Пять глаз, смотрящих в никуда E-Book

Елена Станиславская

• Herausgeber: Росмэн / Rosman
• Kategorie: Für Kinder und Jugendliche
• Sprache: Russisch

Seitenzahl: 291

Veröffentlichungsjahr: 2025

Beschreibung

Полина Тартарова живет в Санкт-Петербурге. Она мрачно одевается и еще более мрачно смотрит на жизнь — что неудивительно для девушки, которую с детства обучали охотиться на призраков. На свое восемнадцатилетие Полина получает нового напарника, ловкого и легкомысленного авантюриста Йосю, и новый заказ — выяснить, что творится на старой даче, кишащей привидениями. На даче Полина находит труп с зажатым в руке человеческим глазом и перепуганных призраков, твердящих о Многоликом. Это лишь первое из череды чудовищных убийств. И самое ужасное то, что обаятельный Йося, похоже, как-то со всем этим связан...

Leseprobe

МИЗИНЕЦ — НЕМОЙ,

БЕЗЫМЯННЫЙ — ГЛУХОЙ,

СРЕДНИЙ — ЗАНЕМОГ,

УКАЗАТЕЛЬНЫЙ — БЕЗ НОГ,

БОЛЬШОЙ — СЛЕПОЙ.

ПОИГРАЙ СО МНОЙ

ЗАЧЕМ, ЗАЧЕМ ВО МРАК НЕБЫТИЯ

МЕНЯ ВЛЕКУТ СУДЬБЫ УДАРЫ?

УЖЕЛИ ВСЁ, И ДАЖЕ ЖИЗНЬ МОЯ —

ОДНИ МГНОВЕНЬЯ ДОЛГОЙ КАРЫ?

Из стихотворения А. А. Блока «Зачем, зачем во мрак небытия»

«НЕДОТЫКОМКИ — самое слабое семейство призраков, не представляют опасности, невидимы для большинства людей»

Из записей П. А. Тартарова

ДВЕРЬ ОТВОРИЛАСЬ, и они переступили порог заброшенного дома, откуда люди обычно не возвращались.

— Какого черта я здесь делаю? — просипел Ипполит Аркадьевич.

За последние полтора часа опекун произнес эту фразу двенадцать раз — Полина посчитала от скуки. Менялась лишь интонация. От негодующего крика Ипполит Аркадьевич перешел к громкому ворчанию, от ворчания к шипению и вот теперь к едва слышному страдальческому сипу.

«Голос умирающего», — подумала Полина и поежилась. Опекун, конечно, не был даром небес, но ничего дурного она ему не желала. А тут, за порогом, пахло весьма дурно. Пахло смертью.

Поведение Ипполита Аркадьевича не удивляло, как и стылые волны страха, расходящиеся от него. Он ни разу в жизни не ходил на охоту, а нынче пришлось.

Дореволюционная дача, двухэтажная деревянная махина с асимметричными башнями, замерла в предвкушении: так самка богомола выжидает наивного самца. Скачи, скачи в мои объятия. Опекун и правда походил на длинноногое насекомое. Даже лицом стал зелен.

Полина прислушалась — к месту и к себе. В доме было тихо и удручающе спокойно. Ни скрипа, ни шороха, ни мышиной возни под досками — на кладбище и то пошумнее, поживее будет. Молча взирала из угла белая скульптура какой-то древнегреческой богини: нос отбит, на груди темные потеки. Многолетним безмолвием дышала широкая деревянная лестница, ведущая на второй этаж. Пилястры изъел древоточец, да и ступени выглядели ненадежными: ступишь — провалишься.

Воздух был наполнен гниением: не древесным, не дачным, а самым отвратительным — мясным. Полина глубоко вдохнула, и чуткое обоняние подсказало: кроме трупного запаха здесь витало что-то еще. Подвальное. Испорченное. Особый душок продуктового магазина, где каждый товар просрочен.

Приподняв подол юбки, Полина пошла вперед. Пол мягко проседал под ботинками. Запах усиливался с каждым шагом и манил, будто палец руки, покрытой livor mortis1. Он обещал: пойдешь за мной — найдешь, что ищешь. Полина едко усмехнулась самой себе: руки, руки, повсюду мерещатся руки. Тронула перчатку. Глянула через плечо: как там опекун?

Тонкими дрожащими пальцами, унизанными перстнями, Ипполит Аркадьевич вытянул из кармана одноразовую маску черного цвета. Нижняя часть лица слилась с воротником бадлона. Внушительный нос оттянул полипропилен. Драматично искривились мефистофелевские брови.

Из-под маски он провыл:

— Меня сейчас вырвет.

— Стой тут, — велела Полина.

Дальше пошла одна.

Запах привел к высокой двери и стал совсем уж невыносимым. В створке виднелась щель — пробитая, похоже, топором. Разило оттуда премерзко, будто кто-то на несколько дней оставил на солнце освежеванную тушу. Полина коснулась двери и взглянула на левую руку. Алый цвет перчатки, как всегда, взбодрил и напомнил о главном: кровь уже пролилась. То, что будет дальше, не является чем-то неправильным. Стянув перчатку, Полина сунула ее в карман платья, засучила рукав и вошла. Левую руку — серую, покрытую трещинами и опутанную черными венами — дернуло от нехорошего предчувствия.

Первым в глаза бросился стол, накрытый как для ужина. Для странной, жуткой трапезы. Полина шагнула к нему, но заставила себя остановиться. Вначале нужно было осмотреться. До главного блюда (Полина поморщилась от собственной мысли) она еще доберется.

Взгляд заскользил по комнате.

Стены и потолок обшиты панелями из бука или дуба, покрыты резьбой, по углам опутаны паутиной. Слева возвышается пара массивных буфетов. У печи, повернутые друг к другу, стоят кресла, закрытые пожелтевшими от времени чехлами. Над комнатой парит большая хрустальная люстра с многочисленными подвесками. Легко представить, как этот водопад играл когда-то праздничными бликами, стоило солнечному свету коснуться его. А сейчас и хрусталь грязен, и света недостаточно. Большое окно заколочено, как и везде в доме, — Полина видела снаружи, когда подъезжали. Плотник сделал работу кое-как, прибил доски вкривь да вкось, явно наспех. Торопился он неспроста. Собственно, по той же причине, по которой дача до сих пор не разграблена. Сюда больше не ходят: не обнаруживают на картах, сбиваются с пути, внезапно забывают о ее существовании. А те, кто успел посетить проклятый дом до того, как менделеевцы запечатали его, расплатились за любопытство жизнью.

По столовой разбросаны лучи, в них крутится пыль. Там, снаружи, не по-петербургски погожий апрельский день и сосны подпирают синее небо. А тут, внутри…

Полина на мгновение смежила веки и почувствовала, как кровь замедляется и холодеет в венах. Везде, кроме левой руки, где она и так холодна. Вновь распахнув глаза, Полина посмотрела прямо на стол.

Большой, овальный, он стоял посреди комнаты, как алтарь. На нем, в завалах гниющих фруктов, овощей и копченых окороков, лежал мертвый мужчина в темном пальто. От чего он умер, было неясно, но если судить по искаженному лицу — то от страха. Приоткрытый рот кривился, обнажая крупные нижние зубы. Пышные рыжие усы казались ненастоящими, маскарадными. Остекленевшие глаза словно забыли, что их владелец мертв, и умоляли в бесконечной агонии: убей меня, скорее убей, лишь бы не мучиться.

Полина подошла ближе. В голову, хоть этого так не хотелось, полезли мысли об отце. Мужчине, лежащему на столе, было чуть больше сорока лет. Отцу столько же. На этом сходство заканчивалось, но мысли, как странники, проделавшие долгий путь, уже обосновались в голове и не хотели никуда уходить.

Папа вмиг бы распутал дело о смерти рыжеусого: просто вызвал бы дух усопшего и спросил, кто загубил его плоть. Если бы оказалось, что виновник не человек, он подошел бы к Полине, встал на одно колено перед ней, сжал левую руку и процитировал: «Зачем, зачем во мрак небытия меня влекут судьбы удары?» — а она бы ответила: «Ужели все, и даже жизнь моя — одни мгновенья долгой кары?»2 Больше они не проронили бы ни слова. Когда отец и дочь отправлялись на охоту, стихи заменяли им разговоры — такова была их традиция, и этого хватало обоим.

Тут Полина заметила, что в руке мертвеца что-то влажно поблескивает. Маленькое, круглое, бледное. Пара стремительных шагов — и она склонилась над телом. На ладони, в окружении частокола скрюченных пальцев, покоился глаз. Такой живой, чистый — даже голубая радужка не помутнела. Его словно только что вынули из глазницы, аккуратно отрезав зрительный нерв и смыв кровь. Полине показалось, что зрачок направлен прямо на нее.

Левая рука загудела от напряжения и сама потянулась к находке. Осторожно вытащив глаз, Полина завернула его в платок и спрятала в сумку, висящую на боку. Из прихожей, не давая обдумать собственный поступок, донесся вопль. Напряжение в руке сменилось болью — в жилы будто коршун вцепился. Знакомое мерзкое чувство. Полина побежала на крик.

Опекун, оставленный в прихожей, теперь был не один. Он стоял, широко расставив ноги, орал что-то невразумительное и безуспешно пытался прицелиться из макарова. Дуло ходило ходуном. С другого конца коридора на Ипполита Аркадьевича бежал, оставляя за собой след потустороннего сияния, высокий, плотный мужчина. Во внешности его было нечто волошинское. Курчавые волосы и окладистая борода отливали такой чернотой, что казались обмазанными дегтем. Щекастое лицо искажала ярость. Мужчина сжимал топор и, отмахиваясь им, аршинными прыжками приближался к Ипполиту Аркадьевичу.

Всюду со скрипом раскрывались и хлопали двери, слышались шаги, скрипели половицы, звенели люстры и разносились вздохи. Дом ожил, наполнившись звуками. Ожил по велению своего хозяина.

— Не стреляй! — крикнула Полина.

В тот же миг грохнул выстрел. Пуля прошла сквозь привидение и с аппетитом вгрызлась в стену, брызнув щепой. Мужчина с топором остановился. Изображая, что тяжело дышит, он посмотрел на проделанную дыру и задрожал от гнева. Полина знала не понаслышке: потусторонцы ненавидят, когда кто-то хозяйничает в местах их смерти. А ненависть делает их сильнее.

Гулко и отчаянно зарычав, призрак бросился на Ипполита Аркадьевича. Топор взметнулся, оставляя в воздухе шлейф свинцового света. Опекун оцепенел и выронил пистолет.

— Без ног! — крикнула Полина.

Она вытянула левую руку и загнула указательный палец. К щиколоткам призрака протянулась едва заметная золотая нить. Он сделал еще один, последний, прыжок и мешком повалился на пол. Нитка натянулась и тихо-тихо зазвенела. Призрак, скалясь и скрипя зубами, пополз вперед. Он был совсем как живой. Пыхтел от натуги, волоча непослушные ноги. Краснел, потел. Не хотел верить, что давным-давно умер.

Ипполит Аркадьевич рванул к выходу. Дернул за ручку, толкнул створку плечом. Бесполезно. Пока ехали в машине, Полина спешно рассказывала ему, что обычно происходит на охоте. Для человека, двадцать лет работавшего на отца, Ипполит Аркадьевич был удивительно несведущ в потусторонних делах и чурался их, как кошка воды. А за полтора часа все детали не выложишь, тут нужны недели, если не месяцы. О том, что призраки способны управлять местом, в котором обитают, Полина рассказать не успела. А они способны, еще как. Запирают двери, бьют зеркала, зажигают и тушат свет, двигают мебель. Места смерти подчиняются им, словно из жертвенного сочувствия: «Вы лишились здесь жизни, потеряли все в моих стенах, можете на мне отыграться».

Когда призрак подполз достаточно близко, Ипполит Аркадьевич издал рыдающий звук и помчался в противоположную сторону — к столовой. Останавливать его Полина не стала, только крикнула вслед:

— Сфотографируй труп!

— Т-труп? — заикнулся опекун. От страха он, похоже, забыл цель их вылазки.

Скрывшись за двустворчатой дверью, Ипполит Аркадьевич опять заорал.

Если призрак рыжеусого не присоединится к компании, можно считать, что опекун в безопасности. Лишь бы не надумал снова портить имущество. Присев на корточки, Полина вгляделась в лицо хозяина дачи. Жилы взбухли на выпуклом лбу, борода встопорщилась старой щеткой.

Синеватые растрескавшиеся губы шептали:

— Неверные. Неправедные. Как она. Как этот.

Полина всем видом показывала: «Мне важно ваше мнение». Раз призрак заговорил, получается, хочет быть услышанным. Отец учил: потусторонцы не раскрывают рты просто так. Правда, Полина еще ни разу за все годы охоты не узнала от них ничего ценного. Призраки либо ругались, либо жаловались, либо — что от них и требовалось — раскрывали свои маленькие тайночки. Иногда, чтобы потусторонцы наконец заговорили по делу, приходилось надавливать.

— Этого, говорит, не тронь. А этих-то трону. Ох трону. Неверные. Неправедные. Как она.

Полина разочарованно вздохнула. Вот опять: никакой стоящей информации. Просто жалобы — по кругу, по кругу, целую вечность. Хозяин ни в убийстве не признается, ни тайн вселенной не откроет. Пора кончать с ним. Остается лишь выбрать метод.

Отец досконально изучил это семейство потусторонцев: пассажиры, после бесцветных недотыкомок, встречались чаще всего. Такие призраки изо всех сил цеплялись за прежнюю оболочку и жизненный уклад. Логично, что на них эффективно действовали предметы, связанные со смертью. Горстка земли с кладбища, стружка с гроба, лоскут вдовьей вуали. Против особо крепких — прядь волос, взятая с их же трупа. Нечто, что напомнит мертвецу, откуда он прибыл и куда ему незамедлительно стоит вернуться.

Отец сравнивал их с пассажирами, не знающими, что их поезд ушел. Перепутали расписание, приехали на вокзал, почитывают «Петербургский листок» и охлаждаются продукцией «Новой Баварии» — кто пивом, кто квасом. Ждут и не понимают, что никуда уже не поедут.

Хозяин дачи толкался на вокзале больше столетия.

Полина вынула из сумочки перо ворона — подобрала на Смоленском, когда гуляла там три дня назад. В голове прозвучало: «Ты со мной и не со мною — рвешься в дальние края. Оплетешь меня косою и услышишь, замирая…» — и Полина с тоской подумала: «А папа продолжил бы: мертвый окрик воронья!»

Применить перо она не успела. Призрак замер сам по себе, глядя Полине за спину. Гамму эмоций, отразившуюся на его лице, редко можно было увидеть даже у живого человека. Ненависть и страсть, как два рыцаря на турнире, схлестнулись в темных глазах.

— Стерва! — прохрипел призрак. — Дражайшая!

Полина обернулась. В дверях, не касаясь ногами пола, покачивалась дама, туго затянутая в малиновое платье. Незнакомка была бы чудо как хороша — бездонные глаза, аккуратный тонкий нос, белоснежные покатые плечи, — если бы не одно но. Голова у нее была почти отрублена и держалась, как говорится, на честном слове.

Малиновая дама ядовито и чарующе улыбнулась пухлыми губами. На щеках появились ямочки. Полина сразу отметила: не пассажирка. Другое семейство, куда более опасное и непредсказуемое. Папа называл их нарциссами.

— Неверная! Неправедная! — дико взревел призрак. — Любимая! Единственная!

Полина, замахнувшись, бросила в него пером. Порыв ледяного ветра подхватил частичку кладбищенского ворона и отнес в сторону — не иначе, малиновая дама постаралась. Перо мирно опустилось на орнамент паркета, а секунду спустя взметнулось опять — вслед за привидением с топором. Золотая нить, прокинутая между ним и Полиной, натянулась. Руку пронзила боль, подошвы заскрипели по паркету. Полина зашипела сквозь зубы. Странная ненависть-любовь к малиновой даме наделила потусторонца такой силой, что дом встряхнуло. Сверху посыпалась древесная труха. Призрак, размахивая топором, промчался сквозь возлюбленную. Та захохотала и взмыла к потолку.

— Занемог! — крикнула Полина, загнув средний палец.

Золотой луч черкнул по воздуху и растаял, не уцепившись за цель. Мужчина, держа топор над головой, тяжело оттолкнулся от пола и полетел за малиновой дамой. Способность, о которой он и не подозревал, мигом опьянила его. Он поглядел вниз с восторгом, с превосходством — и в следующую секунду яростно обрушился на Полину. Она едва успела откатиться в сторону, собрав на платье и волосы многолетнюю грязь.

Теперь мужчина с топором знал, что мертв, в этом Полина не сомневалась. Он должен был понять это иначе — через легкое прикосновение пера. Тогда он успокоился бы, смирился со своей участью и покинул мир живых. А сейчас… Сейчас он упивался властью, данной иным миром. Полина впервые видела, чтобы призрак менял семейство в процессе охоты, но в папиных записях такое встречалось. Мужчина с топором больше не был пассажиром. Он мимикрировал под возлюбленную.

— Что делать будешь, Ромаша? Ты меня уже убил. Второй раз не выйдет. — Малиновая дама запрокинула полуотсеченную голову и обнажила жемчуг зубов. — А, каково? Думал, зарубил меня, сам отравился, и все? Свободен, Роман Сергеич? Я тебе свободы не давала. Ты — мой. А я… — она провела ладонью по крутому бедру, — не твоя.

Мужчина петлял в воздухе, не позволяя Полине поймать себя в ловушку, но в ее сторону даже не смотрел. Тяжелый, безумный взгляд был прикован к малиновой даме. Похоже, он и правда раздумывал: не броситься ли на нее с топором? Снова.

Полина застыла на полу, стараясь лишний раз не дышать, и взвесила шансы. Средство против нарцисса у нее было только одно. Сейчас оно лежало на колене и слегка сжимало ткань юбки. Можно, конечно, кинуться в атаку. Полина не сомневалась, что успеет ослепить мужчину, загнув большой палец. А дальше-то что?

Дальше он прижмет ее к доскам и уж как-нибудь, на ощупь, сообразит, где рубануть. Призрачным топором голову не отсечь, но смерть все равно наступит — достаточно одной-двух минут контакта. В крайнем случае, если Ромаша получит еще пару лучей, ему поможет возлюбленная — вон как плотоядно скалится.

Нет, так не пойдет. Лучше выкрутить терпение на максимум и подождать: вдруг призраки разберутся друг с дружкой? На бытовой, так сказать, почве. Да и фонило слишком: в воздухе потрескивал свежий страх и гудел давний, въевшийся в стены гнев. Полина чувствовала, что сама тоже подкармливает призраков негативом: не ожидала, что их будет двое, да еще таких прытких. Волнение следовало унять, но на это тоже требовалась минута-другая.

— Пошто? — просипел мужчина, не решаясь приблизиться к возлюбленной.

— Ради чего рога тебе наставляла? — с издевательским участием спросила она.

— Пошто замуж пошла, коль… — Он не смог договорить и прикрыл ладонью кадык, будто горло простудил.

— А как же я тебя унизить могла, если б замуж не пошла? Как править тобой? Только так, Ромаша. — Малиновая дама наклонила голову, еще сильнее обнажая рану. — Да и дом был хорош, и квартира на Морской, и капиталец. Дом и капиталец, но не ты сам. — По воздуху пролетел, стрекоча остренькими крыльями, стервозный хохоток.

Полина почувствовала себя так, будто провалилась в какую-то мелодраматическую фильму, снятую на заре синематографа. Даже название придумалось: «Страсть и смерть в усадьбе г-на Р.». Может, отползти по-тихому и, прихватив опекуна, покинуть дом? В конце концов, заказ Губернатора она выполнила: нашла рыжеусого и, можно сказать, установила причину смерти. Вон она, причина, под потолком мечется…

Нелепое ощущение «фильмы» пропало, стоило мужчине броситься на малиновую даму. Сила, с которой он рванул в ее сторону, всколыхнула пространство вокруг и ударила Полину в грудь, как шквал ледяного ветра. Малиновая дама, напоследок одарив убийцу кривой усмешкой, театрально щелкнула пальцами и растворилась в воздухе.

Ромаша взвыл и лихорадочно заметался, рубя топором все, что встречалось на пути: потолок, стены, пол, балясины и перила лестницы. Дерево подчинялось призрачному лезвию, покрываясь кривыми разломами, в Полину летели щепки. Даже удары по воздуху отзывались по всему дому дрожью. Подлетев к древнегреческой богине, призрак ногой сбил ее с постамента. Ударил топором по мраморной шее, отбив кусок.

«Я следующая», — невольно подумала Полина.

Вскочив, она подняла руку. Самое время загибать палец...

Из столовой раздалось сочное древесное «хрусть!», а следом тонкий скрип старых гвоздей. Призрак сорвался с места, и Полина чуть не застонала от досады. Похоже, Ипполит Аркадьевич, не выдержав ужаса и миазмов, решил покинуть дачу через окно. История с дверью, которая неожиданно оказалась заперта, ничему его не научила.

До того как потусторонец нырнул в столовую, Полина успела прижать к ладони большой палец и крикнуть:

— Слепой!

На этот раз золотая нить достигла цели. Тонкий блестящий ручей скользнул за призраком. Прицепился, закрепился. Полину потянуло следом.

Ипполиту Аркадьевичу хватило ума отползти от окна и затаиться в углу, за креслом. С одной стороны выглядывал длинный нос, обтянутый маской, с другой — каблуки щегольских ботинок. Спрятался так спрятался!

В столовой посветлело. У опекуна получилось освободить окно от одной доски. Ее обломки валялись на полу, щерясь гвоздями, и ржавчина на них походила на запекшуюся кровь. Призрак подлетел к окошку, пару раз ударил по доскам топором, а потом обернулся и прислушался. Бельма на его глазах напоминали луны.

— Глухой! — Безымянный палец присоединился к указательному и большому.

Рука начала недовольно зудеть и подрагивать. Три пальца были загнуты — три нити тянулись к призраку. Полина могла бы вернуть ему ноги, но беспокоилась, что это придаст ему сил. Она никогда ничего не возвращала потусторонцам, лишь забирала.

Оглушенный и ослепший, призрак излучал ярость. Полина знала, что злая энергия недолговечна — как та, которую люди получают от кофе или сладкого, — но пережить прилив было не так-то просто.

Пометавшись по комнате, мужчина застыл в воздухе и снова забормотал:

— Неверные. Неправедные. Многоликий придет, всех вас к ногтю прижмет!

Какой еще Многоликий? В руке засвербело пуще прежнего, и Полина насторожилась: неужели призраки, как и утверждал папа, порой рассказывают о важном? Или Ромаша заговаривает зубы? Вспомнилось, как один потусторонец — первый заказ, на который Полина отправилась без отца, — поскуливал, хныкал и все силился что-то сказать. Поддавшись искушению, Полина подошла ближе, и призрак бросился на нее — с оскаленными зубами и скрюченными пальцами. Если бы она не успела лишить его ног, опрокинув на пол, все было бы кончено.

— Многоликий до вас доберется, до каждого дотянется. Всех неверных, всех неправедных — к ногтю!

«Забалтывает, наверняка забалтывает», — решила Полина. В словах призрака не было никакого смысла. Как и в словах любых потусторонцев. Папа, будучи медиумом, проявлял к ним излишнюю снисходительность. Он даже отворачивался или выходил из комнаты, чтобы не видеть, как Полина расправляется с ними.

— Многоликий…

«Довольно».

Полина, загнув средний палец, крикнула:

— Занемог!

Хозяин дачи не мог ни видеть, ни слышать ее — и не имел шансов увернуться. Ослабев от трех нитей, от четвертой он должен был быстро зачахнуть и кануть в небытие — где ему самое место. Пассажирам и нарциссам хватало нескольких доз золотой магии, чтобы отправиться в мир иной. С другими семействами, стоящими выше в отцовской классификации, работалось сложнее.

Малиновый вихрь метнулся наперерез, увлек за собой Ромашу и рассыпался по комнате гулким хохотом, точно далеким громом. Золото нити растворилось в золоте дневного света, бьющего в брешь между досок. Малиновая дама меньше всего хотела, чтобы игра так скоро закончилась.

Взвившись к люстре, мужчина наугад махнул топором, попал по цепи, и хрустальный каскад хлынул вниз — на стол, на гниющие яства, на рыжеусого. По комнате пролетели звон и грохот. Подвески, как застывшие слезы, омыли труп с головы до ног и брызнули в стороны.

— А я так любила сие паникадило, — вздохнула малиновая дама.

Будто услышав ее, Ромаша взвыл и заметался из стороны в сторону. Он, верно, надеялся попасть по возлюбленной или незваным гостям, но вместо этого устроил бойню собственному дому. Чтобы крушить все вокруг, ему не нужны были ни зрение, ни слух, ни возможность ходить. Он рубил потолок, стены и буквально раскачивал всю дачу. Она, точно избушка на курьих ножках, шаталась и подпрыгивала.

Полина нырнула за кресло, где прятался опекун, и тронула его за плечо. Ипполит Аркадьевич заголосил, замахал руками и чуть не повалился на спину, как беспомощный майский жук. В его лице не осталось ни кровинки.

— Уходим. — Полина схватила опекуна за грудки, не давая упасть.

— Как?! — простонал тот.

Хороший вопрос. Поднимешься по лестнице на второй этаж — только загонишь себя в ловушку. Спустишься в подвал — завалит обломками сверху. Полина почувствовала себя героем былины: направо пойдешь — коня потеряешь, налево — смерть найдешь. Она бросила взгляд на хозяина дачи. Тот двигался быстро, судорожно, точно в припадке. Только что метался под потолком, а вот уже с ревом вылетел за дверь. Успеть набросить на него новую нитку почти невозможно. Разве что повезет.

Дом трещал по швам. Полина чувствовала его неустойчивость и шаткость. Пол вздрагивал и полз, словно ледник по склону, и с хрустом ломался под ногами. С потолка постоянно летела труха — так много, что стало трудно дышать.

Сверху раздались тяжелые удары: призрак бросился крушить второй этаж. Золотые нити поволокли было Полину за собой, но она мысленно приказала им растянуться. Сработало, всегда срабатывало, хотя Полина всякий раз готовилась к худшему: сложно быть уверенной в результате, когда ничего не знаешь о природе собственного дара.

«Музыканты, поэты и архитекторы тоже не понимают, откуда взялись их таланты. Важно лишь одно: умение управляться с ним», — говорил папа, когда она приходила к нему с расспросами. У Полины не повернулся бы язык сравнить свой дар с поэтическим, уж скорее с Мидасовым, но папе было можно.

— Продолжай ломать доски, а я покараулю у двери.

Возле стола тотчас возникла малиновая дама.

— Суаре только началось, я вас никуда не отпускала, — с придыханием произнесла она. — Вы мои самые последние гости и останетесь здесь до конца. До самого конца.

Рана на ее шее так и притягивала взгляд. Заметив, что Полина смотрит на отметину топора, дама с удовольствием опрокинула голову. Среди рваной темной ткани белели обломки шейных позвонков. Это совсем не походило на забавный грим, который наносят в канун Всех Святых, чтобы изобразить ожившего мертвеца. В обрывках и осколках все еще горела боль. Нестерпимая и настоящая.

Не сводя взгляда с призрака, Полина отчеканила:

— Ипполит Аркадьевич, ломай доски.

— Приятно познакомиться, Ипполит, — протянула малиновая дама. — Вы, смотрю, настоящий денди, да только мертвечиной несет за версту.

Она то ли намекала на расправу, то ли просто перепутала: запахом мертвечины давно пропитался весь дом. Крякнув перепуганной уточкой, опекун поволок себя к окошку. Полина, прикрывая, двинулась вслед за ним.

Пухлые губы малиновой дамы растянулись в усмешке, а затем потемнели, иссохли и съежились. Обнажились гнилые зубы, обвисли и потускнели щеки. Высокая прическа опала, волосы рассыпались по плечам и истончились до состояния паутины.

Полина бесстрастно наблюдала за представлением. Ничего нового, ничего удивительного — типичное поведение нарцисса. Поняв, что спектакль не произвел должного впечатления, малиновая дама бросилась на Полину. Золотая нить врезалась призраку в грудь, отбрасывая к двери. Полина мысленно похвалила себя, что не израсходовала все запасы на хозяина, — вот и хозяйке досталось.

Вперив в Полину тяжелый взгляд, та просипела что-то, но голос утонул в треске ломающихся досок. А треск — в страшном грохоте: в столовой частично рухнул потолок.

На голову Полине полетели куски дерева и какое-то крошево. Паркет под ногами стал расползаться быстрее, как истертая, застиранная ткань. Полина попятилась.

— Готово! — крикнул Ипполит Аркадьевич.

Его «готово» оказалось небольшим проемом, при беглом взгляде на который нельзя было сказать, пролезешь или застрянешь. Подхватив кресло, Ипполит Аркадьевич швырнул им в окно. Взметнулось облако пыли, и стекло, пробитое ножкой, брызнуло наружу. Поболтав креслом из стороны в сторону, чтобы расширить пробоину, Ипполит Аркадьевич отбросил его. Под звуки гибнущего дома он прикрыл глаза воротником и нырнул в проем. Следом прыгнула Полина.

Ипполит Аркадьевич упал на доски веранды, Полина — на Ипполита Аркадьевича. Оба тотчас вскочили. С легкостью перемахнув через поручень, опекун обернулся и протянул руки, чтобы помочь своей подопечной. Полина подобрала юбку, села на перила и соскользнула вниз. Они припустили прочь. Отбежав на безопасное расстояние, обернулись.

Раздался дикий призрачный вой, и дача с грохотом сложилась внутрь, как раздавленный пряничный домик.

Нити, тянувшиеся от руки Полины, лопнули и растворились. Она разжала пальцы, пошевелила ими и поскорее натянула перчатку. Сплюнула труху, набившуюся в рот. Отряхнула волосы от щепок. Поправила юбку и поглядела на опекуна.

Он сидел в траве. Острые коленки, обтянутые черной тканью брюк, походили на пики гор в безлунную пасмурную ночь. Маска висела на одном ухе. Ипполит Аркадьевич держался за голову и слегка раскачивался из стороны в сторону.

Нужно было идти — невдалеке их поджидала машина, — но никто не двигался с места. Полина фыркнула, представив, как водитель Губернатора все это время помирал со скуки. Ему запретили брать с собой телефон, чтобы никто не смог отследить место.

Наконец, не сговариваясь, Полина и Ипполит Аркадьевич побрели к дороге. Задание они выполнили. Правда, частично: труп нашли, но не забрали. Впрочем, Полина не сомневалась: у Губернатора есть люди, готовые без лишних вопросов достать мертвеца из-под обломков. Призраки им больше не грозят. Привязанные к своему дому, они сгинули вместе с ним.

Водитель, окинув взглядом замызганную одежду, спросил:

— А где жмур?

— Вон его могильный холм. — Ипполит Аркадьевич махнул в сторону разрушенной дачи. — Если есть лопата — милости прошу!

Больше водитель не проронил ни слова. Сели, поехали. По пути в город Ипполит Аркадьевич тоже молчал, и в его безмолвии таился огонек, бегущий по фитилю. Стоило переступить порог квартиры, как опекун взорвался бранью. Таких выражений Полина еще не слышала, хотя Ипполита Аркадьевича нельзя было назвать сдержанным и благовоспитанным человеком. Бледный до лиловости, он ушатами выливал все, что скопилось в душе.

Полина вздохнула, достала из сумочки отцовскую флягу со святой водой, открутила крышку и плеснула Ипполиту Аркадьевичу в лицо. Тот вздрогнул, заморгал. Утершись рукавом, недовольно уставился на Полину. Выглядел Ипполит Аркадьевич как человек, который впервые за долгое время прилег поспать, а его наглым образом разбудили.

— Чтоб я еще раз, — процедил он.

— Сам виноват, — отрезала Полина. — Зачем наврал Губернатору, что всегда сопровождаешь меня на охоте? И это… — Наморщив нос, она процитировала: — «Помогаю святому дитю избавлять мир от сатанинских отродий»?

— Ну, это же Губернатор. — Ипполит Аркадьевич задвигал желваками: мол, трудно не прихвастнуть перед важной персоной.

Обычно заказы поступали через секретаршу Губернатора, а тут позвонил он сам. Вызвал к себе и дал задачу со звездочкой: найти пропавшего человека, да еще в доме, населенном призраками. Полина догадывалась, как рыжеусый попал на дачу: члены общества Менделеева сами сняли защиту, чтобы помощник Губернатора посмотрел на дом. Разумеется, снаружи. А вот внутрь его, не иначе, завела глупая бравада. Не заманили же его, не силком затащили? Рыжеусый, небось, не верил во всю эту потусторонщину. Обычно люди понимают, что перед ними чудовище, когда оно откусывает им голову. Не раньше.

Скупо рассказывая о деле, Губернатор медленно, с нажимом катал по столу ручку с изображением сфинкса, словно раздавливая крохотных врагов. А когда закончил, тяжело посмотрел на Ипполита Аркадьевича и сказал: «Поедете с Полиной. Две пары глаз лучше, чем одна. Пришлю водителя».

— Наконец-то я смогу ходить на деловые встречи без тебя, — пробормотала Полина: она искренне недоумевала, почему отец обязал опекуна таскаться с ней к Губернатору вплоть до восемнадцатилетия. — Одно не пойму: зачем ты вышел из машины? Отсиделся бы, и все.

Ипполит Аркадьевич возмущенно фыркнул, словно Полина задела его честь. Благо долго обижаться было не в его духе. Короткий путь от коридора до гостиной — и настроение опекуна снова пришло в норму.

— Так что мы ему скажем, Губернатору? — полюбопытствовал он. — Кто из двоих прищучил усатого? Ставлю на дамочку.

Надо было бы разойтись по спальням и сменить грязную одежду, но Ипполит Аркадьевич рухнул в кресло, и Полина последовала его примеру. Взгляд скользнул по высокой коробке, стоящей рядом. Она нелепо смотрелась в окружении четырех винтажных английских кресел. Внутри томился обеденный стол: тяжелые ножки в виде львиных лап, столешница с лиственным узором — все обложено войлоком. Не завелась ли в нем моль? Грузчики хотели перевозить стол целым, не разбирая и не упаковывая, но папа настоял, что так безопаснее. Красивые вещи с мистической историей были его слабостью. Конкретно этот стол, по преданию, участвовал в знаменитом столоверчении Владимира Даля: когда дух Жуковского явился к нему и напомнил, что его стихи из рук вон плохи.

Грузчики, по недогляду Ипполита Аркадьевича, оставили коробку нетронутой. А самим доставать и собирать стол было недосуг. Да и тягостно это: смотреть на еще одну любимую папину вещь.

— Не знаю. — Полина медленно покачала головой, отвечая на вопрос Ипполита Аркадьевича. — Что-то здесь не так. Еда, глаз…

— Какой глаз?

— Неважно. — Она отмахнулась, пожалев нервы опекуна: на сегодня с него хватит.

В голове промелькнуло: «Этого, говорит, не тронь. А этих-то трону». Под «этим» призрак, похоже, имел в виду рыжеусого. А под «этими» — Полину и ее опекуна. Оставался только один вопрос: кто, собственно, сказал «не тронь»?

А может, Полина ищет смысл там, где его нет? Пытается расшифровать белиберду — лишь для того, чтобы найти подтверждение папиным словам? Уж больно хочется разрешить противоречие. Он считал, что призраки обладают особыми знаниями, недоступными живым. Полина думала иначе, но постоянно искала опровержение. Ей так хотелось, чтобы папа был прав. Всегда, во всем. Даже в том, как поступил с ней.

Полина повела плечами, и с них посыпалась древесная труха.

— Успел сфотографировать труп?

Кивнув, опекун положил телефон на коробку. В руки давать не стал: за время работы на семью Тартаровых у Ипполита Аркадьевича сломался не один мобильный. Любая техника, которой касалась Полина, магическим образом приходила в негодность. Один телефон — разумеется, последняя модель с прекрасной камерой, памятью как у слона и заоблачным ценником — даже вспыхнул синим пламенем от легчайшего прикосновения Полининых пальцев.

Она скользнула взглядом по размытому фото. Первым шло селфи — Ипполит Аркадьевич не сразу переключился с фронтальной камеры. На снимке он дико, как напуганная лошадь, косил глазами. Чуть съехавшая маска обнажала искривленный угол рта.

— А знаешь ли ты, — удалив первый кадр, опекун принялся листать галерею, — кем был наш покойничек?

— Он работал на Губернатора.

— Да, как и половина города. Но у него была и основная профессия. Очень интересная.

Палец перелистнул еще одно фото и застыл. На паркете валялись раскрытые документы. Маленькое фото рыжеусого, имя-фамилия, какая-то печать — все слишком размытое, чтобы разобрать. Полина вопросительно взглянула на Ипполита Аркадьевича.

— Следственный комитет, — пояснил он. — Корочка валялась под креслом. Да, я не просто прятался там, а проводил, как ты это называешь, рекогносцировку. — Опекун самодовольно сверкнул зубами.

Стоило ему снова взглянуть на фото, и усмешка померкла. Со следственным комитетом, как и с другими подобными структурами, у опекуна были натянутые отношения.

— Губернатор об этом не предупреждал. — Полина в задумчивости потянула за прядь, выбившуюся из пучка.

— Я вот что подумал, Полина Павловна. — Когда Ипполит Аркадьевич называл ее по имени-отчеству, копируя манеру самой Полины, дело было нечисто. — Мне бы, как в старину говорили, на воды. Здоровье подлечить. А заодно старушку-мать проведать. Она у меня сейчас, кажется, в Баден-Бадене. Проживает остатки наследства покойного батюшки. — Опекун натянул улыбку. — А ты не переживай, одну не оставлю. Надо исполнить волю Пал Саныча и найти тебе компаньона.

Полина скривила губы.

Он по-своему истолковал ее гримасу:

— Будешь скучать?

— Не смею тебя удерживать. — Откинувшись на спинку, Полина скрестила руки на груди. — Но компаньон мне не нужен. Я могу и хочу работать одна.

Конечно, наличие медиума в команде означало больше заказов. Папины услуги всегда пользовались большей популярностью, а Полина шла так, довеском, на всякий случай: вдруг призрак забалует. Вызовут какого-нибудь дядюшку, чтобы поведал безутешным родственникам пароль от банковского аккаунта, а он возьмет да взбунтуется. Начнет выть, по комнате метаться и лампочки колотить. Тут-то Полинин талант и пригождается. Ослепленного, оглушенного и обессиленного проще допрашивать. Такие услуги, конечно, оплачивались по двойному тарифу.

Однако Полина знала: без заказов она не останется. Губернатор, например, никогда не просил вызывать призраков. Только отправлять восвояси. Ее это полностью устраивало.

— Я говорю не про медиума. — Ипполит Аркадьевич догадался о ходе Полининых мыслей. — А про того, кто подстрахует. И на кого в случае необходимости можно будет все свалить. — Он едва заметно подмигнул.

Его маравихерские замашки всегда заставляли Полину закатывать глаза. Вот и сейчас она возвела взгляд к потолку.

Возвести-то возвела, но задумалась.

— Да и Пал Саныч велел найти тебе компаньона. — Ипполит Аркадьевич немедля подлил масла в огонь сомнения. — А в этом доме, сама знаешь, его слово — закон.

Помолчав, Полина кивнула:

— Хорошо, попробуем. У нас будет три попытки, не больше. Если не выйдет, значит, не судьба. — Она побарабанила пальцами по подлокотникам. — Вот кто мне нужен. Человек с хорошей восприимчивостью к потустороннему. Умеющий подчиняться приказам. И бесстрашный. Если поможешь такого найти… — лицо и голос Полины оставались невозмутимыми, но внутри волчками крутились эмоции, не до конца понятные ей самой, — освобожу от обещания, данного отцу.

Ипполит Аркадьевич крякнул, пробормотал: «Ах вот как, прекрасно» — и отвернулся к окошку. За ним стояла темная апрельская ночь, ждущая, когда наконец можно будет одеться во что-нибудь посветлее.

Полина поднялась с кресла. Надо было положить глаз в холодильник.

***

На поиски компаньона Полина и Ипполит Аркадьевич отправились на следующий вечер. Опекун вначале не хотел брать Полину с собой. Говорил, что осмотрится, потолкует с нужными людьми, соберет сведения про кандидатуры, а ей останется только дать несколько отказов и одно согласие.

Полина отрезала:

— Я еду.

Она скрутила волосы в жгут, заколола на макушке, но одна непокорная прядь все-таки выскочила и пружиной закачалась перед носом. Вернув ее на место, Полина решительно направилась к двери.

Пока ехали в такси, Ипполит Аркадьевич глядел в окно на Троицкий мост, а Полина щурилась в телефон, лежащий на среднем сиденье. Смотрела видеоподборку новостей, пытаясь выцепить что-нибудь про вырезанный глаз или исчезновение следователя, но в сводках ничего не было.

Выйдя из машины у Ораниенбаумского сада, Ипполит Аркадьевич повел Полину узкими улицами Петроградской стороны, а после дворами. Пахло сыростью: влажной штукатуркой и небом, набухшим от дождя. С желтых стен глазели горящие окна: иногда воспаленно-красные, реже волшебно-лиловые, но чаще болезненно-лимонные. Будто уловив чувства Полины, из открытого, а может разбитого, абсолютно темного окна кто-то надтреснуто пропел: «В бананово-лимонном Сингапу-уре, в бу-уре…»

Полина хоть и была равнодушна к Вертинскому, поддалась порыву и прошептала в ответ: «Когда поет и плачет океан».

Спустившись по разбитым ступеням, опекун постучал в дверь на цокольном этаже — да не просто постучал, а как-то по-особому, будто сообщал что-то азбукой Морзе. Вход отворили, из него пахнуло духами, дымом, алкоголем, по´том и еще черт знает чем. Тихий двор наполнился приглушенным гулом толпы.

Полина запоздало поинтересовалась:

— Куда мы идем?

— В «Сердце тьмы», — сладко улыбнулся Ипполит Аркадьевич. — Сюда стекаются те, кто не нашел себе места в современном мире. — Он странно поглядел на Полину сверху вниз. — Думаю, тебе понравится. Только не отходи от меня, даже в туалет.

Взметнулись бордовые бархатные шторы, затертые тысячами пальцев, и новые посетители оказались под низким кирпичным сводом. Ипполит Аркадьевич шепнул что-то подскочившему официанту с крупными серьгами-кольцами в обоих ушах. Тот кивнул, окинул Полину любопытным взглядом и скрылся из виду, забрав с собой оба пальто. Подхватив спутницу под локоть, опекун уверенно двинулся к одному из свободных столиков. Если среди призраков Ипполит Аркадьевич чувствовал себя запуганной мышью и вел себя соответствующе, то здесь, среди разношерстной и чудаковатой публики, он был как рыба в воде.

За одними столиками сидели томные дамы в чалмах по моде начала двадцатого века и щегольски одетые господа. За другими — кто-то вроде сотрудников секретных лабораторий, помятые и большеглазые из-за очков с толстыми линзами. Ближе к маленькой сцене, оформленной в виде боттичеллиевской ракушки, расселись мужчины бандитского вида — таких Полина встречала в доме Губернатора. А на галерке, прямо на полу у стены, разместились молодые люди в черных одеждах и темных очках.

Большинство посетителей громко разговаривало, горячо спорило, жестикулировало и смеялось. Казалось, в «Сердце тьмы» собрались люди из разных эпох, но всем было комфортно в тесном зале под низким потолком. Полина внезапно почувствовала, что ей здесь тоже неплохо. Плечи, поначалу напряженные, расслабились. Настороженность сменилась деловым любопытством: возможно, за одним из столов сидит будущий компаньон?

Рассматривая публику, Полина в первые минуты не заметила, что на нее саму тоже бросают взгляды. Должно быть, любой, кто не был тут завсегдатаем, привлекал внимание.

Не прошло и полминуты, как на столешницу опустились бутылка минеральной воды, пустой стакан, бокал красного вина и еще один стаканчик, низенький, наполненный чем-то прозрачным — должно быть, джином, любимым напитком Ипполита Аркадьевича. Следом принесли тарелки с закусками, на которые Полина и не взглянула. Она не ела с полудня, но совершенно не ощущала голода. Будь тут папа, он бы сурово поглядел из-под бровей и заставил затолкнуть в себя с десяток канапе. А Ипполиту Аркадьевичу было плевать.

Он отпил вина, закинул в рот маленький бутерброд с гусиной печенкой и, промокнув губы салфеткой, вполголоса сообщил:

— Четвертый столик от нас, справа, близко к сцене. Тот, что с бакенбардами.

Полина скосила глаза и со скепсисом выдохнула:

— Этот?

Мужчина, на которого указал опекун, выглядел как пышущий здоровьем и не отягощенный разумом орангутан. Он весело гикал, взмахивал волосатыми ручищами и пучил глаза. Похоже, рассказывал анекдот, и наверняка пошлый. Дамы в чалмах, сидящие за соседним столиком, кривились и с возмущением поглядывали на него. Закончив, орангутан зашелся визгливым хохотом. Товарищи, сидящие с ним, отреагировали по-разному: одни масляно ухмыльнулись, другие по-конски заржали.

— Антон Остопов, — представил Ипполит Аркадьевич. — Говорят, кто с ним свяжется, обязательно потонет. Два друга детства, сестра, племянница, невеста, трое… — он воздел указательный палец, — сослуживцев. Вот эти господа, которые сидят с Остоповым, нарочно его позвали, чтобы нервы пощекотать. В некоторых кругах он вместо русской рулетки.

Полина исподлобья взглянула на опекуна.

— Мы вроде компаньона ищем, Ипполит Аркадьевич, а не возможность пойти ко дну. Тут сразу нет, даже тестировать не буду. Этого Остолопова полиции надо проверить. Может, он сам всех и утопил.

— Очень даже может быть, — с легкостью согласился опекун. — Тогда другой вариантец. Вон та дамочка, обрати внимание. — Он указал глазами направление: там сидела женщина, чуть полноватая, с наивным детским лицом. — Сестра-близнец художника Энского, застреленного на бандитской разборке в девяностых. Утверждает, что чувствует присутствие брата. Старая дева, живет одна, умеет стрелять.

— А попадать умеет? — прищурилась Полина.

Она удивилась, что опекун предложил в компаньоны женщину, но затем подумала, что идея неплоха. Можно выдать ее за какую-нибудь двоюродную тетушку. Да и поладить, наверное, будет проще.

Полина вытянула левую руку к Энской, стараясь не слишком привлекать к себе внимание. Пальцы слегка задрожали, под перчаткой разлился холод. Похоже, про связь с братом та не врала.

Энская опрокинула рюмку водки и удивленно захлопала глазами, словно ребенок, которому вместо гоголь-моголя подсунули микстуру от кашля. Выдохнув, улыбнулась и увлеченно заговорила с кем-то. Сидела она одна.

Бросив взгляд на опекуна, Полина покачала головой. Раз Энская общается с призраком, в компаньоны она не годится. Будет сочувствовать потусторонцам. Видеть в них не задачи, которые надо решить, а людей. Полина знала, как это бывает. Вспомнились темный лед Пряжки, соседний берег с сутулыми кранами, два голых тополя — и тень у окна. Живая, мертвая тень. В качестве подарка, разве что без ленточки.

Полина поежилась. Славное и страшное вышло тринадцатилетие. Остальные дни рождения, по просьбе Полины, проходили без подарков.

Вот и вчерашний обошелся без них. Как, впрочем, и без поздравлений.

— На полу, в дальнем углу, — вновь направил Ипполит Аркадьевич. — Зеленые волосы.

В стае воронят, свивших гнездо на галерке, выделялась одна птица. Тоже в черном, глаза густо подведены и словно заплаканы, из-под цилиндра свисают спутанные водоросли волос. Ни дать ни взять русалка с залива, так долго плескавшаяся на мелководье, что наставила себе синяков. Предплечья, шея — всюду, где кожу не скрывала одежда, виднелись фиолетовые кровоподтеки и бордовые ссадины.

«Совсем молодая, не подходит», — сразу решила Полина.

Девушка по виду была ее ровесницей — лет семнадцати-восемнадцати, но Полина всегда ощущала себя старше своих лет. Она не была готова отвечать за неопытного и, скорее всего, эмоционально неуравновешенного птенца. По статистике, молодые люди делают больше глупостей, чем те, кто постарше. Впрочем, Полина понимала: все зависит от конкретного человека. Просто русалка, покрытая синяками и царапинами, не казалась подходящим вариантом.

— Дочка Малявина, у которого продуктовый холдинг. — Ипполит Аркадьевич пригубил вина и подался вперед. — Не сомневаюсь, что девчонка кормит всю свою шайку-лейку. Я имею в виду, платит за них, а не колбаской угощает. Это видно, когда дружат из-за денег. Хотя с нашей Машей водятся не только из-за папиного холдинга. Девчонка умеет забирать чужую боль. Одному поможет, другому, а потом выглядит, будто с лестницы загремела. Как бы в компенсацию.

— Много на ней отметин. — Полина нахмурилась.

— Друзья хорошо ею пользуются. Как пилюлями Пеля или советской мазью «Спасатель». От всего.

Потянувшись рукой к русалке, Полина ощутила привычный холод. Мелькнула мысль: нанять ее компаньонкой, но не таскать на задания, а посадить за бумажную работу. Будет заполнять экселевские файлы с заказами вместо Ипполита Аркадьевича. Чем плохо? А дармоеды пусть сами лечатся. Полина окинула компанию презрительно-суровым взглядом, достойным старушки, подозревающей молодежь в поголовной наркомании.

Рука задрожала и резко метнулась в сторону, будто кто-то ударил по ней. Бокал, стаканы, бутылка — все полетело на пол и со звоном разбилось, уцелели лишь тарелки. Полина изумленно посмотрела вниз, потом на руку и, наконец, туда, куда она указывала.

В ракушке, возле рояля, стояла девушка — высокая, чуть угловатая и хлесткая, как ливень в полночь. Она была старше Полины, но ненамного, лет на пять. Алое платье блестками растекалось по телу, на шее полыхала лента того же цвета. Черты лица были грубоваты, словно у статуи, которую высек из камня не скульптор, а сам ветер. Твердую линию подбородка и острые скулы смягчали невесомые пепельные локоны. Широко распахнутые глаза — издали было не разобрать, какого цвета, — смотрели на Полину.

Ей отчего-то стало трудно дышать. Левая рука, вконец заледеневшая, с трудом опустилась на стол. Официант подскочил, чтобы убрать битое стекло, но Ипполит Аркадьевич отогнал его.

— Как приятно, когда встречают фанфарами, — сказала со сцены девушка. Голос был низкий, с хрипотцой. Казалось, он создан для того, чтобы вызывать мурашки. — Вы, душенька, разволновались при виде меня?

По залу прокатился смешок. Полина не ответила, Ипполит Аркадьевич тоже промолчал. Томно взмахнув ресницами, артистка отвела от Полины взгляд, а вместе с ней отвернулась и любопытная публика. Все уставились на сцену.

Полина подумала, что девушка будет петь, но ошиблась. Артистка, с жесткой полуулыбкой на лице, начала декламировать:

По вечерам над ресторанами

Горячий воздух дик и глух,

И правит окриками пьяными

Весенний и тлетворный дух.

«Пошлый выбор», — подумала Полина, но тело не согласилось. Рассыпался по спине бисер мурашек. Дыхание стало прерывистым, будто мельчайший глоток воздуха набивал легкие до отказа. Нельзя было пускать в голову всякую ерунду, но ворота здравого смысла не выдержали и рухнули под напором.

«Почему Блок? Разве это может быть совпадением? Она что-то знает обо мне и папе?» А главным тараном, сбившим ворота с петель, стал вопрос: «Рука выбрала ее?»

И странной близостью закованный,

Смотрю за темную вуаль,

И вижу берег очарованный

И очарованную даль.

Полина зажмурилась и стиснула зубы, пытаясь совладать с чувствами. Не вышло. Снова замаячила перед глазами Пряжка с канцелярской скобой моста, а следом — папа на пороге квартиры. Эти, именно эти строки он произнес перед отъездом — и ушел, не дождавшись ответа. Полина всегда откликалась строфой на строфу, а тут язык свело от обиды. За то, что все решил, не посоветовавшись. За то, что не позвал с собой. И за то, что в очередной раз пренебрег всеми ее вопросами… Воспоминание сдавило горло, как туго завязанный шарф из колючей шерсти.

После «Незнакомки» в зале воцарилась гробовая тишина. Раздались первые робкие хлопки, следом волной накатила овация. Девушка улыбалась со сцены, но совсем не так, как подобает артистке. Улыбка была мрачной, кривой, точно излучина той же Пряжки. Это еще больше распаляло публику.

— Спустись ко мне, дивное виденье! — заорал Остопов.

— Мне еще рано идти ко дну. — Слова девушки снова вызвали овацию.