся кресле, Иэн держал прыгающего младенца и целовал его в паутинки волос на макушке, mais oui, а кто нас так любит? Папочка любит. Иэну стало казаться, что за ним наблюдают, взвешивают и находят легким*. Наблюдателем этим был Жан-Клод, красноглазая тропическая древесная лягушка, которую Зои держала в террариуме в гостиной. Тело у нее было ярко-зеленым с темно-зелеными боками, а лапы — розовато-оранжевыми, напоминавшими розовые носки Тейзвелла. Амфибия застыла на стенке террариума, словно ленивец на стволе, не тратя лишних сил. Там, где живот прилип к стеклу, он был голубым. Время от времени лягух отлеплял левую четырехпалую лапу и дергал ею. Два пальца соединялись в кружок «о’кей».

Только этого Иэну, к черту, и не хватало: древесная лягушка — белый шовинист.

3

Зои восприняла новость лучше, чем ее мачеха. Она принеслась через сорок минут и сказала, что пропустила их сообщения и звонки, потому что была в шумном углу Парка Тысячелетия.

— Тусуюсь с новой толпой. — Вокруг нее всегда вились мальчики на побегушках, а если таковых поблизости не оказывалось, то и девочки, которые охотно объявили бы ее своей королевой.

В шестнадцать Зои определяла себя как гендер-флюидную особь, но использовала местоимения «она/ее». Чернокожая, как мать, только светлее оттенком. Она была стройна и осаниста, а самоутверждалась, флиртуя с мальчиками, и потому казалась им неотразимой. Хрипловатый голос, казалось, шел глубоко из груди, и она, секретничая, мурлыкала им по телефону. Заплетала волосы в косы, достававшие до копчика, черные сверху, а по бокам крашеные в цвет под названием «фиолетовый барвинок». В отличие от безыскусной райской красоты Изабель, Зои пользовалась помадой и накладывала сложные гаммы теней. Ее ковидная маска была раскрашена в африканские красные, желтые и зеленые цвета.

К счастью, Зои и Изабель прекрасно ладили между собой и могли б носить одежду друг друга, хотя их стили слишком сильно различались. Отроковица гордилась своими ногами и носила короткие юбки или джинсы, будто зажеванные газонокосилкой. Предпочитала футболки, кричавшие о ее убеждениях. Типичным ответом на любое заявление «па-а-апы» было закатывание изумленных глаз, хотя завороженность его работой намекала на ее тайное им восхищение. Однако он отговаривал ее от карьеры репортера. Нынче диплом журфака приведет лишь к должности пресс-секретаря в какой-нибудь корпорации. Еще в средних классах она электронной почтой посылала ему свои очерки на редактуру, а когда он их разбирал, она ему не перечила — редкое достоинство.

Зои возмутилась несправедливостью «унизительного разжалования» отца, но на удивление оптимистично отнеслась к отмене переезда в Париж. В телефоне она открыла карту района Дюпейдж.

— Ну что, ребята, я попробую пожить с вами в «предме-е-естьях». — Судя по интонации и удлиненному среднему слогу, к слову прилагались кавычки.

— Я рад, что ты не расстроилась.

— Не очень-то и хотелось мне в этот Париж.

— И когда ты собиралась мне сказать об этом? Мы должны были переезжать через две недели.

— А теперь никуда не едем, так что не важно. Если мне не понравится в пригороде, всегда смогу приползти к ма-ма-ше… — (закатив глаза), — …до начала школьного года. Конечно, — признала она, — мне от этого станет грустно. — И она кокетливо тронула его за руку.

Зои выхватила братишку у Иэна и пошла, слегка его подбрасывая.

— А если и перееду в Вашингтон, то украду этот сладкий пирожочек. Мы разве сами не хотим, чтоб сестрица нас украла? Еще как хотим. — Дакс радостно взвизгнул и агукнул.

Услышав этот разговор, Изабель вернулась в гостиную: порозовевшее от слез лицо стало еще милее. Она несла Иэну протез, изготовленный на заказ в моряцком стиле: на нем, как на моржовом клыке, были вырезаны трехмачтовые шхуны, баркасы, китобои и пускающий фонтаны белый кит. (Чутка иронии: капитан Ахав и прочее.)

— Сегодня наденешь, — сказала она.

— Сегодня? — спросила Зои. — А что сегодня?

Изабель рассказала о приглашении жены агента ФБР.

Зои, засунув палец в рот, изобразила рвотный позыв.

— Я пас. Калории и предки-объедки. — Она обратилась к Даксу за одобрением: — Эти взуосуые такие душнилы, правда?

— Я тоже так считаю, — поддержал ее Иэн. У него не было никакого желания поддерживать светский треп, тем паче — в изменившихся обстоятельствах. Но Изабель прямо-таки настаивала на этой встрече. Если они не едут во Францию, Иэну нужно налаживать контакты с теми, кто может помочь ему в Чикаго.

— Ладно. Хорошо. — Иэн прислонил ногу к креслу. — Но ты не станешь распространяться насчет перевода в… — (он попытался вспомнить название), — …этот округ Дюрак.

— Я только что отправила Аваз смску про это. В самом деле, mon amour, если б я ей не сказала, весь вечер нам бы пришлось врать, а потом все равно пришлось бы признаться.

Иэн, надувшись, уступил.

— Поскольку, очевидно, что у меня нет выбора…

— У тебя есть выбор, но нужно все делать с умом. Я тоже расстроилась. Дакс… — (она забрала младенца у Зои, прижала к груди и начала его укачивать, похлопывая по попке), — тоже в депрессии. — Она была убеждена, что у мальчика необычайно высокий интеллект, и он чувствует любую перемену ее настроения. — Считай это работой. Ты много раз говорил мне, что с переездом сюда не занимаешься журналистикой. Кстати, — добавила она, — Керси мусульмане, так что никакого бухла.

— Вечеринка стала еще привлекательней.

Она послала ему воздушный поцелуй.

Однако насчет трезвенничества она ошиблась. Мужчина, открывший им дверь квартиры на тридцатом этаже, держал в руке бутылку пива. Широкоплечий спецагент ФБР Лемаркус Керси — «он/его», судя по визитке, — был одет в стильный синий костюм, прошитый крест-накрест золотой нитью. Зубы в большом рту были мелкие, как кукурузные зерна, и он обладал сбивающей с толку привычкой ронять фразы, вроде «это для справки» и «только на меня не ссылайтесь» после самых невинных замечаний.

Они слышали, как в соседней комнате Аваз пытается успокоить плачущего ребенка.

Обменявшись приветствиями и уточнив местоимения, Лэндкварты разулись. Сели на безопасном расстоянии от Керси и сняли ковидные маски.

— Так чем вы травитесь? Пиво? Вино? Виски тоже есть. Газировка, кофе, чай.

Иэну принесли запотевшую бутылку ИПА. Изабель попросила бокал «Пино Гриджио». Иэн не отважился выразить удивление тем, что Керси предлагал алкоголь, но у Изабель не было таких зажимов.

— Выпиваете? — спросила она. — Прямо как мои знакомые французские мусульмане.

— Я мусульманин только в том смысле, в каком раньше был членом Африканской епископальной церкви методистов. Это вопрос личной приверженности. Для меня пустынный монотеизм обладает прекрасной простотой. Не обязательно верить, что Мухаммед явился в Иерусалим на крылатом коне, и все такое. А, вот и дама!

Черноглазая Аваз из Туниса, «она/ее», была полнее Изабель и намного ниже. Создавалось впечатление, что она давно уже выкинула белый флаг в битве за сброс послеродового веса. Ее темнокожая дочка с губками купидона лежала щечкой на полотенце, наброшенном на плечо Аваз, и сонно хлопала глазками. Аваз отвела Изабель в игровую комнату, чтобы детки полежали на животиках.

— Ну так что насчет Парижа? — спросил Лемаркус. — Я слышал, что планы поменялись.

— Как быстро вести расходятся.

— Не виню вас за то, что вы расстроены.

— Ох, да я бодрюсь как могу, раз уж мне пиво перепало.

Они приподнялись с кресел и чокнулись.

Иэн не собирался пересказывать свою историю постороннему человеку, но, когда выложил свои претензии к «Пуле», ему стало легче. Он поймал себя, что жалуется на то, как газета выдернула у него землю из-под ног с этим Парижем, на хреновы американские пригороды, на сумасшествие матери Изабель, на чертову Джерри Гонзалес, — но тут прикусил язык, чтоб ничего не ляпнуть об этнокультурном многообразии в зарубежных бюро «Пули». При Керси ему неприятно казалось, что Пискля, возможно, в чем-то права.

Вместо этого он взобрался на нравственную высоту.

— Вот честно, шеф бюро в Париже, который не говорит по-французски, а? Какими идиотами мы себя выставим?

— Я вас услышал, — дружелюбно, хоть и неопределенно произнес Керси. — Прошлой осенью мы только переехали в Округ Коламбиа, и тут нас ни с того ни с сего вдруг отправляют в Чикаго. Но это для справки. Все расследование 6 января ведется в Вашингтоне, а они засылают меня сюда — врываться к бабулькам и пенсионерам-дальнобойщикам, которые фотографировались в Ротонде Капитолия. Понятно, что это — внутренний экстремизм, он хуже Пёрл-Харбора или 11 сентября, но такая мелочевка просто курам на смех. Мой самый крупный арест — отставной пастор, он же ветеран Вьетнамской войны. Ему семьдесят девять, но министерство юстиции утверждало: если выпустить его под залог, из-за своей военной подготовки он будет опасен для общества как потенциальный террорист. У него нашли помповый дробовик.

— Ужас берет от того, что могло бы случиться.

— Точно. Суды нам не противодействуют. Одиночные камеры, никакого залога — no hay problema. Судьи въезжают.

Иэн сделал глоток и подавил отрыжку.

— А как вы выслеживаете своих подозреваемых?

— Сложный процесс. Технология распознавания лиц. Легионы добровольцев прочесывают записи и определяют тех, кто вышел в тот день протестовать или бунтовать. Мы нагребли данных на тех, чьи взгляды близки терроризму: они заказывали карманные Конституции, молились в церквях на латыни, посещали собрания родительских комитетов с намерением критиковать школы. Гугл и Фейсбук поделились бездной данных. Да и китайцы очень помогли. Они дальше нас продвинулись в наблюдении за своими гражданами.

— Жаль полицейских, погибших 6 января. Сколько их — шесть, семь?

Керси поднялся и уставился в окно, выходившее на озеро Мичиган. Далеко на юго-востоке дождь падал на старые сталелитейные заводы в Гэри, Индиана. Услышал ли он вопрос?

— На меня ссылаться не надо, но на самом деле не погиб никто. Только четверо из САВО*. Офицер Сикник умер от инсульта через несколько часов, но это не связано с мятежом. Хотя мы всем рассказывали, что его убили. В этом нам хорошо помогает президент.

Керси снова повернулся к Иэну.

— Но вот в чем штука: многие сотрудники страдают от посттравматического синдрома, может, сотни. Тот бунт — это все равно что выжить в кровавой бойне при Вердене или у высоты Свиная Отбивная в Корее. Меняет людей кардинально, если оказываешься лицом к лицу с рассерженной мамашей, которая не отдает ребенка в школу, а теперь лупит тебя флагом Трампа. До сих пор у многих сотрудников едет крыша. Здоровенные копы, видавшие виды ветераны, бродят по коридорам дурдомов в тапочках и не завязанных сзади халатах, страдают от вспышек воспоминаний, мочатся в постель, такое вот. А газ от медведей? Говно похуже напалма. Это так, для справки.

Иэн поймал себя на том, что нервно колупает влажную этикетку на бутылке. Она ему напомнила увиденное утром объявление.

— Сегодня на остановке я видел плакат про нападение на офицеров в Капитолии. Некоторые лица там были странно оцифрованы, как в видеоигре.

— Здесь приходят на помощь технологии. — Керси подкатил кресло поближе и подался вперед. — Скажем, у вас есть размытое видео из Фейсбука, где мужик играет с копами в перетягивание каната из-за велосипедной стойки. Наши цифровые колдуны применяют свое волшебство и ретушируют лица. Ищем подсказки. Может, на нем бейсболка «Медведей». Значит, он явно не из Грин-Бея. Поэтому мы тискаем его ряху в Чи.

— Понял. — Иэн поднес бутылку ко рту, но та оказалась пустой. Он и не помнил, когда ее допил.

— Значит, Дюпейдж, — произнес Керси. — Довольно умеренный, говоря политически, но отъедешь чуть дальше — и как раз попадешь на территорию экстремистов САВО. — Указательным пальцем он очертил воображаемую карту, зеркально отраженную по отношению к Иэну. — Округ Кендалл, друг мой: у них там всякая говнятина происходит. По́лки с оружием, американские флаги, наклейки «Поддержим закон». Там до сих пор есть школы, где дети встают и произносят клятву на верность Америке. Это всё признаки, индикаторы белого экстремизма.

— У вас нет ли каких заведенных дел в Дюпейдже?

— Если-тире-когда я буду готов что-нибудь выпустить в СМИ, вы узнаете об этом первым. Но я все еще разыскиваю того белого кита, то есть, так сказать, белого кота, на которого обратит внимание столица. Эй, да у вас уже пустая? Давайте еще приволоку. У меня их полный холодильник. Только не надо на меня ссылаться.

4

Бюро Дюпейдж, где в понедельник появился Иэн, находилось в Оук-Бруке, пригороде, застроенном конторскими парками с травяными откосами и брызгающими фонтанами, где плескались канадские гуси, которым летом лень было лететь дальше на север. Начальница бюро Кристал Брафке, «она/ее», была пухлой белой женщиной с жесткими седыми кудрями, одета в лиловый костюм, цветастую блузку и разношенные кроссовки. Ее радужных цветов маска неопровержимо утверждала: «ЛЮБОВЬ ЕСТЬ ЛЮБОВЬ». Она провела Иэна по всем помещениям, представила его журналистам и редакторам, а также продюсеру и ведущему, забредшему с территории, принадлежавшей телестудии вещательной корпорации «Пул-Медиа» ВАУ-ТВ (лозунг: «Офигеть какие новости!»). Объединенная редакция того и другого была огромной, как пригородная ежедневная газета.

Скоро Брафке увлекла Иэна на обед в «Фабрику чизкейков» в ближайшем торговом центре. Сегодня Иэн надел протез. Культя все еще побаливала, но важны первые впечатления. Хромой — совершенно другое существо, нежели инвалид, раскачивающийся на костылях. (Давешний таксист догадался, что Иэн работает в «Пуле» и вернул костыли в вестибюль.) Не замечая хромоты Иэна, официант(ка?) провел(а?) их несколько миль по замысловатой тропе между пустыми столиками и посадил(а?) между двумя болтливыми компаниями покупателей, предъявляющих себя как женщин. Брафке заказала огуречный напиток, а Иэн — «Гиннесс». Ее лоб тут же пошел бороздами, как хорошее иллинойское поле, но она ничего не сказала. Наверное, благодарна за поступление дополнительного репортерского таланта, а потому не стоит начинать с того, чтобы придираться к чему-то вроде полуденного стакана выпивки. Стаут прибыл со смазанным отпечатком губной помады на краю посуды, и Иэн отослал его назад.

Брафке сняла маску, обнажив обворожительную зубастую улыбку. Несоразмерно большие очки увеличивали мешки у нее под глазами, а жесткие волнистые волосы стояли нимбом в свете от окна позади нее. Она то и дело издавала хохот, больше подходящий докеру, буха́ющему в портовом притоне: «ГУ-ХО, ХО, ХО, ХО!» Но глаза беспокойно бегали, будто бы от страха, что в любой миг потерявший контроль броневик инкассаторов протаранит стену и покатит к ней. И в каком-то смысле так оно случилось. До прошлого года она писала колонку для отдела городских новостей — это Иэн обнаружил интернет-поиском накануне вечером. А в октябре 2020-го выдала текст про свою прическу — под названием «Белая с натуральным „афро“: в чем проблема?»

Сеть взорвалась от ярости. Ее имя затрендилось в Твиттере. Появились мемы с лицом Брафке, прифотошопленным к телу Анжелы Дэвис с поднятым в воздух кулаком — символом черной силы. Журнал «Корень» опубликовал статью, озаглавленную «Нет, тупая белая бэби-бумерша. У тебя — не хре́ново „афро“». В массе своей миролюбивая толпа, пикетировавшая Башню «Пули», раззадорилась по этому поводу и отправилась бить витрины вдоль всей Великолепной Мили, заодно присваивая кроссовки «Найки», сумочки «Луи Виттон», рюкзачки с Мики-Маусом, ящики пива и клубничного вина из «Уолгринз» (справочник редактора «Пули» не приветствовал использование слова «мародерство»). Редакционный профсоюз проголосовал за ее увольнение, корпоративный уполномоченный по правам человека оправдал «закономерное возмущение» и устроил Брафке печатный выговор за «белую привилегию». Активисты пикетировали ее дом и школу, куда ходили дети, требуя ее увольнения.

Отдел кадров наспех соорудил «Безопасное место» с пуфами, где психологически травмированные сотрудники могли свернуться калачиком и, покусывая овсяное печенье, поносить Брафке в соцсетях. Редактор, отвечавший за ее колонку, принес публичные извинения, оскорбительный материал удалили с вебсайта. Весь раздел «Воскресная перспектива» отдали семерым известным черным для их ответов Брафке. Лысый адвокат по защите гражданских прав лесбиянок утверждал, что прическа Брафке представляет собой «клоунский парик белого превосходства». Всего за несколько дней Брафке потеряла свою колонку, и ее перевели в бюро Дюпейджа. Иэн удивился, что при таком накале страстей ее не уволили, но, по слухам, она была близкой подругой Пискли и главного редактора Ронетт Ханрахан-Крики, — те ее и прикрыли.

Сегодня Брафке была в экстазе от прилива свежей крови. Она хихикала и все время тянулась к его руке, но всякий раз себя одергивала, будто касалась горячей решетки гриля. Она посоветовала Иэну взять несколько дней на то, чтоб осмотреться. Поговорить с людьми, поискать темы. Участок бюро распространялся на округи Кейн и Кендалл. В смысле журналистики Кендалл был полем непаханым.

— Все это будет вашим! — Раньше здесь раскидывалась ширь угодий, среди которой лежали поселки, а сейчас большой Чикаго превращал их в свой дальний пригород. Правильный журналист отыщет здесь тонну хороших тем. Ну не знаю, какое-нибудь сельское хозяйство. Застройщики.

— Жду не дождусь, — сухо произнес Иэн. — Очень рад, что не буду зазря тратить время, рыща по Елисейским Полям в поисках статей.

— Иэн, — надула губки она.

— Как бы то ни было, — сказал он, — должен кое-что вам сообщить. Я написал жалобу в КТР. — Она, похоже, не поняла, и он разъяснил: — В комиссию по трудовому равноправию США.

Глаза Брафке расширились так, словно она и впрямь увидела броневик инкассаторов, мчавшийся к ней на полном ходу, расшвыривая тела и столы. Она захохотала.

— Жалобу? На что? На кого?

— Пискля оскорбила меня как инвалида. Я собираюсь подать в суд.

Брафке чуть не опрокинула огуречный напиток.

— Пискля? Да вы шутите. Не представляю себе, чтобы она… специально, по крайней мере…

Иэн всегда избегал щеголять своими телесными недостатками на работе, но теперь он действовал по Законам Военного Времени — вел битву за управление собственной судьбой. Своей жизнью. Он приподнял штанину и вытянул протез. Судя по выражению лица Брафке, ей никто не доложил о его инвалидности.

— Это случилось в Ираке?

— Я не хотел бы об этом говорить.

— Эта война. Я была так против. — Глаза у нее сочувственно увлажнились. — И что сказала Пискля?

Он изложил ей, что Пискля бестактно ляпнула о том, что журналисты дадут руку на отсечение, лишь бы только писать для «Пули».

Брафке заржала, как забила в барабан:

— ГУ-ХО, ХО, ХО, ХО! — но, спохватившись, свела смех на нет и перестроила лицо на выражение сочувствия. — Извините. Это нервное. Совсем не смешно. И с вашим э-э-э… — Взгляд ее опустился на протез. Она не отважилась произнести слово. — Я понимаю, Иэн. — Она коснулась его руки. — Но, отправляя сюда меня, Пискля сказала мне то же самое. Не знаю, в курсе вы или нет, что раньше я писала колонку. И… — Опять глаза на мокром месте, и бедняга потянула себя за волосы, будто хотела выдрать их с кровавыми корнями. — Она руководила многими премиальными проектами, но управляет людьми просто ужасно. Но это между нами с вами. — (Иэн заскрежетал зубами, представив, как начальница с такой грамматикой будет редактировать его тексты.) — Она знает лишь один способ добиться цели — пригрозить кого-нибудь уволить. Но ведь «дать руку на отсечение» — всего лишь фигура речи, нет?

Иэн устремил на нее такой взгляд, который Изабель называла «смертельным», и допил темное пиво. От его молчания Брафке занервничала, вероятно подумав, что он и на нее пожалуется в комиссию.

— Или… то есть, я понимаю вашу точку зрения, но… И даже не могу себе представить, как вам, должно быть, больно, с учетом вашей, вашей, вашей…

Было почти смешно. Женщина боялась произнести даже слово «нога».

— Культи.

— Нет! Я имею в виду…

— Это просто ранение мягких тканей, — сказал он с интонацией «Монти Питона»*.

Она моргнула. Сообразила, что это шутка. Зашлась в конвульсивном хохоте. В нем, как в звуке горна, призывающем кавалерию к отступлению, чувствовалась паника.

— Но… и это трудно!.. но я советую «спустить на тормозах». Я знаю, что вы собирались в Париж, но жалоба в комиссию и судебный иск к этому никак не приведут. Как раз наоборот. Вы сказали, что уже подали жалобу официально? Вы не могли бы ее отозвать?

Иэн поднял пустой стакан и посигналил официанту(-ке?), чтобы принесли еще один. Брафке быстро кивнула, подтвердив заказ, показав большой палец, будто желая умаслить его полуденным возлиянием. После этого закрыла лицо руками.

— Кристал, дело не в моей карьере, — сказал Иэн. — А в справедливости. В гражданских правах людей с «альтернативными физическими достоинствами». — Он всегда презирал этот термин, но даже не подозревал, какое беспощадное удовлетворение принесет такой ответный удар по начальству, которое, как в любых других компаниях, нынче запугивало своих белых работников мужского пола их белой привилегией и заставляло их высиживать показательные процессы, на которых им следовало обличать свою белизну как проказу. — Микроагрессия, — продолжал он, — и близко не описывает то, что сделала Пискля. Это серьезная макро. Почитайте Раздел II Американского закона об инвалидности. Этот эпизод наводит на мысль, что мне отказали от должности в Париже из-за моего увечья. Кроме того, попробуйте сказать черному журналисту: «Да не обращай внимания», — если бы Пискля отправила его плясать джиттербаг и есть арбуз, просто потому что у нее такие фигуры речи?

— Да бросьте. Это не то же самое. — Она посмотрела на искусственную ногу и передумала. — Беру свои слова обратно. Вы правы. То же. Но я вас заклинаю: не делайте этого. У Пискли в газете власть. Они с Ронетт, главным редактором, лучшие подруги. Жили в одной комнате в колледже. Их семьи ездят вместе в отпуск с тех пор, как дети были маленькими. Вам тут не выиграть. Пискля вас не уволит, пока рассматривается жалоба, но может превратить вашу жизнь в ад.

— А если я не заступлюсь за тех, у кого нет голоса, кто заступится?

— О боже. За что это мне? — обратилась она к высоченным потолкам. Из легких у нее вырвался полный отчаяния хохот.

Вернувшись в редакцию Дюпейджа, Брафке закрылась в своем стеклянном кабинете и схватилась за телефон — явно позвонить Пискле. Жалобу Иэн пока не подавал, но теперь у него не было выбора. Когда он заполнил электронный бланк, выскочило уведомление.

Вы подали заявление в комиссию по трудовому равноправию США.

Несмотря на то, что срок рассмотрения жалобы составляет 180 дней с момента подачи, этот срок может быть продлен из-за режима соблюдения предосторожностей во время Ковида-19. Спасибо за терпение.

Ну и отлично, поскольку «Пуля» в это время уволить его не сможет.

Копию жалобы он отправил в отдел кадров через интранет газеты. Загрузилась новая страница. «Мы вас слышим! Ответим вам, как только сможем». Под сообщением была информация про новое «Безопасное место» «Пули», проиллюстрированное снимком бассета, высунувшего морду из-под покрывала. Иэн подумал, не пойдет ли на пользу его делу, если его увидят тихо плачущим на пуфике. Ох, да черт с ним. Поездка в центр только отдалит поиски статьи пулитцеровского масштаба здесь на выселках.

Может, ему еще и в суд на газету подать? Через минуту поисков в Гугле оказалось, что до того, как подавать в суд из-за дискриминации инвалида, нужно добыть справку из КТР о его праве подавать в суд. Тем лучше. На оплате адвоката пока сэкономим.

По дороге к машине он сунул голову в открытую дверь Брафке.

— Поехал на охоту за сюжетами.

— Боже! — вскрикнула она, и ее кофе выплеснулся на весь рабочий стол. — Не надо ко мне так подкрадываться.

— Извините.

Она вытерла стол распечатками пресс-релизов.

— Нервы, — произнесла она. — И ступайте уже ради всего святого.

§

— Какое-нибудь сельское хозяйство! — бормотал Иэн, отправляясь в путь и выруливая на трассу Рузвельта, чуть со всего маху не въехал в грузовик, забитый гигантскими голубыми бутылками с водой. Он все еще привыкал к ручному управлению машиной. Направился он на запад, одновременно занимаясь поисками работы. Перво-наперво нужно подергать старые связи, поэтому он начал обзванивать журналистов и редакторов по всему миру. Ошибся со временем и разбудил приятеля в Пекине. Не сказал, что его сослали — разжаловали! — в пригородное бюро, упомянул только, что «Пуля» не выполнила обещания отправить его в Париж. Все ему сочувствовали, но говорили о сокращениях, редакции у всех ужимались. Знакомый, который только что зацепился в журнале «Нью-Йоркер», сказал:

— Ты семнадцатый по счету человек, который предлагает для нас писать.

Проработав самые очевидные связи, Иэн бесцельно продолжал ехать. Сюжеты, сюжеты! Наверняка тут, среди строек жилых районов, конторских парков и пригородных торговых центров прячется тема мирового значения. Он всегда верил, что хороший репортер найдет тему где угодно, но его угнетала одинаковость коммерческой Америки: «Оливковый сад», «Старбакс», «Макай-Пончики», «Петко», склад доставки «Амазона». Он остановился у блошиного рынка размером с самолетный ангар. Картины по вельвету, церковные свечи, римско-католические статуэтки, мексиканские свадебные платья, мягкие игрушки размером со взрослого африканского кабана, гигантские пластмассовые сумки с карамельно-сырным попкорном. Те хозяева прилавков, к кому он подходил, были не прочь поговорить.

— Как начет истории про настоящий магазин пиньят? Вряд ли кто-нибудь про это писал.

— Я уверен, что насчет этого вы правы.

Дальше по дороге освещенная вывеска оружейного магазина похвалялась: «У НАС ЕСТЬ ПАТРОНЫ 9 КАЛИБРА!!!» За прилавками тросы держали столько оружия, что хватило бы на армию Талибана. Коробки с боеприпасами, сейфы для хранения, наборы для чистки, футболки про Вторую поправку к конституции. На одной было написано: «МОЕ РУЖЬЕ САМОИДЕНТИФИЦИРУЕТСЯ КАК МУШКЕТ». Его беседа с хозяином то и дело прерывалась грохотом из тира за стеной из крашеных шлакобетонных блоков. Хозяин — сикх, чьи волосы сбегали из-под тюрбана, — держался вполне дружелюбно, пока Иэн не спросил:

— А что с исключениями на частную продажу?

— Это сказки, — ответил он.

— Да ну? А я читал…

— Послушайте, если вы не против, я занят.

Ну что ж. Все равно он просто зондирует почву.

Дальше он проехал мимо детского городка и школы «Сердце лося». Тема для статьи? Он написал «Лось» на странице большого блокнота, лежавшего на сиденье рядом. Заметил знак Национальной ускорительной лаборатории имени Ферми, но Брафке сказала ему, что про нее писал корреспондент по науке из Башни «Пули».

Что ж, тогда поедем в округ Кендалл! Какое-нибудь сельское хозяйство!

Иэн пробирался по Иллинойскому шоссе 31 через мили дорожных работ, мимо легионов измазанных варом рабочих в оранжевых жилетах. Блокируя звонок (спам), он чуть не наехал на предъявляющую себя как женщину личность в каске, державшую на палке знак «ТИХИЙ ХОД». Сэр или мадам, простите! Виноват. Ах, но что за журналистские богатства в сей земле! Супермаркет с заложенными витринами, заросшая сорняками парковка, поставщик обивки и холста, магазин ковбойской одежды с пластмассовым конем в натуральную величину на крыше. Внизу, в долине слева над центром городишки под названием Аврора, тянувшегося вдоль реки Фокс, возвышался небоскреб двадцатых годов.

Постепенно пробки рассосались, и пригородные стройки уступили место фермам и конюшням-интернатам. На одних воротах висело объявление «СЕГОДНЯ ЯИЦ НЕТ». Очерк об индустрии яиц домашнего производства? Пулитцеровский комитет ждет!

Все больше этих долбанных полей: кукуруза, соя, что-то зеленое — сахарная свекла, что ли? Какой многообещающий сюжет! «САХАР: смертельный белый порошок, подстегивающий развитие округа Кендалл, приносит вред здоровью нации». То тут, то там Иэн замечал флагштоки со Звездами-и-Полосами — намек, хоть и несовершенный, на политическую принадлежность в глубоко разделенной стране: так, кажется, писала «Нью-Йорк Таймз»? Спецагент Керси был прав: вот и растяжка с заявлением «Поддержим закон». Неужели эти кендаллийцы проспали все лето Джорджа Флойда? Наверняка все они — избиратели Трампа, отрицатели потепления и противники прививок. Представьте себе средний уровень интеллекта здесь и школьные оценки их отпрысков. Очень сильный довод за необходимость абортов. Лучше всего топить их сразу после рождения в мешке, как котят.

Слева семейное кладбище размером меньше огорода на заднем дворе отделялось забором от большого вспаханного поля. Лужайка аккуратно подстрижена, а надгробные камни украшены цветами. Что происходит с этими маленькими сельскими погостами, когда являются застройщики? Кости забытых предков выкапывают и бросают грызть дворовым тузикам? Вряд ли же кладут асфальт прямо поверх могил. Это тема или нет? Надо найти кладбище под угрозой. А еще местных чурбанов, которые сопротивляются строительству вместо того, чтоб забрать наличку и свалить во Флориду. Иголка, знакомься — стог сена.

Он свернул на сельскую дорогу под названием Железнодорожный проезд. Справа — амбар с полукруглой крышей, сквозь облезлую побелку проглядывают серые доски. Откатились двойные ворота, и появились два субъекта, предъявлявшие себя как мужчин — из полутемных внутренностей амбара на яркое июньское солнце они выманивали сначала змеистый хобот, потом голову размером с печь, а следом и всю неуклюжую тушу взрослого индийского слона.

5

Иэну потребовалась до ужаса долгая доля секунды, чтобы нажать на ручной тормоз. Включив аварийку, он посидел, восхищаясь зверюгой, мятой, как дворник в сером комбинезоне: в высоком лбу ее таилась мудрость, а открытый рот при отсутствии подбородка намекал на восторг простака. И да — «она/ее», да еще как: в половой принадлежности животных было что-то безыскусное, не нужно тайком заглядывать в визитку или неловко уточнять местоимения. Сзади кармашком свисала вульва, а огромного размера груди с розовыми сосками были так похожи на человеческие, что хотелось надеть на них лифчик. Тявкая и помахивая обрубком хвоста, выскочил скотч-терьер. Повсюду хлопали крыльями куры, как будто их обезглавили и выпустили насладиться последними секундами опьяняющей свободы. Слониха осторожно ступала, щадя собачонку и обезумевших птиц, метавшихся, чтоб их не раздавили. Похожий на желеобразную змею хобот у слонихи болтался, пока она не погладила своего мелкого дружка. Хобот при этом отвердел, как шланг при открытом водонапоре. Метроном собачьего хвоста ускорился.

Старший из двух слоноводов был загорел, черноволос и мускулист. Под его (наверняка же это «он/его») черной майкой, казалось, была спрятана бочка эля. Иэн теперь увидел, что младший предъявлял себя как подростка лет шестнадцати-семнадцати. У него были выгоревшие на солнце русые волосы, длинные сверху и выбритые по бокам — такую прическу можно было видеть у членов гребной команды Оксфорда в двадцатых. Быть может, «Гордый парень»! Похоже, это были отец и сын. Даже с закрытым окном Иэн ощутил запах навоза от жвачного зверя. Слониха подняла ногу, а парень шагнул ей на колено и забрался на спину.

Иэн фыркнул, не веря своим глазам. Господи, слон! В глубинке Иллинойса! К чертям «какое-нибудь сельское хозяйство»! Его первая статья здесь, среди бряцающих оружием и женатых на собственных кузинах вахлаков Красной Америки станет предупредительным залпом и по чертовой международной, и по городской редакциям. Узрите, какие темы настоящий репортер может нарыть даже в самых бесплодных пейзажах журналистики. Соберем несколько подобных свежих вырезок — и можно валить в издание, которое оценит его таланты.