Erhalten Sie Zugang zu diesem und mehr als 300000 Büchern ab EUR 5,99 monatlich.
- Herausgeber: Иностранка
- Kategorie: Abenteuer, Thriller, Horror
- Serie: Большой роман
- Sprache: Russisch
В апреле 1579 года знаменитый пират, капитан «Золотой лани» Френсис Дрейк взял на абордаж испанский галеон «Какафуэго». Помимо богатой добычи пираты прихватили с корабля темнокожую рабыню по имени Макайя. Кто она для англичан — пленница или гостья? Это зависит от того, удастся ли ей найти общий язык с капитаном Дрейком, которого команда зовет «генералом». Он единственный здесь принимает решения. Жизнь на борту корабля сурова и полна лишений, а молодой женщине к тому же приходится ежедневно защищаться от произвола и насилия. Макайе предстоит пройти череду нелегких испытаний, побывать в неизведанных землях, пересечь Тихий океан, славящийся грозными штормами и бурями… Но она не сдается, не опускает руки и верит, что ей еще суждено испытать любовь.
Sie lesen das E-Book in den Legimi-Apps auf:
Seitenzahl: 364
Veröffentlichungsjahr: 2025
Das E-Book (TTS) können Sie hören im Abo „Legimi Premium” in Legimi-Apps auf:
Ähnliche
Nikki Marmery ON WILDER SEAS Copyright © Nikki Marmery, 2020
Настоящее издание выходит с разрешения Diamond Kahn & Woods Literary Agency и The Van Lear Agency LLC All rights reserved
Перевод с английского Марии Валеевой
Серийное оформление и оформление обложки Сергея Жужнева
Иллюстрация на обложке Елизаветы Шмагиной
Карта выполнена Екатериной Скворцовой
Мармери Н.
В чужих морях : роман / Никки Мармери ; пер. с англ. М. Валеевой. — М. : Иностранка, Азбука-Аттикус, 2024. — (Терра инкогнита).
ISBN 978-5-389-27447-1
16+
В апреле 1579 года знаменитый пират, капитан «Золотой лани» Френсис Дрейк взял на абордаж испанский галеон «Какафуэго». Помимо богатой добычи пираты прихватили с корабля темнокожую рабыню по имени Макайя. Кто она для англичан — пленница или гостья? Это зависит от того, удастся ли ей найти общий язык с капитаном Дрейком, которого команда зовет «генералом». Он единственный здесь принимает решения.
Жизнь на борту корабля сурова и полна лишений, а молодой женщине к тому же приходится ежедневно защищаться от произвола и насилия. Макайе предстоит пройти череду нелегких испытаний, побывать в неизведанных землях, пересечь Тихий океан, славящийся грозными штормами и бурями… Но она не сдается, не опускает руки и верит, что ей еще суждено испытать любовь.
© М. А. Валеева, перевод, 2024
© Серийное оформление.ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024
Издательство Иностранка®
© Издание на русском языке, оформление.
ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024
Издательство Иностранка®
Книга первая
Новая Испания, март — май 1579
Март 1579, Акапулько, 16˚ 50' северной широты
1
В день, когда сокровища Востока выгружают в гавани Акапулько, начинается торговля. Когда гвоздика, корица и мускатный орех, мускус, сандал и камфорное масло, шелка и фарфор, эбеновое дерево и слоновая кость взвешены, обложены налогом и отпущены купцам, когда галеоны от трюма до верхней палубы проверены на предмет контрабанды и отправлены на верфь для ремонта, когда больная цингой команда наконец сходит на берег, чтобы вознести молитвы за спасение жизни — тогда открывается гигантская ярмарка манильских галеонов.
Выжженный и пыльный город сразу увеличивается вдвое. Идут на трех ногах погонщики-арьерос с посохами, ведущие караваны мулов по коварным горным тропам. В повозках с железными колесами едут купцы из Мехико и Халапы — под богатыми балдахинами. С ними солдаты для охраны товаров, а также чиновники вице-короля для досмотра, надзора и описи. На своих двоих приходят индейцы-лоточники и нищенствующие монахи, шулеры и шлюхи. По морю прибывают капитаны лимских кораблей, чтобы наполнить трюмы шелками и духами, которыми покроют свои тела и смочат виски сладострастные лименьос.
Вот и я прибыла сюда на лимском корабле, хоть и не по своей воле — меня никто не спрашивал. И теперь толкаюсь в толпе мошенников и грешников, уворачиваясь от острых локтей и костлявых коленей, протискиваясь на свободное место, чтобы так же, как они, поторговаться или выменять товар, разложенный на столах, ковриках и прилавках.
Да, я тоже буду драться за эти сокровища: только дурак видит солнце и не спрашивает, для кого оно светит. Права была моя бабушка в этом, как и во многом другом. Я знаю наверняка — солнце светит, чтобы согревать и радовать меня, а еще вернее я знаю, что товар, купленный здесь за десять песо, можно продать в портах Гуаякиля, Пайты и Лимы за двадцать.
Если я буду осторожна, конечно. Потому что мне нельзя. Все, что я имею, по праву принадлежит дону Франсиско, да и я сама, целиком и полностью, включая мой труд и тело, принадлежу ему — да плюнет Дева на его меч и да нагадит дьявол ему на лицо! Но если меня не поймают, я сумею выгадать несколько песо, чтобы прибавить к тому немногому, что имеется у меня в кошельке. И однажды накоплю достаточно, чтобы обратиться к посреднику и выкупить свою свободу.
Однако нужно торопиться, мы скоро отчаливаем. Колокол «Какафуэго»звонит в гавани. Его знамена и вымпелы уже подняты и развеваются на ветру. Красный на белом крест короля Испании реет на стеньге. Матросы скачут по снастям, как обезьяны.
Я бегу. Мне нужно на задворки площади, за больницу Нуэстра-Сеньора-де-ла-Консоласьон [1]. Я проталкиваюсь сквозь толпу продавцов, покупателей, воров и перекупщиков — все орут, хватают, торгуются, рабы и носильщики спотыкаются под тяжестью тюков; накрашенные женщины бесстыдно стреляют глазами по сторонам. Дети визжат от восторга при виде акробатов, кувыркающихся на дощатом помосте, и индейских музыкантов — звуки их арф и флейт плывут над площадью. Мимо, мимо… Но внезапно я упираюсь в эшафот. Сегодня там ожидают наказания двое рабов. По крайней мере, оба взрослые мужчины — не дети. Закованные в шейные и ручные кандалы, они готовы к тому, что на их голую плоть прольется кипящий жир. Значит, беглые. Пойманные в горах, куда они бежали за свободой. Теперь их взгляды устремлены туда: на серо-стальную гряду, возвышающуюся над городом и уходящую вдаль, к невидимым узким проходам и тайным долинам, которые могли бы их защитить.
Не буду смотреть. Лечу мимо. Прочь от места пытки рабов, в переулок, где ведется самая бесчестная торговля. В палатку метиса Фелипе, который обычно придерживает для меня обрезки. Я вижу его сквозь толпу издалека. Располнел и раздался в животе, по сравнению с тем, каким я видела его в последний раз: он процветает. Тюки китайского шелка, лусонского хлопка и муслина из Индии переливаются через край прилавка, лежащего на трех бочках.
— Мария! — Он приветствует меня распростертыми объятиями, и я растворяюсь в них. От него до сих пор пахнет дальним путешествием из Манилы: кислым потом, въевшимся в белье, и смолой, которая не отстирывается с холста.
Я отстраняюсь от зловония его подмышек.
— Есть у тебя что-нибудь для меня?
— Ничего, моза [2]. Думал, ты умерла. Где ты была в прошлом году?
Я не хочу вспоминать о том, где была в прошлом году. Протягиваю руку, чтобы погладить прекрасный шелк изумрудно-зеленого цвета.
— Бог был добр к тебе, Фелипе.
— Это ябыл добр к себе.
— Сколько хочешь за это вот?
Он тянет отрез на себя.
— Я не могу сделать скидку, — качает он головой. — У меня семья. — Он приподнимает бровь, и я понимаю, что даже не спросила о ней.
— Как Николас?
— Ну как, — качает он головой, — скучает по тебе. — Потом оглядывается по сторонам и добавляет: — Пора бы тебе улизнуть от своего хозяина!
Я скрещиваю руки на груди. Четыре раза я совершала переход в Манилу и обратно и четыре раза была уже готова смириться с неизбежной смертью. Дважды наша флотилия теряла один из кораблей со всей командой. Двенадцать недель, если не дольше, вечно серого моря и бескрайнего горизонта. И все ради чего? Николас — это, конечно, прекрасно. Он милый и ласковый ребенок, но не мой. А Манила ничем не отличается от Акапулько, Мехико, Веракруса или Вальпараисо. Я — рабыня в любом из уголков Нового Света.
Фелипе пожимает плечами.
— Вот этот могу отдать за восемь песо. — Он предлагает мне рулон черного шелка. — Украсишь вышивкой и сошьешь из него мантилью. А в Лиме сможешь продать ее за пятнадцать.
Я сердито смотрю на него.
— Четыре.
— Пять, — улыбается он. — А это — тебе на косынку. — И показывает отрез бязи.
Я смотрю на него с жадностью. С тех пор, как Гаспар-бондарь сорвал с меня шелковую косынку и выбросил в море, я хожу с непокрытой головой и мои волосы отданы на милость каждому маринеро, хватающему и дергающему за них.
Схватив кусок бязи, я собираю просоленные морем кудри в тонкий двойной узел на лбу. Такое облегчение! Выудив пять монет из мешочка на поясе, проверяю, сколько осталось. Около сорока песо. Здесь, так далеко от портов Северного океана, мне понадобится сто двадцать, и это при условии, что дон Франсиско возьмет деньги за мою свободу… что маловероятно. Я сворачиваю шелк и, поразмыслив, засовываю мешочек за пояс юбки, а затем выправляю блузку, чтобы было незаметно.
Снова бьет колокол на «Какафуэго», и я обнимаю Фелипе. Крепко прижимаю его голову к груди, как если бы он был моим дорогим Николасом, и бегу. Переулками, между грубыми рыбацкими хижинами, сложенными из адоба [3]. Мимо маринеро, ждущих очереди у публичного дома. Вокруг гавани — пробиваясь с боем сквозь солдатские патрули и таможенников, не выпускающих без подписи ни одного тюка и посылки, покидающих порт, — туда, где на воде стоит груженый, тяжело осевший корабль.
Я смотрю на него некоторое время. Он качается поблизости от причальной стенки, пришвартованный к древнему дереву сейба. Огромный, с таким высоким баком, что кажется, вот-вот опрокинется носом в море. Дон Франсиско находится на верхней палубе — его походку я узнаю где угодно. Он медленно вышагивает, опустив голову, как будто пробирается сквозь завесу стекающей смолы. Время от времени поднимает глаза, чтобы осмотреть галерею, заглянуть в люки. Он ищет меня.
Если бы я обладала смелостью тех мужчин на эшафоте, я бы уже мчалась в другую сторону. Вверх по тропе в горы. Чтобы отыскать симарронов [4], которые свободно живут своей жизнью в скрытых в джунглях фортах. Или поплыла бы с Фелипе обратно в Манилу: там есть хотя бы мой дорогой Николас, которого можно ласкать и баловать. Но мне не хватает мужества, как, впрочем, и еще множества вещей.
— Попалась, негритоска! — Я каменею, а меня тащат назад, в переулок. Грязная рука зажимает рот, в нос шибает вонью рыбы и винного перегара. Клянусь всеми шлюхами Господними, это Паскуаль, лоцман с «Какафуэго».
— Что ты здесь делаешь? — усмехается он. Отпустив лицо, он хватает меня за подбородок и резко запрокидывает голову назад, другой рукой копаясь в моих юбках: не может устоять перед возможностью полапать меня. Его сильные пальцы вонзаются мне в тело, отчего я сгибаюсь пополам от боли. Я закрываю глаза и прикусываю язык. — Есть! — он достает мой кошель. — Да у тебя под юбками не одно, а целых два сокровища!
Паскуаль достает шелк и вытряхивает монеты себе на ладонь.
— Интересно, — говорит он, — а дон Франсиско об этом знает? Неужели ты приторговываешь за его счет? Да еще на такие ничтожные суммы?
Я напеваю, не разжимая губ, чтобы заглушить звук его голоса. Я знаю, что грядет.
— Или, что более вероятно, просто обкрадываешь его. Утаиваешь от своего владельца его законный доход. — Он кладет в карман мои сорок песо, засовывает шелк за пазуху и возвращает пустой кошель. — Но ты не бойся. Я спасу тебя от кнута, негритоска. Я ему ничего не скажу.
Он волочет меня, больно дергая за запястье, в глубину лабиринта из хижин и конюшен. Затаскивает на склад с дверью, скрипящей на одной петле. Я окидываю помещение взглядом. В углу привязан осел. Возле двери сложены пустые вьюки. Пол покрывает солома, на которую он меня толкает; я падаю, обдирая щеку о камень.
Ослик смотрит, моргая и лениво взмахивая длинными ресницами. Его хвост ходит туда-сюда, отгоняя мух. Позади меня Паскуаль, пьяно спотыкаясь, сражается со своими штанами.
Я считаю про себя. Не по-испански, а на родном языке. Кинк, черинк, часас. Единственные слова, которые остались в памяти. Яуналейх, чаматра, чаматракинк. Остальное подернуто туманом, вместе с лицом мамы и многим, что еще забылось.
Я досчитала до «кубах» [5] и досадую, что не могу вспомнить, как дальше, как вдруг замечаю крюк посоха аррьеро, торчащий из-под соломы. Я не размышляю, действую молниеносно — как ослиный хвост, прибивающий муху. Одним движением хватаю посох и разворачиваюсь, с приятным треском приложив его о голову Паскуаля. Он падает на пол, свернувшись калачиком, и орет, как младенец, а я стою, размахивая посохом, пока он не успел подняться. Он стонет, струйка крови стекает с виска и впитывается в солому. Я спиной вперед отступаю к двери. Ослик визжит. Паскуаль вскидывается, и я, подбежав, на всякий случай добавляю что есть силы ему посохом по спине.
Я убегаю со склада быстрее ветра, лечу по узким улочкам, не останавливаясь до тех пор, пока не оказываюсь в гавани, у корявых, похожих на клубок ящериц корней старого дерева сейба. Прислонившись к его шершавому стволу, я пытаюсь перевести дух.
Все еще тяжело дыша, я смотрю, как последние носильщики покидают загруженный корабль. За ними следует инквизитор в черном, унося найденные запрещенные книги. Это будет унылое путешествие. Никаких рассказов о Неистовом Орландо под грот-мачтой после вечерних молитв. Никакой «Арауканы» [6], спетой под перебор гитарных струн. Две тысячи лиг житий святых и историй пап.
Я в последний раз бросаю взгляд на горы: на крутую узкую тропу, ведущую из Акапулько. Первые караваны мулов уже тронулись в долгую дорогу обратно в Мехико, поднимаясь с конопляных полей по лесистым склонам, густо поросшим деревьями пау-бразил.
Ничего не поделаешь. Выбора у меня нет. С кружащейся головой, крепко держась за веревку, я взбираюсь по шаткому трапу на верхнюю палубу «Какафуэго».
— Вот ты где, — говорит дон Франсиско, смотря на меня сверху вниз. — Умойся. Что с тобой случилось? — Ответа он не ждет.
Я подношу руку к лицу и понимаю, что из раны, полученной, когда Паскуаль швырнул меня на пол, идет кровь.
Вокруг снуют мужчины. Резкий звук боцманского свистка прокатывается над палубой. Матросы покрикивают в такт оборотам лебедки, выбирая из моря якоря. Большие паруса отвязаны от рей наверху. Они хлопают, разворачиваясь и наполняясь ветром. Трап поднимают, но затем снова опускают при виде Паскуаля: он выбегает из склада как раз вовремя, с красной рожей и окровавленной головой. Швартовый канат свернут в бухту на борту.
В каюте дона Франсиско на корме я смываю кровь со щеки и локтей жгучей морской водой. И проверяю, не завалялось ли в кошельке хотя бы песо. Но он плоский и пустой, как чрево девы. Бог счел нужным дать, а этот мерзкий каброн забрал. Я убираю кошель обратно под юбки.
Когда мы скользим по бухте мимо Исла-де-ла-Рокета, пара черношеих гусей танцует на плоской серой скале у кромки воды. Они шипят и гогочут друг на друга. Брачная пара. Ни горы, ни море для них не преграда. Они прилетают в Акапулько каждый октябрь, как раз ко Дню поминовения усопших, словно возвращаются вместе с мертвецами из могил: навестить живых и попировать. И каждую весну снимаются с места и улетают — куда уж там они летят, — выстраиваясь острым, как наконечник стрелы, клином. На север, где испанцы не имеют власти. Скоро настанет пора улетать. Если бы они могли взять меня с собой!
Но вот она я. Взаперти в скрипучей тюрьме «Какафуэго», под бдительным оком дона Франсиско и прочих негодяев, снова направляюсь в Лиму. Злосчастная Лима: место моих худших и самых продолжительных страданий.
Апрель 1579, Зонзонат, 13˚ 50' северной широты
2
Три года я провела на «Какафуэго», сначала с Гонсало, а потом с доном Франсиско, переходя из рук в руки вместе с парусами и котлами, как если бы была частью корабельной оснастки. Дважды в год мы совершаем одно и то же путешествие: из Акапулько в Кальяо-де-Лима, затем в Вальпараисо и обратно. Так что я точно знаю, где мы находимся. Этот водопад — серебряная лента, сбегающая по увитой виноградом скале, — означает, что мы рядом с Зонзонатом. Шесть недель пути из Лимы.
Я кладу руки на живот. Неужели я все вообразила? Вроде никаких изменений. Но я чувствую себя так же, как в прошлый раз. Пока только слабость и головокружение. Но остальное придет. Ощущение одновременно голода и сытости. Тошнота и зреющее зловоние корабельных запахов. Жизнь, растущая внутри меня. Распирающая меня. Пока не придет время изгнать ее в агонии на краю жизни и смерти. И после всего этого он заберет его у меня, как и в прошлый раз. Ребенку не место на корабле, скажет он.
Ручка двери вздрагивает, и я едва успеваю совладать с лицом, прежде чем он входит. Как всегда, медленно. Он подобен ленивой древесной обезьяне, которую испанцы из-за этого прозвали «перезосо» — ленивец.
— Я не ждала вас так скоро, ваша милость.
— Нас потревожили, — говорит он, пряча взгляд под тяжелыми бровями. Я вижу, за едой тревоги обошли его стороной, поскольку на жилете блестит свежее жирное пятно, которое черта с два отстираешь. Возлюби его Господь, кто носит в морском походе белый шелк?
— Ты поела? — Он не ждет ответа, а бросает мне окорочок цесарки, который я ловлю на лету, не давая упасть на пол. Мясо отличное. Не подгоревшее. Изжаренное в меду.
— Капитана позвали на мостик, — говорит он. — Неизвестный корабль изменил курс и идет на нас.
— Может, он везет письмо? От его превосходительства? — Я думаю про себя, что если нам придется повернуть назад, то клянусь — на этот раз точно убегу в горы.
Но нет.
— Это не испанский корабль.
А чей же еще? Португальский? Но их треугольные паруса невозможно спутать с квадратными испанскими.
Дон Франсиско открывает сундук у кровати и не глядя выбрасывает из него льняные рубашки, тюки шелка и тафты. Его волнует только одно: мешочек из желтого шелка, перевязанный красной бархатной лентой. Он берет его бережно, как Святой Грааль, и водружает на стол.
Другие тяжелые вещи: серебряные слитки длиной с мою руку по локоть, мешочки с монетами, посуду из катайского [7] фарфора — он оставляет в сундуке.
Сил нет смотреть на беспорядок, который он устроил, а ведь мне предстоит его убирать, поэтому я высовываюсь в окно. Дует прохладный ветер. Маленькими кусочками я откусываю медовое мясо, чтобы растянуть удовольствие, и смотрю, как проплывает мимо суша.
Густые джунгли карабкаются к горным вершинам. Желтые скалы обрываются прямо в море, словно срезанные лопатой. Широкая река несет в море свои воды, вспенивая бурные волны в том месте, где они встречаются.
Как прекрасны и пустынны открывающиеся взгляду виды! Но со всех сторон они зажаты в тисках удушающей власти испанцев. Я обгладываю остатки мяса с косточки и бросаю ее в море. Она описывает в воздухе дугу, и вода бурлит в месте падения от устремившейся туда любопытной рыбы. Вверху, наблюдая за рыбой, кружат чайки. А из глубины за всеми следят тибуроны [8], выжидающие награды поважнее, чем маленькая рыбка или куриная ножка. И ни следа корабля — ни португальского, ни какого другого.
Когда я отворачиваюсь от окна, дон Франсиско все еще роется в сундуке.
— Вы что-то ищете, ваша милость? — Я поднимаю и складываю брошенные тряпки.
— Проклятые очки.
Конечно, очки там же, где всегда: на верхней полке, которую он не замечает, потому что вечно смотрит под ноги. Он молча берет их у меня.
Он рассеян, поэтому я осмеливаюсь спросить:
— Что вас беспокоит, ваша милость?
Мой хозяин не отвечает. Я касаюсь его руки.
— Ничего. Вот только…
— Что?
— У корабля, который нас преследует… очень низкая палуба.
Ага, теперь и я понимаю. Потому что он, хоть и ведет себя как ленивая древесная обезьяна, никогда прежде не бывавшая на борту корабля, провел в Новом Свете много лет. Как и я, он прибыл сюда одиннадцать лет назад, хотя, конечно, другим способом. Он явился с испанским флотом 1568 года, который сражался с англичанами при Сан-Хуан-де-Улуа, а позже был в Панаме во времена Корсара, а потому испытывает естественный ужас перед лютеранами.
Но этого не может быть. Им не пересечь горы и не пройти через Южные проливы, смертоносные даже для испанцев, у которых есть карты и описания каждого корабля, прошедшего мимо них.
Так что совершенно невозможно, чтобы английские собаки рыскали в этих водах.
3
«Какафуэго» означает «Извергающий огонь» [9]. Он назван так в честь мощи его великих орудий. Но когда дело доходит до внезапного и совершенно неожиданного в этих водах нападения, мы не делаем ни единого выстрела.
Сейчас ночь, и желтая луна низко висит над морем. Когда дон Франсиско идет посоветоваться с капитаном, я следую за ним на носовую палубу, поэтому нахожусь там, когда корабль, узкий и низкий, поравнявшись, скользит бок о бок с нами в темноте.
— Кто вы? — окликает рулевой. — Откуда идете?
Его слова тонут в безмолвии.
Боцман поднимает команду — свистать всех наверх, к огневым позициям. Его свист гонит нерасторопных пушкарей с пальниками в руках на орудийную палубу. Но времени уже нет.
Внезапно раздается грохот, и все затягивает дымом. Ядра сыплются на нас дождем, вздымая в воздух огонь и пепел пылающих обломков бортов и палубы. Дон Франсиско кричит: «Беги!», и мне не нужно повторять дважды. Барабанные перепонки, кажется, сейчас лопнут. Удушливый дым лезет в глаза и ноздри. Я нащупываю дорогу, держась за планшир, пока не добираюсь до кормы, оббивая ноги о канатные тумбы и спотыкаясь о сами канаты, свернувшиеся в темноте, как змеи.
В безопасности каюты я сажусь на кровать и слушаю. Но так же резко, как начался, гром орудий стихает.
Снаружи слышен чей-то топот. Приоткрыв дверь каюты, я вижу в щелку, как пираты перепрыгивают на борт «Какафуэго», возникая из-за дымовой завесы палящих аркебуз как призраки потустороннего мира. Они паясничают — низко кланяются капитану Антонио и дону Франсиско, прося первого отдать ключи, а второго — шпагу, вместо того чтобы забрать их силой. Маринерос замерли в ошеломлении. Они ничего не делают. И пальцем не шевелят.
Это похоже на разыгрываемую сценку на празднике Тела Господня во время шествия в Сьюдад-де-Мехико, за одним исключением: капитан и дон Франсиско выглядят по-настоящему испуганными, гораздо достовернее, чем актеры, широко разевающие рты и рвущие на себе волосы, с намалеванными высоко на лбу бровями. Я тоже напугана до смерти, потому что узнала язык, на котором говорят пираты. Резкий, похожий на карканье ворон. Он грубее кастильского, и я вспоминаю некоторые слова, хотя не слышала их уже много лет.
Пираты связывают оба корабля вместе и уводят капитана Антонио и дона Франсиско по переброшенным доскам к себе на носовую палубу, где их ждет невысокий светловолосый мужчина. Он держит руки за спиной и резко кивает, приветствуя их. Голова дона Франциско опущена, он смотрит под ноги, ища твердой опоры.
Малхайя диос [10], их уводят вниз! Никогда не думала, что однажды наступит день, когда я захочу, чтобы этот человек находился рядом.
Матросы смотрят с галереи возле каюты и ругаются.
— Это он, братья. Тот самый английский Корсар.
Молоденький мальчик молится дрожащим голосом:
— Сан-Тельмо [11], истинный друг мореплавателей, помоги и спаси нас от бед.
— Покусанный бабой дьявол, — говорит первый.
— Он не дьявол, а лютеранин, — откликается второй.
— Тем хуже, он проклянет наши души навек.
— К дьяволу твою душу и Богоматерь вместе с ней! — рявкает на него старый моряк. — Я боюсь за свою шкуру. Он сожжет нас заживо, вот и весь сказ.
Мальчик стонет:
— Пресвятая Дева, владычица морей, помоги нам в сей час нужды!
Явный признак того, что этим морским безбожникам и вправду страшно: они молятся, натирая языческие амулеты из фигового дерева, надетые на шеи. Я закрываю перед ними дверь и забираюсь на кровать с ногами, раскачиваясь взад и вперед.
Маринерос не знают, как им повезло, что они не родились женщинами. Со мной случится намного худшее, прежде чем меня прирежут или утопят.
Ветер поднимается с юга. Мы дрейфуем. После атаки нас отбуксировали далеко от суши. Узлы на канатах, связавших корабли, стянулись натуго.
На рассвете они высыпают на палубу, оглашая ее резкими криками. Звуки ударов мечей о кирасы, щелчки затворов аркебуз.
Около дюжины пиратов перепрыгивает к нам на борт. Один из них басовито раздает приказы: «Ищите серебро, корабль набит им». Англичанин, но говорит по-испански. «Вы — обыщите каюты. Вы — в кладовую при камбузе. Нам нужны зерно, мясо, вода и вино».
Испанцы говорят, что опалы наделяют своего владельца даром предвидения. Не уверена. Но он точно позвал меня. Вот почему из всех дорогих вещей, разбросанных по каюте, я беру и прячу только желтый шелковый мешочек. «Возьми меня», — сказал он. Так я и сделала. Я сую его в кошель под юбками и снова забираюсь на кровать, потому что спрятаться все равно негде.
Так я и сижу, крепко обхватив руками колени. Тысяча крошечных взрывов полыхает в моей груди, как огонь, перебегающий по дорожке пороха к заряду. Я все еще дрожу, когда в каюту входит он.
Но в первый момент, когда я вижу вошедшего, удивление растапливает страх. Порох, зашипев, гаснет на полпути.
Такого я не ожидала.
Он высок и широк в плечах — настолько, что загораживает утреннее солнце, стоя в дверях и щурясь в темноту каюты. Он без акцента спрашивает по-испански:
— Можно войти?
И когда свет заливает его, я вижу скуластое лицо, чистую и гладкую кожу.
Но не это удивительно.
На нем белоснежное белье. Бриджи из тафты, не из парусины. Кожаная куртка и алая шапка, яркая, как перья попугая. Бородка коротко подстрижена. На указательном пальце он носит кольцо с рубином, а на бедре — шпагу в изящных позолоченных ножнах. И это не английский Корсар.
Никогда прежде я не видела африканца, одетого как белый.
4
— Меня зовут Диего, — представляется он, — Я из Сантьяго-де-Куба.
Не зная, что сказать, просто молчу.
— Я пришел во имя Господа. — Он кланяется. — Это каюта дона Франсиско де Сарате?
Я киваю. Ничего не соображая от страха, больно щиплю себя, чтобы вернуть способность мыслить.
— Вам не причинят зла. — Он склоняет голову, словно принимая мою благодарность. — Мы задержим корабль всего на день. Или на два, при встречном ветре.
Взгляд его жадно шарит по каюте, задерживается на полупустых сундуках. Я столько всего хочу спросить. Так много узнать. Но слова застревают в горле. И лишь потом чувствую боль — оказывается, я впилась ногтями в колени.
— Вижу, мое присутствие тебя беспокоит. Я не задержусь надолго. — Он снимает шапку и осторожно кладет ее на стол.
— Ваш капитан… — запинаясь, произношу я. — Это английский корсар?
Пират скрещивает руки, прислонясь к столу. Его глаза искрятся весельем.
— Он не корсар. Он посланник королевы Англии.
— Я слышала о нем как о пирате королевы.
— Если угодно. Никто из нас не властен над тем, как нас называют другие. А ты? — Он говорит это с вопросительной интонацией, протягивая мне руку, и я с задержкой понимаю, что он спрашивает мое имя.
А он продолжает:
— Мы забираем лишь то, что нам должны, ну и в чем нуждаемся. Не больше. Но вернемся к вопросу, как тебя зовут. Откуда ты?
На мгновение я задумываюсь, не назвать ли свое настоящее имя, чего не делала уже много лет. Но затем слышу, как смеются англичане, грабя наш корабль, забирая еду и сокровища. И вспоминаю их соотечественников, причину первого из моих несчастий. Поэтому говорю:
— Мария. Из ниоткуда.
— Что ж, Мария из ниоткуда, — смеется он. — Можно? — Он указывает на сундуки на полу.
— Вы забрали хозяина вещей, почему бы не забрать и вещи. — Я привстаю, чтобы лучше видеть.
Один за другим он выкладывает рулоны сукна и катайского шелка, чтобы добраться до того, что лежит под ними.
— Вы убьете его? — Я не хотела, чтобы в голосе прозвучала надежда.
— Нет, если только мой генерал не обнаружит его связи с вице-королем. — И спрашивает, не поднимая глаз: — А она есть?
Пауза затягивается, и все же я отвечаю:
— Нет.
Он поднимает бровь.
— Тогда мы не станем его вешать.
— Ваш генерал? — спрашиваю я. — Значит, вы солдаты?
Он улыбается, и морщинки вокруг его глаз углубляются.
— В некотором роде.
— В чем заключается недовольство генерала вице-королем? — А сама думаю: как смеет он быть им недоволен!
Пират сидит на корточках, идеально удерживая равновесие. Я только теперь замечаю, что он бос, хотя в остальном одет как джентльмен.
— Давние счеты, — наконец произносит он. — Несколько лет назад он поступил с моим генералом крайне несправедливо.
— В Сан-Хуан-де-Улуа?
Он вскидывает взгляд.
— Ты знаешь эту историю?
В Новой Испании нет ни одного мужчины, женщины или ребенка, которые ее не знали бы.
— Я была там. Видела это сражение. С берега в Веракрусе.
— Тогда тебе известно, что дон Мартин Энрикес — кровожадный злодей, не держащий слова.
Он устремляет на меня полный ярости взгляд, словно я и есть дон Мартин. Забравшись обратно на кровать, я подтягиваю колени к груди.
Он возвращается к сундукам. В его поисках есть система: шелка и ткани он откладывает в одну сторону, монеты и драгоценности — в другую. И бережно осматривает каждую фарфоровую вещицу.
— А что дон Франсиско, — спрашивает он небрежно, словно для поддержания легкой беседы. — Добрый ли он хозяин?
Я никогда об этом не задумывалась. Одному Богу известно, как он мне ненавистен за то, что отнял у меня самое дорогое. Но я не могу так ответить, поэтому говорю:
— Один дьявол другого не лучше.
Кажется, пират не слышит. Высунувшись за дверь, он свистит. Раздаются шаги, и в каюту заглядывают двое. Я тяну к себе одеяло, чтобы прикрыться.
— Заберите, — говорит Диего по-английски, указывая на сундуки. — И будь осторожен, Пайк! В них фарфор. Генерал наверняка захочет подарить его жене.
Молодчик по имени Пайк шарит глазами по моему телу, прикрытому одеялом. Вид у него злобный и грязный, а воняет он так, будто только вылез из трюма.
— Что насчет нее? — Он ухмыляется, сквозь щели в зубах видно язык. — Можно я возьму ее в жены?
Диего наотмашь бьет его по уху.
— Болван! — А мне говорит по-кастильски: — Прости его. Он слишком долго был в море.
Я не могу в это поверить. Негр не может ударить белого человека. В Новой Испании он сразу лишился бы руки. Или жизни, что вероятнее.
Но Пайк не сопротивляется. Кровь окрашивает его щеку — кольцо Диего рассекло кожу, — но он падает на колени и закрывает сундук, а потом вместе с другим англичанином тянет его, царапая доски пола, через порог за дверь.
— Как давно вы в море? — спрашиваю я, когда они уходят.
— Год с небольшим.
— Откуда вы прибыли?
— Из Плимута.
— Значит, бывали в Англии?
— Клянусь Девой, к тебе вернулся голос! — восклицает он. — Да, я жил там несколько лет с моим генералом.
— Как… его солдат?
Он кивает, но головы не поднимает, потому что нашел серебро. Глаза его сияют.
— Значит, вы свободный человек?
Он снова кивает, взвешивая в каждой руке по слитку серебра, прикидывая их стоимость. На нем нет ни шрамов, ни клейма, ни ожогов от пыток кипящим маслом. Он цел и невредим. Думаю, это правда. Никто не мог бы выглядеть свободнее.
— И вот на это вы тратите свою свободу? — Я обвожу рукой разграбленные сундуки, разбросанные по полу ценности. — На пиратство и грабеж?
Мадре де диос, зачем я это сказала? Мне ведь все равно, кому достанутся эти вещи. Он кладет серебро и делает шаг к кровати. Я вздрагиваю, когда он наклоняется к моему лицу.
— Вор вора, как волк волка, видит издалека. Или дон Франсиско добыл это серебро? Соткал эти шелка? — Он крепко сжимает мое плечо. — А что насчет тебя? Как он завладел тобой? Купил на аукционе? Выиграл в кости?
Он так близок к истине, что я не могу поднять глаз. Лицо дона Франсиско встает передо мной, искаженное похотью, каким я впервые увидела его, когда он поднялся на борт «Какафуэго», чтобы забрать свою добычу. Корабль и все, что на нем, включая меня. Два года назад. Выиграл в карты.
— Я выбрал такую жизнь, — повышает голос Диего. — Я боролся за нее. И я ничем не хуже настоящих грабителей, людей вроде твоего господина, хотя никто не называет их ворами.
Хлопает дверь, и англичане входят обратно.
— Эй, Диего, — хихикает Пайк, глядя, как я стою на коленях, склонив голову, а Диего держит меня за плечо. — Даже ты не можешь ослушаться генерала. — Он грозит пальцем. — Никаких девок!
Диего оглядывается. Он сгружает им на руки оставшиеся тюки и коробки и рявкает:
— Обыскать другие пассажирские каюты! А затем трюм!
Англичане уходят, сгибаясь под бременем награбленного.
Когда он поворачивается, его глаза закрыты.
— Прости меня, — говорит он, садясь на кровать. — Я не хотел тебя оскорбить. Я ничего не знаю о твоей… — он с трудом подыскивает слово, — ситуации.
Тем не менее я по-прежнему не могу встретиться с ним взглядом.
— Ты в безопасности, пока твой хозяин у нас?
Поправляя рубаху, сползшую с плеча, когда он схватился за него, вскидываю голову.
— Я в состоянии сама о себе позаботиться.
— Не сомневаюсь в этом.
Выходя из каюты, он вдруг оборачивается.
— А хочешь с нами?
И снова я немею от удивления.
Его взгляд пылает. Ярость словно выжигает его изнутри.
— Я знаю англичан, — говорю я наконец. — Это они захватили меня. В первый раз.
А я-то думала, он меня не слушал. Однако теперь он возвращает мои же слова.
— Один дьявол другого не лучше, — говорит он, — но, по крайней мере, именно этот дьявол больше не терпит рабства. Когда мы вернемся, я получу свою долю добычи, как и любой другой человек на корабле.
Я отворачиваюсь к окну, чтобы он не увидел жадного блеска в моих глазах, и спрашиваю небрежно, будто это не имеет значения:
— Куда путь держите?
— Никому не ведомы замыслы генерала, — кивает он. — Но с Новой Испанией покончено. Так или иначе, мы направляемся домой.
5
На следующий день настало воскресенье.
В монастыре Веракруса брат Кальво говорил мне, что англичане отрицают Всемогущего Бога. Что они еретики, которые бродят по миру, чтобы всюду сеять пагубный яд своего отступничества. Я тогда живо представила, как они рыхлят борозды, разбрасывают семена и поливают их с огромным усердием и заботой.
Но вместо этого теперь вижу, как они отдают должное святому дню. Матросы, поднявшись еще до рассвета, надраили палубы. Стволы пушек в орудийных портах сияют ярче, чем когда были только что отлиты. Англичане украшают свой корабль, взбираясь на верхушки мачт, чтобы закрепить гирлянды флажков с изображениями драконов, которые трепещут, оживая под ветром.
Что еще из сказанного монахами окажется неправдой?
Вскоре на палубе появляются трубачи в желтых и красных плащах, гармонирующих с окраской корабля. За ними джентльмены в своих лучших нарядах: шляпах с перьями и в плащах, несмотря на жару. Матросы в парусиновых бриджах и заляпанных смолой робах. И наконец, двое пленников. До сих пор не связанные и не в оковах.
Клянусь честью, они улыбаются, склонив головы рядом с англичанином: тем самым, кто отдавал команды в ту ночь, когда на нас напали, стоя на палубе, глядя во тьму совиными глазами. На нем шлем с золотым кантом. Руки он держит за спиной, лишь время от времени указывая на что-нибудь, чем с гордостью владеет, или вежливо отступает с дороги, позволяя пройти.
У настила из досок, связывающего оба корабля, маячит красная шапка Диего. Он ждет, чтобы перевести генерала и испанцев на борт.
С пиратского корабля доносится крик: по палубе пробегает мальчик. «Ваше оружие!» — упав на колени перед доном Франсиско и капитаном Антонио, он роняет к ногам испанцев шпаги. Его наряд вызывает у меня любопытство. Красивый костюм: оборки на шее и рукавах, никакой грязной парусины, как у других корабельных мальчишек-юнг. На «Какафуэго» дон Франсиско никогда не обращает на них внимания, разве что толкнет или пнет, если подвернутся на дороге. А тут он берет свою шпагу, согнув колено, и с улыбкой похлопывает мальчика по плечу.
В мгновение ока они уже здесь.
— Все на палубу! — кричит Диего, перепрыгивая на борт. — Все должны приветствовать нашего генерала.
Я не «все», и знаю это. Но тем не менее выскальзываю за дверь каюты.
Укрывшись за фок-мачтой, я наблюдаю, как люди выстраиваются в шеренгу. Капитан и дон Франсиско следуют за Диего на борт. Между ними мерцает золотом шлем генерала.
Они проходят в дальний конец, спиной ко мне, так что я незаметно проскальзываю на главную палубу и пристраиваюсь к остальным. И рядом, разрази его Господь, оказывается этот негодяй, Гаспар-бондарь.
Он усмехается:
— Все еще с нами, негритоска? Я думал, ты давно сиганула за борт.
Я выглядываю из строя. Они следуют друг за другом, капитан и дон Франсиско сообщают генералу имена и должности членов команды. Диего, к ярости капитана Антонио, кладет монеты в ладони маринерос.
По мере их приближения я слышу, что генерал говорит на испанском запинаясь, будто едва освоивший речь ребенок: «Мои извинения», «Прости меня, друг», «Генерал сожалеет, что мы сбили вас с курса». Когда генералу не хватает слов, вступает Диего.
— Нас заставила крайняя нужда, — объясняет генерал коку, — дело в том, что ваш вице-король запрещает нам самостоятельно обеспечивать себя водой и провизией.
— И серебром, — бормочет Гаспар.
Генерал останавливается напротив Паскуаля.
— А, вот и лоцман.
— Простой моряк, — ляпает дурак Паскуаль. На виске у него до сих пор ссадина от моего удара посохом. Как приятно это видеть!
— Паскуаль де Шавес? — спрашивает генерал, сверяясь со списком в руке. — В судовом журнале ты записан как лоцман.
Плечи Паскуаля опускаются.
— Да, верно. Я… немного разбираюсь в навигации.
— Ты-то мне и нужен, — кивает генерал. — Пойдешь со мной.
Паскуаль косится на капитана Антонио.
— Слушай, что тебе говорят! — рявкает Диего. — Пойдешь с нами, или вздернем на рее.
— Я никого не забираю против воли, — замечает генерал. — Тебе заплатят.
Он идет дальше. Я высовываюсь из шеренги, чтобы лучше видеть представление, и меня, конечно же, замечают. Рывком я возвращаюсь в строй, но слишком поздно. Капитан хмурит лоб.
Дон Франсиско шипит:
— Исчезни, девчонка!
Но меня точно придавливает неведомой силой. Свинцовый шар в сердце удерживает меня на месте. Я сцепляю дрожащие руки за спиной.
Генерал подходит ближе.
Он не намного выше меня, мы почти одного роста. Глаза у него темно-серые, как пушечная сталь: жесткие, неулыбчивые. Волосы соломенного цвета. Красное обветренное лицо. Борода с медной рыжиной. И маленький крючковатый, как клюв ястреба, нос.
Мне кажется, я знаю его давно. Не только по слухам, которые боязливым шепотом пересказывают испанские моряки в каждом порту северных и южных морей. Мне знакомо его лицо, этот гордо вздернутый подбородок. Воплощенная надменность. Он смотрит свысока.
— Эй, красотка! А каков твой род занятий? Может, ты и есть пропавший лоцман? — Сияя, он поворачивается к капитану Антонио.
Капитан выдавливает улыбку.
Диего хмурится и, кивнув на меня головой, говорит:
— Мария — компаньонка… дона Франсиско.
Генерал скрещивает руки на груди.
— Ты должна простить меня, я лишил тебя его общества. Уверен, это не такое уж большое… как сказать, Диего?
— Неудобство? Вмешательство?
В конце концов генерал подбирает слово сам.
— Не большая потеря.
Все это время я смотрю на доски палубы, чтобы не утратить стойкости. Но сейчас поднимаю глаза и по-английски, спотыкаясь на непривычных звуках, говорю:
— Думаю, я смогу это пережить.
Он смотрит на меня как на любопытную диковину.
Я открываю рот, но дон Франсиско щиплет меня за руку.
— Знай свое место, девчонка!
Генерал отмахивается от него.
— Пусть говорит.
— Генерал… — Что я творю? Медленно выдохнув, начинаю заново: — Вы должны знать, что после поражения наш корабль больше не может называться «Какафуэго».
Я опускаю глаза долу. Англичане, как и испанцы, считают кротость добродетелью. Женской, конечно.
Он поднимает мое лицо за подбородок, пальцы у него холодные.
— И почему же?
— Потому что мы не произвели ни единого выстрела. Благодаря мощи своих пушек ваш корабль по праву заслужил это имя.
Улыбка выглядит чуждой его лицу.
— Верно! Мы должны принять эту честь. Но в таком случае как теперь должен называться корабль дона Франсиско де Сарате? — Он хлопает его по плечу.
Дон Франсиско возводит глаза к небу, пытаясь обуздать ярость.
Я замираю, но, не отводя взгляда, с невозмутимым лицом, говорю:
— «Какаплата», что означает —«испражняющийся серебром». Потому что вы выгребли все до последнего слитка.
На мгновение кажется, что дела мои плохи. Все смотрят на меня с ужасом. Лицо дона Франсиско полыхает от гнева. Капитан Антонио трясется, сжимая кулаки, на руках выступают вены. Матросы молча таращатся. Гаспар хрюкает, как свинья, — впрочем, он свинья и есть. И тут генерал начинает смеяться. Он запрокидывает голову, кружево на шее ходит ходуном, грудь вздымается от хохота. Диего удивленно смотрит на него, и уголки его губ ползут вверх. Капитан Антонио, похоже, вот-вот взорвется.
Когда генерал успокаивается, я удерживаю его взгляд. Я должна найти правильные слова.
— Простите мою дерзость, генерал. Куда вы плывете?
— Я не могу раскрыть свои замыслы. В особенности перед нашими испанскими… друзьями. — Он снова хлопает по плечу помертвевшего от страха дона Франсиско. — Мы тут, к сожалению, незваные гости. В их саду сокровищ.
Речь у него забавно прерывается, как будто ему приходится прикладывать усилия, чтобы закончить начатую фразу.
— Но вы покидаете Новую Испанию?
— Да. Возвращаемся в Англию. И каков, скажи на милость, твой интерес к моему великому предприятию?
Дон Франсиско взглядом предупреждает меня. Капитан Антонио качает головой. Я должна действовать быстро, пока не утратила мужества.
— Возьмите меня с собой! — Я торопливо достаю из-под юбки желтый шелковый мешочек. — Я могу заплатить. — И вытряхиваю на ладонь драгоценный камень. Крупный, размером с грецкий орех, он сверкает, разбрызгивая золотые и оранжевые лучи по палубе.
— Он принадлежит вице-королю! — кричит дон Франсиско, делая шаг вперед, но выхваченная шпага Диего преграждает ему путь.
— Отлично, — замечает генерал. — Дело в том, что вице-король должен мне немалую сумму. Так одним камнем мы убьем сразу двух птиц. — Он поднимает опал к солнцу, и тот снова меняет цвет, переливаясь и синим, и желтым, и прозрачным бледно-зеленым. — Или сразу трех? — Улыбается он, поворачиваясь от мерцающего камня ко мне.
— Умоляю! — Я больше не в силах скрывать свой страх, потому что меня бросят тибуронам или, что еще хуже, матросам, если генерал не защитит меня. — Заберите меня с собой, — прошу я. — Прямо сейчас!
6
Покидая землю мертвых, всегда приходится чем-то платить.
Ценой Персефоны было каждый год возвращаться в Аид, проводя там шесть месяцев из двенадцати. Орфей расплатился, оставив в аду жену, Эвридику. Иштар, Царица Неба, принесла в жертву своего мужа, Таммуза.
Да, мне знакомы легенды греков и вавилонян, как и многое другое. Брат Кальво держал в монастыре не только рабов, но и богатую библиотеку, и, будучи человеком щедрым, позволял одному имуществу получать пользу от другого.
О, этот запах книг! Мускус и амбра кожаных переплетов, горечь чернил. Я полюбила их с первой минуты. Как же хохотал брат Кальво, увидев, что я пытаюсь слушатькниги, прикладывая открытые страницы к ушам. Я думала, страницы каким-то волшебным образом говорят сами, что слова исходят не из уст читателя.
Он смеялся. Но все же учил меня читать. По воскресеньям после обеда. Душа так же нуждается в пище, как и тело, говорил он.
Интересно, какой окажется цена моего побега. Да, я отдала драгоценный камень, но он никогда не был моим, этого явно недостаточно. Когда с меня потребуют платы?
Вот уже почти неделю я нахожусь на английском корабле. Неделя минула с тех пор, как я оставила «Какафуэго»и стоящего на юте дона Франсиско, что хватал ртом воздух, как вытащенный из воды сом; толпа матросов толкала его из стороны в сторону, пока он пытался разглядеть причину своих бед.
Гаспар кричал:
— Она ускользнула, как угорь!
А плотник Алонсо смеялся:
— С твоим богатством в кулаке!
Англичане также встретили меня насмешками, когда я поднималась на борт, крепко держась за руку Диего. Генерал шел впереди, чтобы сорвать аплодисменты за одержанную победу.
— Смотрите! — триумфально заявил он, присвоив мою шутку. — Вот добыча с «Какаплаты»!
Матросы забирались повыше, хватаясь за снасти, становились на планширы и реи, чтобы ничего не упустить из виду, улюлюкали и ревели от радости.
— О боже! — орали они, завидев Паскуаля. — Генерал взял нового лоцмана!
— Он меняет их, как лошадей на перегонах!
За спиной Паскуаля они заметили меня, хотя я пыталась сжаться, чтобы стать как можно незаметнее.
— А что у вас там, генерал? Ладная телка! Прекрасный приз!
— Сто лет как мы не пробовали свежего мяса!
Я для них вещь, добыча, которую они украли. Наравне с серебром, зерном, морскими картами и всем остальным, что они отобрали у испанцев. Хотя, по правде, я сама себя выкрала. Невеликое утешение, когда со всех сторон ко мне тянут руки. Так же, как на «Какафуэго» и манильских галеонах, — на всех кораблях, на которых я плавала, — меня больно дергают за волосы, шлепают по спине, щиплют за зад, лапают, хватают за юбки.
Сердце бьется так, словно готово вырваться из груди. Выходя из каюты дона Франсиско, я сообразила прихватить с собой мантилью и накинула ее на плечи, чтобы прикрыться. У меня нет ничего, кроме надетой на мне одежды да пустого кошеля, все еще спрятанного за поясом юбки.
Один англичанин стоит особняком. Высокий мужчина, одетый в черное. Он смотрит на меня свысока; длинноносый, с сжатым в тонкую линию ртом, с побелевшими бескровными губами. Больше всего он напоминает сердитую ворону. Когда я прохожу мимо, он с яростью встречает мой взгляд, затем разворачивается и проталкивается сквозь толпу, исчезая в ней.
— Идем, Мария, — зовет меня генерал. — Диего покажет, где можно бросить подстилку для сна.
Я следую за ними вниз по ступеням в горькую, непроглядную тьму. Когда глаза привыкают к тусклому свету, я вижу, что мы в корабельном арсенале. Возле стен составлены мушкеты и аркебузы. Некоторые из них я узнаю по «Какафуэго», других никогда раньше не видела. Например, арбалеты: ими пользуются только англичане. Они выглядят древними, как на картинах в величественных домах Сьюдад-де-Мехико.
Генерал открывает дверь в тесное, хотя и более светлое, помещение, наполненное смеющимися офицерами.
— А это кают-компания.
Я выглядываю из-за его плеча. Большую часть пространства занимает дубовый стол. Накрытый турецкой скатертью, уставленный серебряными блюдами с фруктами и сладостями. В животе у меня урчит от голода. Вокруг стола расположились около дюжины джентльменов, все они разговаривают одновременно. Кто-то в углу мочится в ведро.
Я хочу войти вслед за генералом, но он меня останавливает. Бросив Диего желтый шелковый мешочек, он говорит: «Унеси в мою каюту», затем резко кивает и закрывает дверь.
Диего ведет меня к другой лестнице, уходящей глубже в трюм. В еще более глубокий мрак. Мы на артиллерийской палубе, я чувствую горький запах селитры. Через люки наверху проникает немного света и падает на пушку, стоящую перед закрытым орудийным портом. Я иду за Диего мимо импровизированных кают, разделенных переборками. Мимо загона, в котором скребут и клюют доски палубы куры. Всюду на полу, где только есть свободное место, лежат вповалку спящие тела.
— Это матросы левого борта. — Диего, проходя, пинает чью-то ногу, высунутую в проход. — При смене вахты матросы правого борта займут их постели, а эти молодцы встанут и приступят к делу.
Он ныряет в шкаф и достает скрученный в рулон тонкий комковатый матрас.
— Повезло тебе! — усмехается он. — Это постель Уайта, он помер на прошлой неделе.
Диего машет рукой в носовую часть, там на полу есть место: угол, образованный изгибом корпуса и пустым лафетом.
— А что? Хорошее место, не хуже любого другого, — фыркает он.
Я осматриваюсь. Прикидываю расстояние до трапа, отмечаю узкие темные закутки. Тени, в которых за столбами может кто-то прятаться.
— А где спишь ты? — спрашиваю я.
— В каюте генерала. — Он оглядывается назад и вверх. — На юте.
— А может…
Он качает головой.
— Это единственная отдельная каюта на корабле. Даже джентльмены спят в арсенале.
Диего разворачивает матрас, и я не могу не заметить, насколько тот жалок и неудобен. Из матраса выпрыгивает блоха. Что я наделала? Я пожертвовала надежным пристанищем отдельной каюты, и ради чего — ради этого?
Диего садится и похлопывает по матрасу рядом с собой.
— Знаешь, — говорит он, доставая опал из шелкового мешочка, — тебе не обязательно было красть камень. Генерал все равно увел бы тебя. Назло испанцу.
Я сажусь рядом.
— Мне хотелось отнять у него что-нибудь.
Он кивает, поднимая бровь.
— Небеса благоволят достойным желаниям.
Даже в тусклом свете опал волшебно играет, испуская осколки радуги, пронзающие тьму. Пылинки танцуют в красных, оранжевых, золотых лучах.
— Что это за камень? — спрашивает Диего.
Я вздыхаю, не поднимая глаз.
— «Слава Кортеса». Огненный опал, который конкистадор Кортес отнял у ацтеков.
— Как он оказался у дона Франсиско?
— Он вез его в Лиму, к вице-королю Перу. Показать камень и попросить у него рудничных рабочих.
— Значит, есть и еще камни? Они собираются открыть опаловые рудники в Новой Испании?
— Есть, — киваю я. — Горы набиты опалами. Не повезет беднягам, которых испанцы загонят в шахты добывать их.
Я смотрю на следы, которые мои ступни оставляют на досках, и снова перевожу взгляд на Диего, зачарованного созерцанием сокровища. У меня нет желания делиться с ним секретами, но я не хочу, чтобы он уходил. Я пока не готова остаться одна.
Поэтому я склоняюсь ближе. От него пахнет прелью и высушенными табачными листьями.
— Этот опал особенный. — Я поворачиваю камень правильной стороной. — Можно увидеть вырезанное на нем лицо.
Диего всматривается, щуря глаза, сгорбившись над камнем. Корабль переваливается через волну. Луч света падает на опал из открытого пушечного порта, и я чувствую на своей щеке чужое дыхание, когда он издает вздох, увидев лик бога Солнца, высеченный древним ювелиром.
— Путана ди дио, — шепчет он.
— Для них этот опал был священным. Испанцы забрали его. Как и все остальное.
— Естественно, — усмехается он. Его лицо вдруг делается уродливым, искажаясь гримасой жадности. — Для меня он тоже святыня.
Диего сидит широко расставив ноги и упирается костлявым коленом мне в бедро. Я чуть заметно отодвигаюсь.
— Как бы то ни было, он прекрасен, — говорит Диего, склоняя голову к плечу, чтобы рассмотреть опал под другим углом. — И за эту красоту ты выкупишь свою свободу.
— Это как? Я ведь уже отдала его генералу.
— Он отвезет тебя в Англию.
— В Англию? И какая мне от этого польза?
— В том, что, хотя англичане и рады убивать, похищать и продавать нас, как вьючных животных, по всему свету, в Англии держать раба незаконно.
— Это правда?
— Суд постановил, — говорит Диего, вертя камень в пальцах, — что воздух Англии «слишком чист для того, чтобы им дышали рабы».
Последние слова он с горечью произносит на языке англичан.
Я моргаю. Так вот почему камень позвал меня!
— Мне всегда везло, — говорю я ему. Бабушка звала меня счастливицей.
Он кладет опал обратно в шелковый мешочек, затягивает тесьму и встает, согнувшись, держась за балки, крепящие палубу.
— Никакого везения не существует, — говорит он назидательно, будто отчитывает малого ребенка. — Ты сама правишь кораблем своей жизни. — И уходит наверх, крепко зажав в кулаке драгоценный камень в шелковом мешочке.
