Темные тайны - Гиллиан Флинн - E-Book

Темные тайны E-Book

Гиллиан Флинн

0,0

  • Herausgeber: Азбука
  • Kategorie: Krimi
  • Sprache: Englisch
  • Veröffentlichungsjahr: 2013
Beschreibung

Двадцать четыре года прошло с тех пор, когда чудовищное преступление потрясло весь Канзас: в маленьком городке пятнадцатилетний подросток зверски убил собственную семью. Тогда чудом уцелела лишь семилетняя Либби, но случившаяся трагедия наложила неизгладимый отпечаток на ее дальнейшую жизнь. Юноша отбывает пожизненное заключение, но он так и не признался в содеянном. Либби, когда-то ставшая главным свидетелем обвинения, после столь долгих лет наконец-то решает встретиться с братом. В прошлое возвращаться страшно, тем более что за его завесой скрываются зловещие тайны... На русском языке роман выходит впервые.

Sie lesen das E-Book in den Legimi-Apps auf:

Android
iOS
von Legimi
zertifizierten E-Readern
Kindle™-E-Readern
(für ausgewählte Pakete)

Seitenzahl: 580

Das E-Book (TTS) können Sie hören im Abo „Legimi Premium” in Legimi-Apps auf:

Android
iOS
Bewertungen
0,0
0
0
0
0
0



Содержание

Темные тайны
Выходные сведения
Посвящение
Стишок страшилка
Либби Дэй (Наши дни)
Пэтти Дэй (2 января 1985 года 08:02)
Либби Дэй (Наши дни)
Бен Дэй (2 января 1985 года 09:13)
Либби Дэй (Наши дни)
Пэтти Дэй (2 января 1985 года 09:42)
Либби Дэй (Наши дни)
Бен Дэй (2 января 1985 года 10:18)
Либби Дэй (Наши дни)
Пэтти Дэй (2 января 1985 года 11:31)
Либби Дэй (Наши дни)
Бен Дэй (2 января 1985 года 12:51)
Либби Дэй (Наши дни)
Пэтти Дэй (2 января 1985 года 13:50)
Либби Дэй (Наши дни)
Бен Дэй (2 января 1985 года 15:10)
Либби Дэй (Наши дни)
Пэтти Дэй (2 января 1985 года 15:10)
Либби Дэй (Наши дни)
Бен Дэй (2 января 1985 года 17:58)
Либби Дэй (Наши дни)
Пэтти Дэй (2 января 1985 года 18:11)
Либби Дэй (Наши дни)
Бен Дэй (2 января 1985 года 20:38)
Либби Дэй (Наши дни)
Пэтти Дэй (2 января 1985 года 21:12)
Либби Дэй (Наши дни)
Бен Дэй (2 января 1985 года 22:23)
Либби Дэй (Наши дни)
Пэтти Дэй (3 января 1985 года 00:01)
Либби Дэй (Наши дни)
Бен Дэй (3 января 1985 года 00:02)
Либби Дэй (Наши дни)
Бен Дэй (3 января 1985 года 01:11)
Либби Дэй (Наши дни)
Пэтти Дэй (3 января 1985 года 02:03)
Либби Дэй (Наши дни)
Бен Дэй (3 января 1985 года 02:12)
Либби Дэй (Наши дни)
Кэлвин Диль (3 января 1985 года 04:12)
Либби Дэй (Наши дни)
Бен Дэй (Наши дни)
Либби Дэй (Наши дни)

Оформление серии Вадима Пожидаева

Перевод с английского Натальи Калевич

ISBN 978-5-389-06520-8

Copyright ©2009by Gillian Flynn

All rights reserved

This translation published by arrangement with Crown Publishers, an imprint of the Crown Publishing Group, a division of Random House, Inc. and with Synopsis Literary Agency

Темные тайны: Роман / Пер. с англ. Н. Калевич. — СПб.:Аз­бука, Азбука-Ат­тикус, 2013.

Двадцать четыре года прошло с тех пор, когда чудовищное преступ­ление потрясло весь Канзас: в маленьком городке пятнадцатилетнийподросток зверски убил собственную семью. Тогда чудом уцелелалишь семилетняя Либби, но случившаяся трагедия наложила неизгладимый отпечаток на ее дальнейшую жизнь. Юноша отбывает пожизненное заключение, но он так и не признался в содеянном. Либби, когда-то ставшая главным свидетелем обвинения, после столь долгих лет наконец-то решает встретиться с братом. В прошлое возвращаться страшно, тем более что за его завесой скрываются зловещие тайны…

На русском языке роман выходит впервые.

© Н. Калевич, перевод, 2013

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2013 Издательство АЗБУКА®

Удивительному человеку —

моему супругу Бретту Нолану

Семейство Дэев погубил не рок — Убийцей стал брат, он же старший сынок: Помутился у мальчишки разум — Прилипла к нему сатанинская зараза.

Сестру Мишель он в ночи задушил, Дебби, бедняжку, в куски изрубил, Мать напоследок оставил — Голову ей продырявил.

Лишь крошка Либби чудом спаслась, Но страшная жизнь у нее началась.

 Стишок-страшилка, гулявший по школьным дворам около 1985 года

Пэтти Дэй

2 января 1985 года 08:02

Он снова говорил по телефону, она слышала этот мультяшныйзвук его голоса за дверью. Недавно он решил, что у него должен­быть отдельный аппарат, — он утверждал, что полшколы имеет собственные номера в телефонной книге, это даже называет­ся Детской телефонной станцией. Она тогда рассмеялась в ответ, а потом рассердилась, потому что он на нее рассердился зато, что она смеется. (Детская телефонная станция? Ты это серь­езно? Баловство, да и только.) Потом ни она, ни он больше не возвращались к этой легко выводившей обоих из себя теме, а через несколько недель он пришел из магазина, глядя под ноги, и показал, что у него в пакете: переходник для телефона, позволявший подключить к линии еще один телефон, и невероятно­легкий пластиковый аппарат, мало отличавшийся от игрушечного аналога, с которым девочки когда-то изображали секретарш. «Офис Бенджамина Дэя», — произносила одна из них в розовую трубку, пытаясь вовлечь в игру старшего брата. Бен в таких случаях обычно улыбался и просил оставить сообщение, но в последнее время совсем перестал обращать на сестер внимание.

С тех самых пор, как сын принес свои покупки, в доме Дэевпоселилась фраза «этот проклятый телефонный шнур» — он тянулся от розетки в кухне по столу, дальше по полу в коридореи исчезал в щели под отныне всегда закрытой дверью в его комнату. Хотя бы раз в день кто-нибудь непременно о шнур споты­кался, что тут же сопровождалось криком (если это была однаиз девочек) или проклятием (если это была Пэтти или сам Бен).Она неоднократно просила его закрепить провод на стене, онже с одинаковым постоянством обещал, но ничего не делал. Онастаралась убедить себя, что это не более чем обычное подростковое упрямство, но для Бена такое поведение было чересчур агрессивным, она переживала, что в нем появляется озлобленность, леность или что-то похуже, о чем и думать-то страшно. С кем он разговаривает? До внезапного появления в их домевторого телефонного аппарата ему почти никто не звонил. У него было два добрых приятеля — братья Мюллеры, активистыместного отделения «Будущих фермеров Америки», до того неразговорчивые, что они иногда вешали трубку, если к телефону подходила Пэтти, — приходилось говорить Бену, что только­ что звонил Джим или Эд. Но раньше он никогда не вел таких долгих бесед, тем более за закрытыми дверями.

Может быть, у сына в конце концов появилась девушка, но даже слабый намек смутил его настолько, что и без того бледная кожа побелела еще больше, а светлые веснушки предостерегающе заполыхали. У нее опускались руки. Она не относилась к тем матерям, которые вламываются в жизнь своих детей,­к тому же она понимала, как трудно пятнадцатилетнему мальчишке найти уединение в доме, где полно женщин. А после того­как однажды, придя из школы, он застал у себя в комнате рывшуюся на полках Мишель, он повесил на дверь амбарный замок.­Установка замка была тоже преподнесена как свершившийсяфакт: молоток, несколько ударов по гвоздям — и вот он висит, итеперь его собственное мальчишеское гнездышко под надежной­защитой. Разве можно его в этом обвинять? За годы, прошедшие­после того, как съехал Раннер, дом постепенно становился все более девчачьим: занавески на окнах, кушетки, даже свечи были сплошь абрикосового цвета и в рюшечках, оборочках и зави­тушках. Во всех шкафах, на всех полках стояли ботиночки ирозовые туфельки, лежали штанишки в цветочек и заколки дляволос. Поэтому можно понять столь немногочисленные акты самоутверждения в виде затейливо изгибавшегося телефонного шнура да массивного, достойного мужчины, замка.

За дверью неожиданно раздался смех, и от этого стало еще более не по себе. Бен никогда не отличался смешливостью, даже в раннем детстве. Лет в восемь он как-то раз холодно посмотрел на Мишель и объявил: «Мишель страдает хихикань­ем», словно это болезнь, которую надо лечить. Пэтти считала его стоиком, но его замкнутость и необщительность шли дальше. Конечно, Раннер его совершенно не понимал и не знал, какс ним себя вести. Он то устраивал с ним дикие игры (Бен цепенел и не реагировал на то, что отец катает его по полу, как крокодила), то обзывал его (Раннер громко жаловался, что ребенок­зануда, со странностями и ведет себя как девчонка). Сама она тоже не сильно преуспела, а недавно купила книгу о том, каксебя вести с сыном-подростком, и прятала ее под кроватью, каккакое-нибудь порнографическое издание. Автор советовал не тушеваться, задавать вопросы, добиваться ответов, но у нее не получалось. Она чувствовала: с Беном творится что-то нелад­ное, его сейчас беспокоит и злит нечто куда более серьезное, чемневерно сформулированный вопрос, — злит и выливается в этоневыносимое, звенящее молчание. Но чем больше она пыталась­понять его поведение, что-то у него выяснить, тем больше он уходил в себя и прятался. У себя в комнате. И разговаривал с людьми, которых она не знала.

Дочери тоже встали, причем очень-очень давно. Ферма, даже столь жалкая и убогая, как эта, требует, чтобы хозяева рановставали и выполняли ежедневные зимние работы. Сейчас онирезвились на снегу. Она выставила их за дверь, как озорных щенят, чтобы они не разбудили Бена, и рассердилась, когда услышала, что он разговаривает по телефону, — значит, он тоже проснулся. Отчасти по этой причине она затеяла блины — любимое­кушанье дочерей: чтобы сравнять счет. Дети постоянно обвиня­ют ее в том, что она встает на чью-нибудь сторону: Бена она вечно просит проявлять терпение в общении с этими маленькими существами в бантах и рюшках; девочек — пожалуйста, не шуметь, пожалуйста, не приставать к брату. Десятилетняя Мишель — старшая из них, Дебби девять лет, а Либби семь. («Гос­поди, мам, ты их прям как кутят рожала, что ли!» — слышался ей осуждающий голос Бена.) Сквозь прозрачную занавеску наокне она посмотрела на дочерей — роли были распределены какобычно: Мишель и Дебби, главный распорядитель и помощница, строят снежную крепость по только им ведомому плану, которым они не поделились с Либби; Либби пытается помочь, подносит снежки, и камни, и длинную кривую палку, но ей отказывают, почти не глядя в ее сторону. В конце концов Либбиударяется в громкий рев, а потом пинает крепость ногами, и всяконструкция разваливается. Пэтти отвернулась от окна, зная, что дальше будут кулачные бои и слезы, но у нее не было настроения вмешиваться.

Дверь комнаты Бена тихонько скрипнула, и тяжелые шаги в конце коридора сказали ей, что он снова в этих своих огромных черных ботинках, которые она ненавидит. Даже не смотри на них, велела она себе. То же самое она себе говорила, когда он надевал камуфляжные штаны. («Отец ведь надевал камуфляжные штаны», — огрызался он, когда она делала ему замечание. «На охоту, он надевал их на охоту», — уточняла она.) Как же она скучала по тому мальчику, который любил неброскую одежду и носил исключительно джинсы и клетчатые рубашки с пристегивающимся воротничком. По обожавшему игрушечные самолеты мальчику с темно-рыжими кудрями.

Он вошел в черной джинсовой куртке, черных джинсах и надвинутой почти на глаза вязаной шапочке, что-то пробормотал и направился к выходу.

— Только после завтрака, — сказала она вслед.

Он остановился, повернулся к ней вполоборота:

— Мне надо кое-что сделать.

— Успеешь, сначала садимся завтракать.

— Ты же знаешь, я ненавижу блины.

Черт побери.

— Что ж, приготовлю тебе что-нибудь другое. Садись.

Он ведь не сможет не подчиниться прямому приказу? Ониуставились друг на друга, Пэтти уже приготовилась сдаться, ноБен, красноречиво вздохнув, плюхнулся на стул и начал крутить в руках солонку, потом высыпал соль на стол и сделал изнее пирамиду. Она чуть не потребовала, чтобы он прекратил, нововремя остановилась. Пока достаточно, что он все-таки сел за стол.

— С кем это ты сейчас разговаривал? — спросила она, наливая ему апельсинового сока и зная, что он назло ей к нему не притронется.

— Кое с какими людьми.

— Людьми? Во множественном числе?

Он только приподнял бровь.

Входная дверь открылась, громко стукнулась о стену, и она услышала топот сапожек на коврике у двери — до чего же дисциплинированные девочки, сбивают снег, чтобы не оставлятьследов. Ссора, должно быть, давно закончилась миром. Мишель­и Дебби уже щебетали о каком-то мультике по телевизору. Либ­би же сразу вошла, уселась на стул рядом с Беном и стряхнула с волос прилипшие льдинки. Из дочерей только она знала, как его разоружить. Она улыбнулась ему, махнула рукой и тут же уставилась перед собой.

— Эй, Либби, — сказал он, продолжая манипуляции с солью.

— Эй, Бен. Мне нравится твоя соленая гора.

— Спасибо.

Пэтти увидела, как Бен снова забрался в свою раковину, когда в кухню вошли Мишель и Дебби и их звонкие голоса заполнили помещение.

— Мама, Бен безобразничает, — пожаловалась Мишель.

— Ничего страшного, доченька. Блины почти готовы. Бен, тебе яичницу?

— А почему ему яичницу? — заныла Мишель.

— Бен, тебе яичницу?

— Ага.

— Я тоже хочу, — включилась Дебби.

— Ты ведь не любишь яйца, — вмешалась Либби. Она с завидным постоянством вставала на защиту брата. — Бену нужно есть яйца, потому что он мальчик. Мужчина.

У Бена это вызвало легкую улыбку, что заставило Пэтти выбрать для Либби особенно круглый и симпатичный блин. Она разложила блины по тарелкам, пока яичница скворчалана сковороде. Хорошо, еды хватило на всех, но это последнее изтого, что осталось от Рождества. Она не будет переживать об этом сейчас — об этом потом, после завтрака.

— Мам, а у Дебби локти на столе, — сказала Мишель своим обычным поучающим тоном.

— Мам, а Либби не помыла руки, — это снова Мишель.

— Ты тоже не помыла, — это уже Дебби.

— А никто не помыл, — засмеялась Либби.

— Воистину, вонючка, — сказал Бен и ткнул ее в бок.

Это у них была какая-то старая хохма; Пэтти не знала ни откуда они ее взяли, ни с чего все началось. Либби запрокинула­голову назад и рассмеялась еще сильнее, но на этот раз неестест­венным, театральным смехом, только чтобы угодить Бену.

— Сам такая штучка, — продолжая хохотать, выдала Либби, очевидно, положенный ответ.

Пэтти намочила тряпку и передала по кругу, чтобы все протерли руки, не вставая из-за стола. То, что Бен снизошел до того, чтобы поддразнить одну из сестер, было теперь редким событием, и, кажется, если все будут за столом, настроение у нее может не испортиться. Ей так необходимо это хорошее настроение — точно так же человек, не спавший ночь, мечтает о том, чтобы оказаться в постели. Каждое утро, просыпаясь, она дает себе зарок, что не позволит мыслям о ферме себя угнетать, не позволит, чтобы гибель фермы (а у нее трехлетний долг по выплате ссуды, три года — и никакого выхода) превращала ее визможденную, унылую женщину, не способную радоваться жиз­ни, в человека, которого она в себе ненавидит. Каждое утро онападала на колени на старенький коврик у кровати и молилась, хотя это было больше похоже на клятву: «Сегодня я не будукричать, не буду плакать, не буду съеживаться и горбиться, будто в ожидании удара, — сегодня я буду радоваться жизни!»А вдруг именно сегодня удастся продержаться хотя бы до обеда!­

Все шло хорошо (дети за столом, руки чистые, краткая молитва прочитана), пока Мишель не принялась за свое:

— Бен должен снять шапку.

По заведенному в семье порядку никто не садился за стол в головном уборе, это было безусловное правило, и Пэтти удивило, что об этом вообще приходится говорить.

— Бен действительно должен снять шапку, — мягко, но решительно напомнила она.

Бен слегка повернул голову в ее сторону, и она тут же ощутила легкое беспокойство: что-то не так. Обычно тонкие ржавые ниточки бровей почему-то стали черными, а кожа под ними — темно-фиолетовой.

— Бен?

Он снял шапку — под ней оказалась копна черных как смольволос, торчавших в разные стороны, словно шерсть на старом лабрадоре. Пэтти будто ледяной водой окатили — так это было неожиданно: ее рыжеволосый сын куда-то исчез. Он выглядел старше своих лет. И казался каким-то злобным. Будто этот сидевший перед ней мальчишка навсегда изгнал того Бена, которого она знала.

Мишель вскрикнула, Дебби расплакалась.

— Зачем тебе это, сынок? — спросила Пэтти.

Она мысленно убеждала себя не реагировать слишком остро,но поступала сейчас именно так. Идиотская выходка подростка (и не более того!), так неужели из-за нее стоит портить отно­шения с сыном! Пока Бен сидел, уставившись в стол с ухмылкой на лице, защищаясь таким образом от всплеска женских эмоций, Пэтти судорожно придумывала объяснение и оправда­ние его поступку. В детстве он ненавидел свои рыжие волосы, потому что из-за них его всегда дразнили. Может, до сих пор дразнят? Может, это очередной акт самоутверждения; а ведь в этом нет ничего плохого. Но с другой стороны, рыжие волосы у него — от нее, и не эту ли связь он пытался оборвать? Разве это не отторжение? Наверное, Либби, которая цветом волос то­же пошла в нее, сейчас переживала то же самое: худенькими пальчиками она держала перед собой прядку своих волос и хмуро ее изучала.

— Ладно, — сказал Бен, шумно проглотив яйцо, и встал, — хватит! Подумаешь, какие-то волосы! Делов-то!

— Но они у тебя были такие красивые.

Он как будто задумался над ее словами, потом покачал головой — в ответ на них или по поводу всего утра, она не могла точно сказать, — и направился к двери.

— Просто успокойтесь, — сказал он, не оборачиваясь. — Приду вечером.

Ей показалось, что он сейчас шарахнет дверью, но он тихо прикрыл ее за собой, а это, пожалуй, намного хуже. Пэтти дунула себе на челку и оглядела стол — с трех сторон на нее смот­рели распахнутые голубые глаза в ожидании, как она себя поведет. Она сначала улыбнулась, потом слабо рассмеялась:

— Да, пожалуй, немного странный поступок.

Дочери оживились и сразу будто выпрямились на стульях.

— Он вообще какой-то странный, — добавила Мишель.

— Теперь у него волосы подходят к одежде, — сказала Дебби, отирая слезы тыльной стороной ладошки и отправляя в ротблин.

И только Либби молча смотрела в тарелку, сгорбившись над столом. Только у ребенка может быть столь подавленный и несчастный вид.

— Все образуется, — сказала Пэтти и легко потрепала ее по щеке, опасаясь, как бы снова не расстроились остальные.

— Нет, не образуется. Он нас ненавидит.

Либби Дэй

Наши дни

Через пять дней после встречи с Лайлом за пивом я съехала со своей горы и порулила в сторону бывшей промзоны чуть западнее центра города. В эру скотобоен местность процветала, а потом не одно десятилетие пребывала в упадке, и теперь здесь сплошь высокие кирпичные здания без признаков жизни с вывесками переставших существовать компаний: «Рафтери колдсторидж», «Лондон биф», «Даннхаузер кэттл траст». Несколько­ брошенных строений переоборудовали в приносящие вполне легальный доход дома с привидениями; в них во время Хеллоу­ина горит свет, там горки с пятиэтажный дом, замки, где обитают призраки да упивается молодежь и подростки, прячущие в куртках пиво.

Но в начале марта местечко оставалось пустынным. Из окна машины я замечала, что время от времени кто-нибудь входит в какое-нибудь здание, правда, непонятно, с какой целью. Рядом с рекой местность из почти безлюдной постепенно превращалась в зловеще-пустынную — настоящие руины.

Когда я парковалась перед четырехэтажным домом с таб­личкой «Корпорация Толлмэнов», отчего-то стало не по себе. Вот когда я пожалела, что у меня мало друзей. То есть что их вообще нет. Не следовало ехать сюда одной, но уж если поехала, кто-то должен был меня ждать. Впрочем, я на всякий случай оставила дома на внутренней лестнице записку о том, где нахожусь, и приложила письмо от Лайла. Если я вдруг исчезну,­копы будут знать, откуда начинать поиски. Конечно, будь у ме­ня подруга, она бы участливо, как умеют говорить только женщины, сказала: «Ни за что на свете не позволю тебе туда ехать».

А может, и не сказала бы. После убийств в нашем доме я вообще мало в чем разбираюсь. Я, например, считаю, что в жизни­может произойти самое страшное, потому что самое страшное­ действительно произошло. С другой стороны, не означает ли это, как ничтожно малы шансы, что со мной, Либби Дэй, произойдет нечто еще более ужасное? Статистика — штука упрямая. Но мне сложно решить, как себя вести, — я впадаю из одной крайности в другую: то проявляю чрезмерную осторожность­(всегда сплю с включенным везде светом и маминым стареньким кольтом на прикроватной тумбочке), то чудовищную беспечность (понесла же нелегкая в какой-то Клуб Смерти!).

На мне были ботинки на высоких каблуках, чтобы прибавить несколько сантиметров роста; правый из-за изуродованной ноги на мне болтается. Было очень страшно и немного стыдно, но я была настроена самым решительным образом, потому что никому на свете деньги сейчас не были нужны так, как мне. За вчерашний день я пробовала думать о своих дейст­виях с менее обидной для себя точки зрения и добавить своим поступкам благородства. Кому-то интересна моя семья — да, я ею горжусь, поэтому позволяю совершенно незнакомым людям разбираться в том, что без меня им сделать не удастся. Ну а если при этом у них появилось желание предложить мне деньги — что ж, возьму, я не гордая.

На самом же деле я нисколько не гордилась своей семьей. Дэев все вокруг недолюбливали. Мой отец, Раннер Дэй, был вечно пьяным психом, но буянил как-то уж очень невыразительно, что ничего, кроме презрения, не вызывало, — трусливый­недомерок, пускавший в ход кулаки. Маме с четырьмя детьми было очень трудно. Дети из разорившейся фермерской семьи, дурно пахнущие и изворотливые, мы приходили в школу какнищие: не позавтракав, в драных кофтах, сопливые и вечно кашляющие. За недолгое пребывание в начальной школе у нас с сестрами раза четыре заводились вши. Дэи-грязнули, Дэи-замарашки.

И вот она я через двадцать с лишним лет, по-прежнему нуждаюсь, особенно в деньгах. В заднем кармане джинсов у менялежала записка от Мишель, которую она мне написала за месяц­до убийств на выдернутом из блокнота листочке с аккуратно обрезанной бахромой, старательно сложенном в форме стре­лы.­ В записке обычные мысли, занимающие ученицу начальной­школы: мальчик из класса; глупая училка; дорогущие и, конечно, уродские джинсы, которые на день рождения подарили избалованной однокласснице. Ничего выдающегося или запоминающегося — у меня не одна коробка подобной макулатуры.Переезжая с места на место, я таскаю их за собой, но до сих порни разу не открывала. Я решила продать записку Мишель задвести долларов и на миг ощутила что-то вроде виноватого ликования, когда представила весь тот хлам, который теперь могу выгодно сбыть: записки, фотографии и всякая дрянь, которую мне не хватало мужества выбросить. Я выбралась из машины и вздохнула полной грудью.

Из снега местами выглядывали весенние проплешины, но вечер стоял холодный. В небе висела огромная желтая луна, похожая на бумажный китайский фонарь.

Я поднялась по грязным мраморным ступенькам — под ногами, как старые больные кости, поскрипывала прошлогодняялиства, — постучала в массивную металлическую дверь, немно­го подождала, чувствуя себя в лунном свете освистанной акт­рисой из дешевого водевиля, и постучала еще трижды. Я уже собралась звонить Лайлу на мобильный, когда дверь распахнулась — из проема на меня взирал высокий длиннолицый парень.

— Чего надо?

— Гм... а Лайл Вирт здесь?

— С какой стати ему здесь быть? — сказал тот без тени улыбки. Издевается, гад!

— Да пошел ты, твою мать! — выпалила я и развернулась, чувствуя себя круглой идиоткой. Я спустилась на три ступеньки, когда он меня окликнул:

— Погоди! Чего это ты, блин, скривилась? Обиделась, что ли?

Да я уже родилась кривой. Я представляла, как вылезаю изматеринской утробы, кривая, неправильная и неуместная. Я все­гда завожусь с полоборота. Возможно, фраза «твою мать!» и не сразу готова слететь с губ, но она, как правило, где-то рядышком.

Я остановилась.

— Слушай, я, конечно, знаю Лайла Вирта. Ты в списке гос­тей или как?

— Не знаю. Меня зовут Либби Дэй.

Он разинул рот, потом шумно его захлопнул и посмотрел на меня с тем же недоверием, что и Лайл при первой встрече.

— А почему блондинка?

Я недовольно вскинула брови.

— Входи, они внизу. Я провожу. — Он распахнул передо мной дверь. — Да входи же, я не кусаюсь.

Больше, чем эта фраза «я не кусаюсь», меня раздражают только слова «Улыбнись, не может все быть так плохо!» из уст какого-нибудь мужика в баре, красномордого от принятого на грудь. Нет, козел, еще как может!

Я вернулась, испепеляя парня гневным взглядом, и вошла в дверь особенно медленно, чтобы ему пришлось подольше ее придерживать. Урод!

Я оказалась в похожем на пещеру фойе с привинченными к стенам остатками ламп-бра в форме пшеничных колосьев. Высоченные, метров под пятнадцать, потолки хранили следы былой росписи на сельские темы: юноши и девушки занимаются прополкой. Одна из девушек без лица почему-то держит в руках скакалку. Или это змея? Весь западный угол потолкакогда-то обрушился, и там зияла дыра, поэтому вместо пышной­летней листвы, в которую должен был перейти дуб на фреске,там виднелся кусок темно-синего ночного неба с отблеском луны. В помещении обходились без электричества, но по углам можно было различить горы мусора. Как будто любители буйного веселья сначала пускались во все тяжкие, а потом веником­ снова пытались придать этому месту приличный вид. От куч несло мочой. На одной из стен макарониной висел использованный презерватив.

— Да уж, не банкетный зал, — пробормотала я. — Могли быдля своей конференции снять что-нибудь поприличнее.

Мраморный пол под ногами гудел — судя по всему, основные события вечера разворачивались внизу.

— Нас нигде особенно не ждут, — отозвался парень. У негобыло молодое мясистое лицо, покрытое родинками; в одном ухемалюсенькая серьга в виде черепашки. Мне кажется, подобные­ типы увлекаются настольными играми в стиле фэнтези, часто заводят хорьков и считают крутыми всякие фокусы-покусы. — К тому же в этом здании присутствует особая... атмосфера. В пятьдесят третьем году здесь пустил себе пулю в лоб один из Толлмэнов.

— Мило.

Мы посмотрели друг на друга. В полумраке его лицо словно меняло форму.

Было совершенно непонятно, как отсюда попасть вниз: застывший между этажами лифт не работал. Я представила призраков в костюмах, которые терпеливо ждут, когда он снова придет в движение.

— Так мы куда-то идем... или стоим?

— Ах да, конечно. Я просто хотел сказать, что... очень сочувствую твоему горю. Наверняка даже сейчас, когда прошло столько лет... невозможно представить. То, что произошло, — это почти как у Эдгара По...

— Я стараюсь как можно меньше об этом вспоминать, — заученно произнесла я дежурную фразу.

— Тогда ты оказалась не в том месте, — засмеялся парень.

Мы свернули за угол и двинулись по коридору, где когда-то были кабинеты. Ступая по битому стеклу, я заглядывала в каждый проем: пусто, пусто, тележка из магазина, аккуратная кучка испражнений, остатки костра, и вдруг — бродяга, весело сказавший мне «Приветик!».

— Это Джимми. Он безвредный, поэтому ему разрешили остаться.

Ах, какие мы добрые, подумала я, и кивнула Джимми. Мы дошли до огромной массивной двери, мой провожатый ее открыл, и на меня набросился вырвавшийся оттуда шум — перекрывающие друг друга звуки органной музыки и тяжелого металла, а еще громкие голоса пытавшихся перекричать друг друга людей.

— Только после вас, — галантно произнес мой спутник, но я не сдвинулась с места: не люблю, когда кто-нибудь находится у меня за спиной. — Могу и... нам вон туда.

Я подумала было о том, чтобы сбежать, но внутри взыграл дух противоречия, когда я представила, как этот фигляр начнет говорить приятелям: «Да она очканула — взяла и смылась!»­Они в ответ заржут, а он добавит: «Она совсем не такая, какой яее себе представлял» — и рукой покажет, какого я роста. Я шла за ним и повторяла про себя ругательства в его адрес.

Мы спустились на цокольный этаж и подошли к двери с прикрепленными к ней надписями: «Стенд 22: для тех, кто коллекционирует предметы, связанные с Лиззи Борден. Здесь их можно продать или обменять», «Стенд 28: Карла Браун. Обсуждаем следы от укусов», «Стенд 14: Ролевая игра. Допросите Кейси Энтони — почему погибла ее двухлетняя дочь?!»,«Стенд 15: Том потчует гостей ужасом — сегодня в меню адская­смесь, приведшая к гибели обитателей Джонстауна, и крохи от Фанни Адамс».

И тут в углу я увидела голубоватый листок с ксерокопией моей фотографии: «Поговорим о стечении обстоятельств. Резня на канзасской ферме в Киннаки — подробный разбор дела. У нас сегодня ОСОБЫЙ ГОСТЬ!!!»

Меня еще раз посетила мысль сбежать, но тут дверь распахнулась, и я оказалась в помещении цокольного этажа, сыром и без окон, где толпилось, наверное, человек двести. Люди наклонялись, касались руками, кричали друг другу в ухо. Когда-то еще в школе нам показали документальные кадры о нашест­вии саранчи на американский Средний Запад — сейчас передо мной картина повторялась: те же таращащиеся глаза, жующие рты, развернутые локти. В помещении устроили что-то вроде толкучего рынка, разделенного на ряды с небольшими загончи­ками, отгороженными сеткой-рабицей. В каждом загончике разбиралось какое-то одно преступление. Навскидку здесь было не меньше сорока таких стендов. С потолка на длинных шнурах свисали тускло светившие лампочки; они иногда вдруг покачивались, отбрасывая неверный свет и освещая лица в зловещих ракурсах, — не люди, а сборище посмертных масок.

С другой стороны помещения меня заметил Лайл и начал протискиваться сквозь толпу, плечом прокладывая себе путь,