Первый день - Марк Леви - E-Book

Первый день E-Book

Марк Леви

0,0

Beschreibung

Эдриен — астрофизик, Кейра — археолог. Он наблюдает за звездами, она копается в земле, но цель у них одна: оба они мечтают узнать об истоках жизни на Земле и во Вселенной. Таинственный амулет, найденный в кратере потухшего вулкана, станет для них началом долгого путешествия и удивительных приключений...

Sie lesen das E-Book in den Legimi-Apps auf:

Android
iOS
von Legimi
zertifizierten E-Readern
Kindle™-E-Readern
(für ausgewählte Pakete)

Seitenzahl: 519

Das E-Book (TTS) können Sie hören im Abo „Legimi Premium” in Legimi-Apps auf:

Android
iOS
Bewertungen
0,0
0
0
0
0
0



Оглавление

Первый день
Пролог
Тетрадь первая
Тетрадь вторая
Примечания

Марк Леви

Первый день

Роман

Перевод Е. Тарусиной

УДК 821.133.1–3Леви

ББК 84(4Фра)–44

Л36

Леви М.

Эдриен — астрофизик, Кейра — археолог. Он наблюдает за звездами, она копается в земле, но цель у них одна: оба они мечтают узнать об истоках жизни на Земле и во Вселенной. Таинственный амулет, найденный в кратере потухшего вулкана, станет для них началом долгого путешествия и удивительных приключений…

УДК 821.133.1–3Леви

ББК 84(4Фра)–44

© 2009 Editions Robert Laffont/Susanna Lea Associates

© Дизайн обложки, Richard Hallman, Joy Tessman, Marc C. Ross / Getty Images

© Фото на обложке, Denis Lécuyer and Marc Hansel

© Е. Тарусина, перевод на русский язык, 2010

© ООО “Издательская Группа “Азбука-Аттикус”, 2012 Издательство Иностранка®

Первый день

Полине и Луи

Все мы - звездная пыль.

Андре Браик

Пролог

— Где начинается рассвет?

Мне было десять лет, когда я, поборов свою болезненную застенчивость, решился задать этот вопрос. Учитель природоведения обернулся, растерянно пожал плечами и стал невозмутимо дописывать на доске задание на завтра — так, словно я для него не существовал. Опустив голову и уставившись в парту, я сделал вид, будто не замечаю злых и издевательских взглядов моих одноклассников, образованных ничуть не лучше меня. Где начинается рассвет? И где заканчивается день? Почему миллионы звезд светятся на небосводе, а мы даже не знаем, что за миры вращаются вокруг них? И с чего все началось?

Каждую ночь, когда родители засыпали, я тихонько, по-кошачьи крался к окну и, прижавшись носом к решетчатым ставням, рассматривал небо.

Мне дали имя Адрианос, однако уже много лет все зовут меня Эдриеном, точнее, все, кроме жителей деревни, где родилась моя мать. Я астрофизик, моя специальность — небесные тела, расположенные за пределами Солнечной системы. Я живу в Лондоне и работаю на Гауэр-Корт, в университете, на кафедре астрономии. Впрочем, меня редко можно там застать. Земля круглая, пространство имеет свойство искривляться, и, чтобы найти самый удобный наблюдательный пункт — вдали от больших городов, там, где царит полная темнота, — нужно быть заядлым путешественником, легким на подъем, готовым исколесить всю планету в поисках укромного уголка. Похоже, я выбрал эту странную жизнь, в которой нет ни дома, ни семьи, только потому, что по-прежнему надеюсь найти ответ на все тот же давно преследующий меня вопрос: где начинается рассвет?

Я взялся перечитывать и выправлять текст этого дневника в надежде на то, что однажды кто-нибудь найдет его и, набравшись храбрости, расскажет эту историю другим.

Истинное смирение ученого заключается в том, чтобы признать: в мире нет ничего невозможного. Теперь я понимаю, как не хватало мне этого смирения, пока я не встретил Кейру.

То, что произошло со мной за последние несколько месяцев, отбросило куда-то в бесконечность все накопленные знания и перевернуло мои представления о происхождении Вселенной.

Тетрадь первая

На восточной оконечности Африки занималась заря. Обычно в этот час ее оранжевые отблески уже освещали лагерь археологов в долине Омо, но то утро выдалось каким-то особенным, не похожим на другие. Сидя на низенькой глинобитной ограде с кружкой кофе в руках, Кейра внимательно вглядывалась в сумрачный горизонт. Несколько капель дождя упали на пересохшую землю и, отскочив от нее, подняли крохотные облачка пыли. Мальчик, бегавший неподалеку, заметил Кейру и со всех ног помчался к ней.

— Уже проснулся? — спросила она, потрепав его по густым волосам.

Мальчик радостно кивнул.

— Гарри, сколько раз тебе повторять: не бегай в зоне раскопок. Вдруг ты оступишься, и тогда многие недели наших трудов пойдут прахом. Вот разобьешь ты какой-нибудь предмет, а он такой один на белом свете. Посмотри, мы ведь не просто так натянули веревки, огородив проходы. Давай представим, что перед тобой — магазин тонкого фарфора под открытым небом. Понимаю, это не лучшая игровая площадка для мальчика твоего возраста, но ничего более подходящего я тебе предложить не могу.

— Это не моя игровая площадка, а твоя. И она вовсе не похожа на магазин, скорее на старое кладбище.

Гарри показал на небо: к ним приближался грозовой фронт.

— А это что такое? — спросил мальчик.

— Я такого неба никогда не видела, эти тучи, похоже, не предвещают ничего хорошего.

— Вот будет здорово, если дождь пойдет!

— Ты, наверное, хотел сказать, что, если пойдет дождь, это будет катастрофа. Беги, разыщи начальника экспедиции, хорошо бы укрыть раскоп.

Мальчик пустился бежать, но вдруг замер в нескольких шагах от Кейры.

— Давай-давай! Теперь у тебя есть причина побегать! — махнув рукой, прикрикнула на него Кейра.

Небо вдалеке темнело все больше, мощный порыв ветра сорвал навес над горкой камней, извлеченных из раскопа.

— Этого только не хватало, — проворчала Кейра, спрыгивая с низенькой ограды.

Она пошла по тропинке, ведущей к лагерю, и на полдороге встретила начальника экспедиции, который шагал ей навстречу.

— Похоже, скоро начнется дождь, — сказала Кейра. — Надо укрыть все, что возможно, и укрепить колышки разметки. Давайте соберем всех наших, а если потребуется, позовем на помощь жителей деревни.

— Это вовсе не дождь, — ответил ей начальник тихо, видимо смирившись с неизбежным. — Тут ничего не сделаешь. А из деревни все уже разбегаются кто куда.

Северо-западный ветер принес сильнейшую пыльную бурю, и теперь она неслась прямо на них. Обычно этот ветер, именуемый шамалем, пересекая Аравийскую пустыню, летит на восток, в сторону Оманского залива, но мы, как известно, живем в необычные времена, а потому и этот разрушительный ветер, изменив своим привычкам, развернулся и помчался обратно на запад. Тревожный взгляд Кейры заставил наконец ее шефа заговорить:

— Я только что слышал по радио штормовое предупреждение. Буря уже смела часть Эритреи, пересекла границу и теперь движется прямо на нас. Перед ней не устоять. Единственное, что мы можем сделать, — это подняться в горы и найти убежище в пещерах.

Кейра возразила, что нельзя же вот так все бросить и покинуть лагерь.

— Мадемуазель Кейра, эти старые кости, столь дорогие вашему сердцу, пролежали в земле не одну тысячу лет. Мы их снова раскопаем, даю вам слово, но для этого мы должны по меньшей мере остаться в живых. Не будем терять время, у нас его совсем мало.

— А где Гарри?

— Понятия не имею, — ответил начальник экспедиции, растерянно оглядевшись, — сегодня утром я его не видел.

— Я его просила предупредить вас о грозовом фронте. Он не приходил?

— Нет. Говорю вам, я услышал о буре по радио, отдал приказ об эвакуации и сразу же отправился за вами.

Небо почернело. В нескольких километрах от лагеря туча песка, клубясь между небом и землей, неслась вперед с ужасающей скоростью, словно гигантская волна.

Кейра швырнула в сторону кружку с остатками кофе и бросилась бежать. Взлетела на гребень холма и спустилась по склону вниз, к берегу реки. Она мучительно пыталась не закрывать глаза под порывами ветра. Пыль, поднявшаяся в воздух, больно хлестала по лицу. Кейра звала Гарри, и песок, набиваясь в рот, мешал ей дышать. Однако она и не думала отступать. Сквозь плотную серую пелену она с трудом разглядела свою палатку, куда Гарри приходил каждое утро, чтобы разбудить ее и вместе полюбоваться рассветом с вершины холма.

Она откинула брезент. В палатке никого не было. Лагерь опустел, превратившись в город-призрак, — ни единой живой души. Только виднелись вдалеке фигурки жителей деревни, торопливо карабкавшихся по склонам горы, чтобы укрыться в пещерах. Кейра осмотрела все соседние палатки, не переставая звать мальчика, но никто ей не ответил, лишь грозный рык бури откликался на ее крики. Примчавшийся на подмогу начальник экспедиции цепко ухватил ее за руку и силой поволок прочь. Кейра смотрела в небо.

— Поздно, слишком поздно! — глухо прокричал он из-под повязки, закрывавшей лицо.

Он обхватил Кейру за плечи и потащил к берегу реки.

— Скорее, скорее, черт вас возьми!

— А как же Гарри?

— Он уже наверняка спрятался где-нибудь. Молчите и прижмитесь ко мне покрепче!

Волна пыли, огромная как цунами, неслась за ними следом, словно стараясь их догнать. Ниже по течению река пробила себе дорогу между двумя крутыми скалистыми берегами, в одном из них начальник экспедиции заметил глубокую расселину и быстро втащил туда Кейру.

— Туда! — воскликнул он, подталкивая девушку вглубь, в темноту.

Промедли они еще несколько секунд, и было бы уже поздно. Таща за собой комья земли, камни, вырванные с корнем растения, колышущаяся стена песка прошла у самого входа в их случайное убежище. Кейра и ее спутник еще некоторое время сидели, сжавшись в комок и не шевелясь.

Пещера утопала во мраке. Снаружи стоял оглушительный грохот. Скалистые берега реки дрожали под натиском бури, и два маленьких человечка, спрятавшиеся в расселине, гадали, не случится ли обвал и не окажутся ли они погребенными здесь навеки.

— Возможно, через десять миллионов лет здесь найдут наши останки; твоя плечевая кость будет лежать рядом с моей большой берцовой, а твоя ключица — рядом с моей лопаткой. Палеонтологи решат, что здесь погребена супружеская пара земледельцев или рыболов и его жена. В захоронении нет никаких даров, значит, на нашу могилу не обратят особого внимания. Нас причислят к разряду неудачников, и наши скелеты проваляются целую вечность в картонной коробке на полке какого-нибудь музея.

— Ты выбрала не лучшее время для шуток, ничего смешного я тут не вижу, — проворчал шеф. — И кого ты называешь неудачниками?

— Таких, как я, кто работает, не считаясь со временем, а на их старания всем наплевать. Однажды они видят, как результаты их труда обращаются в прах, но ничего не могут поделать.

— Знаешь, лучше быть живыми неудачниками, чем мертвыми.

— Это ты так думаешь!

Неистовый рев бури все не смолкал, тянулись бесконечные минуты ожидания. Пленники могли бы считать свое убежище безопасным, если бы со стен на них время от времени не падали комья земли.

Внезапно в пещеру проникли слабые отсветы дня: буря умчалась прочь. Мужчина поднялся на ноги и протянул руку Кейре, помогая ей встать, но она только отмахнулась.

— Послушай, когда выйдешь, закрой за собой дверь, а я останусь здесь. Я не уверена, что хочу видеть то, что нас ждет снаружи.

Начальник экспедиции с досадой взглянул на нее.

— Гарри! — вдруг воскликнула Кейра и ринулась вон из пещеры.

Они увидели безрадостную картину. Деревья, росшие у реки, лишились крон, а на охристо-рыжий берег сползли жирные пласты земли. Речной поток уносил прочь кучи грязи, оставляя ее в дельте, вдалеке отсюда. В лагере не уцелело ни одной палатки. Хижины в деревне тоже не устояли под напором ветра. Ветхие жилища, сметенные бурей и разбросанные на десятки метров, прибило к стволам деревьев или к скалам. Местные жители, покидая свои убежища, спешили вниз, чтобы поскорее увидеть, что осталось от их скота и посевов. Какая-то женщина из долины Омо горько плакала, крепко обнимая двух ребятишек. Чуть поодаль собрались люди из другого племени. Гарри нигде не было видно. Кейра огляделась: на берегу лежали три мертвых тела. К горлу Кейры подкатила тошнота.

— Он, наверное, спрятался в одной из пещер, не волнуйтесь, мы его отыщем, — громко произнес начальник экспедиции, отвлекая ее внимание от трупов.

Кейра вцепилась в его руку, и они вместе поднялись по склону. На плато, где шли раскопки, не осталось даже следа разметки, земля вокруг была усыпана какими-то обломками и обрывками. Буря уничтожила все. Кейра нагнулась и подняла валявшийся в раскопе нивелир. Машинально стерла с него пыль, но линзы оказались разбиты вдребезги. Чуть поодаль валялся теодолит, беспомощно задрав ножки к небу. И тут среди пустоты и разгрома она заметила едва живого от страха Гарри.

Кейра побежала навстречу мальчику и обняла его. Это было ей несвойственно; если она испытывала к кому-то привязанность, то выражала ее словами, а не бросалась на шею с изъявлениями нежности. Однако сейчас она крепко сжала Гарри в объятиях, так что он даже сделал слабую попытку освободиться.

— Ты меня ужасно напугал, — сказала она, стирая налипшую грязь с лица мальчугана.

— Я тебя напугал? Тут такое стряслось, а это, оказывается, я тебя напугал! — растерянно твердил он.

Кейра молчала. Она подняла голову и огляделась: от ее работы ничего не осталось, ровным счетом ничего. Шамаль не пощадил даже низенькую глинобитную ограду, на которой она сидела еще утром. В одно мгновение Кейра потеряла все.

— Слушай, твой магазин здорово пострадал, — пробормотал Гарри.

— Мой фарфоровый магазин, — печально уточнила она.

Гарри сунул ладошку в руку Кейры. Он боялся, что она сейчас опять убежит; она всегда так делала: шагнет вперед, заявив, что заметила нечто важное, такое важное, что надо прямо сейчас все как следует разглядеть, и удерет; а потом, попозже, подойдет к нему и погладит по голове, словно извиняясь за то, что обращалась с ним слишком холодно. Но на сей раз девушка удержала детскую ручку, доверчиво льнувшую к ее ладони, и крепко стиснула ее.

— Все пропало, — произнесла она почти неслышно.

— А может, опять раскопаешь?

— Теперь уже не получится.

— Нужно только постараться и прорыть яму поглубже, — сердито возразил малыш.

— Даже если поглубже, все равно ничего не выйдет.

— И что же теперь будет?

Кейра уселась по-турецки прямо на развороченную землю; Гарри последовал ее примеру и затих, не смея прервать молчание. Потом не выдержал и спросил:

— Значит, ты уедешь и бросишь меня?

— У меня ведь нет работы.

— Ты поможешь нам снова построить деревню. Дома-то все развалились. Между прочим, те, кто тут живет, вам много помогали.

— Ты прав, только мы управимся за несколько дней, ну, может, за пару недель, а потом все равно придется уезжать.

— Но почему? Ведь ты здесь счастлива, разве нет?

— Да, счастлива, как никогда.

— Значит, ты должна остаться, — заключил Гарри.

К ним подошел начальник экспедиции, и Кейра взглянула на Гарри: тот сразу понял, что ему следует оставить их одних. Мальчик поднялся и отошел в сторону.

— Не ходи к реке! — строго сказала Кейра.

— А тебе-то что, ты все равно уезжаешь!

— Гарри! — с упреком воскликнула она.

Но мальчик упрямо зашагал именно туда, куда она запретила ему ходить.

— Вы покидаете раскопки? — удивленно спросил шеф.

— Думаю, всем нам вскоре придется так поступить: у нас нет выбора.

— Не стоит унывать, нужно снова приступить к работе. А воли к победе у нас предостаточно.

— К сожалению, одной воли к победе маловато, у нас не хватит сил и средств. И деньги, чтобы платить рабочим, почти кончились. Единственное, на что я надеялась, — это побыстрее найти что-нибудь стоящее, и тогда бы нам возобновили финансирование. А сейчас, боюсь, мы окажемся не у дел «по техническим причинам».

— А мальчик? Что вы будете с ним делать?

— Не знаю, — ответила Кейра подавленно.

— С тех пор как умерла его мать, он никого, кроме вас, не признает. Почему бы вам не взять его с собой?

— Мне не дадут разрешения. Его задержат на границе, и, прежде чем вернуться в родную деревню, он проведет несколько недель в лагере под стражей.

— Да, у вас на родине нас по-прежнему считают дикарями!

— А вы не могли бы взять на себя заботу о мальчике?

— Мне и так с трудом удается прокормить семью, а тут еще один рот... Сомневаюсь, что моя жена согласится. К тому же Гарри — мурси, это одно из племен долины Омо, а мы принадлежим к народу амхара, и ужиться вместе нам будет трудно. Вы дали ему новое имя, Кейра, научили своему языку и практически его усыновили. Вы в ответе за него. Он может снова остаться один. Этого нельзя допустить — он не выдержит.

— А как, по-вашему, мне его надо было звать? Мне пришлось дать ему имя. Он же совсем не говорил, когда я его приютила!

— Чем спорить, нам лучше пойти его искать. У него было такое выражение лица, когда он уходил! Боюсь, он скоро не появится.

Коллеги Кейры один за другим собирались у раскопа. Стояло тягостное молчание. Оценив масштаб ущерба, все повернулись к Кейре в ожидании указаний.

— Не смотрите на меня так, словно я ваша мать! — сердито выкрикнула Кейра.

— Все наши вещи пропали, — негодующе воскликнул один из членов экспедиции.

— В деревне несколько погибших, я видела три трупа на берегу реки, — парировала Кейра. — И мне глубоко плевать, что ты остался без спального мешка.

— Надо поскорее организовать захоронение, — вмешался другой. — Не хватало еще, чтобы началась эпидемия холеры.

— Добровольцы есть? — спросила Кейра, в сомнении оглядев присутствующих.

Никто не откликнулся.

— Значит, все пойдем, — объявила она.

— Неплохо бы дождаться, когда за ними придут их близкие, — нужно уважать их обычаи.

— Шамаль не проявил никакого уважения ни к ним, ни к нам, так что лучше поторопиться, пока в воду не попала зараза, — с нажимом произнесла Кейра.

Процессия тронулась в путь.

Остаток дня они провели в печальных хлопотах. Достали из реки мертвые тела, вырыли могилы подальше от берега, насыпали холмики из камней над захоронениями. Каждый молился как умел, в соответствии со своей верой, думая о тех, с кем работал и жил бок о бок последние три года. На закате все археологи собрались вокруг костра. Теплых вещей у них не осталось, а ночи здесь были холодные. Члены экспедиции дежурили по очереди: кто-то один поддерживал огонь, а остальные спали.

Назавтра команда отправилась на подмогу местным жителям. Детишки, собранные со всей деревни, сидели тесной кучкой под присмотром старух. Те, кто помоложе, отправились на поиски материалов, пригодных для строительства. Здесь никому бы в голову не пришло рассуждать о взаимопомощи, все представлялось слишком очевидным: каждый инстинктивно понимал, что именно ему следует делать, каждый был занят работой. Одни строгали дерево, другие скрепляли ветки для хижин, третьи бродили по окрестным полям, разыскивая уцелевших коров и коз.

На вторую ночь жители деревни пригласили археологов к себе и разделили с ними скудную трапезу. Несмотря на горе утрат, на только что начавшийся траур, люди стали петь и танцевать: они благодарили богов за то, что те позволили им остаться в живых.

Следующие дни текли размеренно, похожие один на другой. Прошло чуть больше недели, и деревня приобрела почти привычный вид. Впрочем, природа восстанавливалась куда медленнее, повсюду виднелись страшные отметины минувшей катастрофы.

Вождь племени поблагодарил археологов за помощь. Кейра попросила разрешения поговорить с ним с глазу на глаз. Старик в знак признательности согласился, хотя его соплеменники поглядывали на Кейру косо: им явно не нравилось, что эта чужестранка переступит порог его хижины. Выслушав жалобы гостьи, вождь заверил ее, что Гарри скоро найдется и он присмотрит за мальчиком до возвращения Кейры. В ответ она дала обещание непременно вернуться. Вождь дал понять, что беседа окончена. И напоследок, лукаво улыбнувшись, заметил, что Гарри напрасно скрывается; кстати, сообщил старик, недавно к ним повадился странный зверек, он таскает продукты, пока все спят, а следы его очень похожи на отпечатки ступней маленького мальчика.

На девятый день после бури Кейра собрала свою команду и сообщила, что пришло время покинуть Африку. Радиосвязь нарушена, и им не на кого надеяться, кроме самих себя. Они могут направиться в сторону городка Турми, а оттуда, если повезет найти машину, — на север, в столицу. Путь до Турми опасен, дорог как таковых нет, придется карабкаться по горным склонам и преодолевать перевалы. Есть и другая возможность: спуститься по реке в нижнюю долину; за несколько дней они доберутся до озера Туркана. Переправившись через него, они окажутся на кенийском берегу, в Лодваре, где находится маленький аэродром. Частные самолеты время от времени приземляются там, доставляя разнообразные товары, и, конечно, им удастся уговорить пилота взять на борт пассажиров.

— Да уж, озеро Туркана — это сногсшибательная идея! — с сомнением произнес кто-то из сотрудников.

— А тебе больше нравится ползать по скалам? — раздраженно спросила Кейра.

— Твое спасительное озеро кишит крокодилами, их там развелось, если не ошибаюсь, более четырнадцати тысяч. Днем стоит дикая жара, и часто случаются грозы, между прочим, самые сильные на всем Африканском континенте. С учетом того, что у нас почти не осталось снаряжения, пожалуй, будет лучше покончить с собой именно таким способом: и время сэкономим, и страдать меньше придется!

Итак, как всегда, подтвердилось, что чудес не бывает. Сердитый археолог предложил поставить вопрос на голосование. За вычетом одного голоса, все выбрали путь к озеру. Начальнику экспедиции, который поначалу хотел их сопровождать, пришлось отказаться от своего намерения: ему нужно было на север, к семье. Местные жители помогли археологам собрать кое-какую провизию в дорогу. Выступать решили на следующий день с рассветом.

Кейра всю ночь не спала и то и дело ворочалась на соломенном матрасе. Стоило ей сомкнуть веки, как перед глазами возникало лицо Гарри. Она вспоминала тот день, когда впервые увидела его. Кейра тогда решила обследовать окрестности лагеря и возвращалась усталая после нелегкой десятикилометровой прогулки. Гарри сидел один-одинешенек рядом с маленькой хижиной. А вокруг ни души. Малыш не издал ни звука и только пристально, не мигая смотрел на незнакомку. Что ей было делать? Топать дальше к лагерю, притворяясь, будто так и надо? Заглянув в убогое жилище, она обнаружила, что мать мальчика скончалась, по всей видимости, только что. Кейра пыталась расспросить малыша, узнать, есть ли у него родные, к которым она могла бы его отвести, но он не проронил ни слова. Кейра несколько часов молча просидела рядом с ним, потом тронулась в путь. По дороге ей все время казалось, что он следует за ней на некотором расстоянии, прячась всякий раз, как она оборачивается. Однако подойдя к лагерю, она не обнаружила ни единого признака, что он рядом, никакого следа. И подумала, что он повернул назад. Но на следующее утро начальник экспедиции сообщил, что кто-то украл часть продуктов, и Кейра вздохнула с облегчением.

Прошло несколько недель, прежде чем они снова увиделись. Кейра распорядилась каждый вечер оставлять около ее палатки еду и питье. И каждый вечер выслушивала упреки начальника экспедиции: это крайне неосмотрительно, так можно привлечь опасных хищников. Но тот, кого Кейра решила приручить, был всего-навсего маленький дикий зверек, одинокий испуганный ребенок.

Время шло, и все больше Кейру занимало странное поведение мальчика. По вечерам, спрятавшись в палатке, она чутко прислушивалась к звукам снаружи, пытаясь уловить шорох шагов малыша, которого она уже называла про себя Гарри. Почему она выбрала это имя? Она не могла объяснить — наверное, оно пришло к ней во сне. Однажды, когда уже стемнело, она набралась смелости и решила подождать его около ящика, на котором ему обычно оставляли еду. На сей раз она разложила приборы, и ящик стал похож на настоящий стол, накрытый к ужину посреди тьмы и пустоты.

На тропинке, ведущей к лагерю со стороны реки, появился Гарри. Он шел горделивой поступью, расправив плечи и вскинув голову. Когда он очутился совсем рядом, Кейра приветливо махнула ему рукой и приступила к еде. Чуть помедлив, он уселся напротив нее. Это был их первый совместный ужин, и Кейра попыталась научить его первым английским словам. Он их за ней не повторял, но назавтра, когда они снова сели ужинать, назвал все предметы правильно, ни разу не сбившись.

Лишь месяц спустя Гарри осмелился появиться в лагере при свете дня. Кейра осторожно снимала тонкие пласты почвы, надеясь отыскать что-нибудь интересное, когда мальчик вырос рядом с ней, точно из-под земли. Дальше Кейра повела себя более чем странно. Не заботясь о том, поймет ли ее малыш, она принялась подробно рассказывать ему, что она делает и почему для нее так важно найти в земле маленькие кусочки окаменелостей, которые, возможно, помогут разобраться в том, как на нашей планете появился человек.

Назавтра Гарри пришел в тот же час и просидел с Кейрой до самого вечера. Все последующие дни он появлялся в одно и то же время с завидной пунктуальностью, и это приводило Кейру в замешательство: у мальчика не было часов. Неделя шла за неделей, и никто не заметил, как Гарри окончательно поселился в лагере. Перед обедом и ужином он покорно отбывал свою повинность: выслушивал лекции Кейры на английском, пополняя словарный запас.

В тот вечер ей очень хотелось вновь услышать, как он тихонько бродит вокруг ее палатки, ожидая, пока она пригласит его войти. Вот бы он пришел, она рассказала бы ему африканскую сказку — она знала их великое множество.

Как она завтра тронется в путь, не повидавшись с ним? Уйти и не сказать ни слова — это хуже чем бросить, молчание равносильно предательству. Кейра сжала в ладони подарок, который однажды преподнес ей Гарри. Странный треугольный предмет, гладкий и твердый, словно выточенный из эбенового дерева, всегда висел у нее на шее на тонком кожаном шнурке. Да, цветом он напоминал черное дерево, но был ли он на самом деле деревянным? Вещица эта не походила ни на одно традиционное украшение местных племен; даже вождь не сумел объяснить ее происхождение. Когда она показала ему черный треугольник, старик лишь покачал головой, заявив, что не знает, откуда взялась эта штука, и считает, что лучше поостеречься и не носить ее на теле. Но ведь это подарок Гарри... Когда Кейра однажды его спросила, где он ее нашел, мальчик объяснил, что подобрал ее на островке посреди озера Туркана. Как-то раз они с отцом отправились к кратеру старого вулкана, потухшего много веков назад, туда, где почва жирная от плодородного ила, и там он наткнулся на это сокровище.

Кейра вернула треугольник на прежнее место: теперь он вновь висел у нее на груди. Она закрыла глаза, но сон не шел.

Едва занялась заря, она собрала свои пожитки и разбудила коллег. Их ожидало долгое путешествие. Наспех позавтракав, команда тронулась в путь. Рыбаки одолжили им две пироги, в каждой помещалось четыре человека. По дороге им предстояло несколько раз причаливать к берегу и перетаскивать лодки по суше, огибая пороги и водопады.

Все жители деревни столпились на берегу. Не хватало только одного — маленького мальчика. Начальник экспедиции крепко обнял Кейру, с трудом сдерживая волнение. Потом археологи погрузились в лодки, и ребятишки попрыгали в воду, помогая им оттолкнуться от берега; вскоре течение неспешно повлекло их вперед.

Они прошли уже несколько миль, а с соседних полей им все махали и махали местные жители. Кейра молча вглядывалась в берега, надеясь увидеть Гарри. Когда река сделала крутой поворот, обходя высокие отвесные скалы, последняя надежда рухнула. Они отплыли слишком далеко.

— Может, так даже лучше, — вздохнул Мишель, французский коллега Кейры, с которым они прекрасно понимали друг друга.

Она попыталась ему ответить, но горло перехватило от тоски.

— Он вернется к привычной жизни, — продолжал Мишель. — Не изводи себя. Тебе не в чем себя упрекнуть; не будь тебя, Гарри наверняка умер бы с голоду. К тому же старик вождь тебе обещал, что позаботится о нем.

Течение понесло их дальше, и вдруг на крохотной полоске песчаного берега показалась фигурка Гарри. Кейра вскочила так резко, что лодка едва не перевернулась. Мишель с трудом выровнял пирогу под сердитое ворчание коллег. Кейра ничего не слышала, только во все глаза смотрела на мальчика: тот сидел на корточках и пристально глядел на нее.

— Я вернусь, Гарри, клянусь тебе! — прокричала она.

Мальчик ничего не ответил. Может, он просто не расслышал?

— Я тебя повсюду искала! — вопила она что было мочи. — Я не хотела уезжать, не повидав тебя. Мне будет тебя не хватать, малыш, — сквозь рыдания проговорила она. — Мне тебя будет очень не хватать. Обещаю, я вернусь, верь мне, ты слышишь? Умоляю тебя, Гарри, подними руку или кивни, чтобы я знала, что ты меня слышишь.

Но ребенок не шелохнулся. Вскоре маленькая фигурка скрылась за поворотом реки. И девушка-археолог так и не увидела, как худенькая ручка слабо махнула ей на прощание.

Плато Атакама, Чили

По ночам я не могу сомкнуть глаз. Всякий раз как подступает сон, я резко вскакиваю: меня охватывает жуткое ощущение удушья. Эруэн, мой австралийский коллега, привычный к работе на большой высоте, не спит с самого приезда. Поскольку он занимается йогой, то пока еще держится. Я когда-то увлекался танцами и даже дважды в неделю посещал занятия на Слоун-авеню, однако моей физической подготовки явно не хватает, и мой организм не справляется с нагрузками. На высоте пять тысяч метров над уровнем моря содержание кислорода в воздухе снижается на сорок процентов. Через несколько дней у вас появляются симптомы горной болезни. Кровь густеет, голова тяжелеет, мысли начинают путаться, почерк становится корявым, и каждое движение требует неимоверных затрат энергии. Те, кто работает здесь дольше всех, советуют поглощать побольше глюкозы. Здесь рай для сладкоежек — никакого риска набрать лишний вес, поскольку сахар расщепляется, едва попав в организм. Одна незадача: на высоте пять тысяч метров над уровнем моря напрочь пропадает аппетит. Лично я питаюсь почти исключительно шоколадом.

На плато Атакама время словно остановилось. Это бесплодная сухая равнина, окруженная горами. Если бы здесь было чем дышать, это место вполне сошло бы за обычную каменистую пустыню. Мы находимся на одной из «крыш мира», впрочем, никакого мира вокруг вроде бы совсем нет. Ни травинки, ни зверька, только камни да пыль, лежащие здесь уже двадцать миллионов лет. Воздух, который мы вдыхаем с таким трудом, — самый сухой на планете, в пятьдесят раз суше, чем в Долине смерти. Окрестные вершины, хоть и вздымаются на целых шесть тысяч метров, лишены снежных шапок. Именно из-за всего этого мы и приехали сюда. Поскольку здесь нет ни малейшей влажности, это место выбрали для осуществления самого грандиозного астрономического проекта в истории человечества. Мы должны совершить почти невозможное: установить здесь шестьдесят четыре связанные между собой антенны телескопов, каждая высотой с десятиэтажный дом. Как только монтаж завершится, эту конструкцию соединят с компьютером, способным производить шестнадцать миллиардов операций в секунду. И для чего все это? Чтобы выйти из тьмы, сфотографировать самые отдаленные галактики, увидеть пространства космоса, до сих пор нам недоступные, и, возможно, запечатлеть первые секунды существования Вселенной.

Вот уже три года прошло с тех пор, как я поступил на работу в Европейскую организацию астрономических исследований и уехал в Чили.

Обычно я работаю в сотне километров от плато Атакама, в обсерватории Ла-Силья. Этот район расположен на одном из самых глубоких на Земле сейсмических разломов: здесь проходит граница двух континентов. Когда-то давным-давно две материковые платформы приблизились друг к другу и, с колоссальной силой столкнувшись, вздыбились — так появились Кордильеры. Минувшей ночью нас как следует тряхнуло. Никто не пострадал, но два телескопа, Нако и Синфони — каждому телескопу мы даем имя, — теперь нуждаются в ремонте.

Воспользовавшись нашим вынужденным бездельем, директор центра отправил нас с Эруэном присматривать за пуском третьей гигантской антенны на объекте. И вот теперь я едва дышу, и все из-за дурацкого землетрясения, по вине которого меня забросило на высоту пять тысяч метров.

Всего лишь пятнадцать лет назад астрономы еще бурно спорили о том, существуют ли планеты за пределами Солнечной системы. Да, самое унизительное для ученого — признать, что все возможно. За последнее десятилетие люди открыли больше ста семидесяти планет. Все они слишком сильно отличались от Земли: были слишком велики, располагались слишком близко или, наоборот, слишком далеко от своих звезд. В общем, сравнивать их с нашей планетой, а тем более питать надежду найти там сходные с земными формы жизни, вряд ли стоило, вряд ли имело смысл... до тех пор, пока мои коллеги не совершили одно открытие, и произошло это вскоре после моего приезда в Чили.

Благодаря датскому телескопу, установленному в обсерватории Ла-Силья, они увидели вторую «Землю», расположенную на расстоянии двадцать пять тысяч световых лет от нашей планеты.

Она примерно впятеро больше Земли и совершает полный оборот вокруг своего «Солнца» за наши земные десять лет. Но кто возьмется утверждать, что часы и дни на этой планете похожи на наши земные, — ведь она от нас так далеко и одновременно так близко? И хотя эта планета в три раза дальше от своей звезды, чем наша Земля от Солнца, а значит и температура на ней ниже, все равно там имеются условия для зарождения жизни.

Открытие это, по-видимому, не вызвало сенсации, газеты не посвятили ему первую полосу — в общем, оно осталось почти не замеченным.

Последние несколько месяцев нас постоянно преследовали всевозможные злоключения — то и дело что-нибудь ломалось, а конец года оказался для меня особенно трудным. Поскольку я не выдал никаких весомых результатов, дни моего пребывания в Чили были сочтены. А между тем, несмотря на проблемы с акклиматизацией на высокогорье, я вовсе не жаждал возвращаться в Лондон. Я бы ни за что на свете не променял необъятные пространства Чили и плитки горького шоколада на крохотное окошко моего лондонского кабинета и говядину с фасолью в пабе на Гауэр-Корт.

Три недели мы сидели безвылазно на плато Атакама, а мое тело все никак не желало привыкать к нехватке кислорода. Когда объект начнет функционировать, в помещениях, конечно, создадут необходимое давление, но пока что нам предстояло помучиться. Эруэн заявил, что выгляжу я отвратительно, и попытался отправить меня обратно на базу. «Ты в конце концов просто свалишься, — бубнил он три дня подряд, — и если у тебя что-нибудь случится с сосудами мозга, будет поздно упрекать себя в неосмотрительности».

Конечно, он в чем-то был прав, но сбежать сейчас значило раз и навсегда упустить свой шанс и отказаться от участия в захватывающем приключении, которое здесь скоро начнется. Получить доступ к такому оборудованию, стать членом такой команды — об этом можно только мечтать.

Когда стемнело, мы вышли из своего жилища. За полчаса дотащились до третьей антенны телескопа. Эруэн занялся настройкой, я стал снимать показания прибора, измеряющего частоту принимаемых волн. Эти волны, преодолевшие огромные расстояния, долетели до нас из очень далеких уголков космоса — еще десять лет назад мы себе такого и вообразить-то не могли. Впрочем, я и сегодня не сумел бы себе представить, каких грандиозных результатов мы сможем добиться, когда все шестьдесят параболических антенн наконец соединятся между собой и с центральным компьютером.

— Ну как, есть что-нибудь? — окликнул меня Эруэн с металлического мостка на третьем уровне антенны.

Мне показалось, я ему ответил, однако он меня переспросил. Наверное, я говорил недостаточно громко. Воздух на плато слишком сухой, он плохо проводит звук.

— Эдриен, черт тебя возьми, есть сигнал или нет? Не торчать же мне тут часами!

Я говорил с огромным трудом — должно быть, это от холода. Здесь немыслимая стужа, у меня даже кончики пальцев онемели. И губы еле шевелились.

— Эдриен! Ты меня слышишь?

Разумеется, слышу! Интересно только, почему ты меня не слышишь?

Раздался гулкий звук шагов, и Эруэн спустился со своего насеста.

— Ты чего тут, совсем в осадке? — прорычал он, направляясь в мою сторону.

У него сделалось очень забавное выражение лица. Побросав все инструменты, он со всех ног помчался ко мне. Взгляд его светился заботой и беспокойством.

— Эдриен, у тебя кровь из носа хлещет!

Он подхватил меня под руки и помог подняться. Оказывается, все это время я сидел на земле. Эруэн стал звать на помощь по переговорному устройству. Я попытался ему помешать: нет никакой необходимости беспокоить людей среди ночи, я просто устал. Но руки отказывались повиноваться, и я не мог управлять своими движениями.

— Вызываю базу, вызываю базу! Это Эруэн, я у антенны номер три, ответьте, мне нужна помощь! — повторял Эруэн.

Мне стало смешно. Он кричал так, будто мы по-настоящему терпели бедствие — например, падал наш самолет. Но поучать его сейчас было бы нелепо, да и несвоевременно. На меня напал идиотский смех.

И чем больше я хохотал, тем тревожнее поглядывал на меня Эруэн. Странно, не он ли сам говорил мне, что надо относиться к жизни проще?

Сквозь треск до меня доносился чей-то знакомый голос, отвечавший моему товарищу, однако я не мог сообразить, кто говорит. Эруэн объяснил, что мне плохо, — неправда, мне никогда не было так хорошо, все вокруг казалось удивительно красивым, и даже Эруэн выглядел потрясающе, хотя лицо его словно окаменело. Вероятно, луна нынче светила по-особенному, оттого и мой коллега представлялся мне прекрасным. Правда, вскоре его силуэт стал расплываться, а голос, доносившийся будто из-под воды, и вовсе стих — как в той детской игре, когда мальчишки раскрывают рот, беззвучно проговаривая слова. Лицо Эруэна заволоклось туманом, а я начал терять сознание.

Эруэн находился со мной неотлучно. Он тряс меня, не давая впасть в забытье. Я сердился на него: мне очень хотелось спать, а он все время будил меня самым безжалостным образом. Прошло минут десять после вызова, и за нами приехал джип. Коллеги, наспех одевшись, доставили меня в лагерь и отвели к врачу. Тот велел немедленно меня эвакуировать. Так и закончились мои грандиозные планы, связанные с телескопом в Атакаме. На вертолете меня доставили в долину, в больницу Сан-Педро. Три дня мне давали дышать кислородом и только потом отпустили. Эруэн пришел навестить меня, а с ним явился и директор центра научных исследований, выразивший сожаление, что ему «приходится расстаться с ученым такого уровня». Я счел эту похвалу утешительным призом, приятным довеском к чемодану, который, как мне намекнули, уже пора укладывать. Меня ждали тесный университетский кабинет с маленьким окошком, паб на углу Гауэр-Корт и отвратительная говядина с фасолью. И насмешливые взгляды коллег — только бы хватило сил их не замечать. Не так-то просто избавиться от детских воспоминаний. Они неотступно преследуют вас во взрослой жизни, словно назойливые призраки.

В деловом костюме с галстуком, в лабораторном халате или наряде клоуна вы все равно остаетесь тем же ребенком, каким были давным-давно.

У меня не хватило бы сил проделать путь по боливийским дорогам, петляющим на высоте четырех тысяч метров. Так что пришлось лететь из Сан-Педро в Аргентину, а там сесть на самолет до Лондона. Когда в иллюминатор я увидел, как удаляется горная цепь Кордильер, во мне поднялась ярость, и я возненавидел все, связанное с этой поездкой. Если бы я знал, что ждет меня впереди, думаю, мои чувства были бы иными.

Лондон

Унылый мелкий дождик, сеющийся над городом, напомнил мне, где я. Такси вырулило на шоссе М1, и стоило мне прикрыть глаза, как я почувствовал запах старых деревянных панелей и навощенного пола в университетском холле, кожаных ранцев и мокрых плащей моих однокашников.

Я не смог сразу попасть к себе: во время сборов в Чили мне так и не удалось отыскать ключ от лондонской квартиры. Кажется, дубликат лежал в ящике стола у меня в кабинете. Придется дождаться вечера и только потом окунуться в пыль, которая, должно быть, давно хозяйничает в моем жилище.

Далеко за полдень я подъехал к административным зданиям Академии и, сделав глубокий вдох, вошел в вестибюль. Скоро мне снова приступать к своим обязанностям.

— Эдриен! Вот уж не ожидал вас здесь увидеть! Как я рад!

Передо мной стоял Уолтер Гленкорс, ответственный за работу с преподавательским составом. Должно быть, этот тип проследил за мной из своего окна; я тут же представил себе, как он во всю прыть скатывается по лестнице, потом внизу замедляет шаг, придавая походке солидность, и приглаживает перед зеркалом остатки тонких белобрысых волос, украшающих его макушку.

— Уолтер, дорогой! Я тоже удивлен и безмерно рад!

— Да, дружище, видеть вас в этих стенах — большая редкость. Это почти так же удивительно, как если бы я поехал в Перу, а не сидел здесь по своему обыкновению.

— Вообще-то, Уолтер, я был в Чили.

— Ах да, конечно же в Чили, как я мог забыть? Такая ужасная история с этим высокогорьем... Я слышал, что там с вами произошло. Очень жаль.

Уолтер из тех, кто на людях охотно выказывает добродушие, но на дне его души живет мерзкий гном в ярко-розовом облачении, который корчится от хохота, глядя на вас и ваши несчастья. Уолтер — редкостный тип подданного Британской короны, он способен убедить английских коров и коз отказаться от сочной травы и превратиться в хищников.

— Позвольте пригласить вас на обед, сегодня вы мой гость, — заявил он, приосанившись.

Уолтер не расстался бы добровольно и с парой фунтов, если бы не чрезвычайные обстоятельства: или он получил распоряжение от академического начальства, или ему нужно вытянуть из меня что-то важное. Заходить к себе в кабинет, где после отъезда я оставил несусветный кавардак, не имело никакого смысла, поэтому я просто избавился от чемодана, оставив его в гардеробе, и вышел на улицу в сопровождении блистательного Уолтера.

Мы устроились за столиком паба, Уолтер заказал два дежурных обеда и два стакана дрянного красного вина — Академия угощает! Затем наклонился ко мне, словно не хотел, чтобы наш дальнейший разговор услышал кто-нибудь из соседей:

— Как же вам повезло, вы пережили такое невероятное приключение... Наверное, работать на таком объекте, как Атакама, безумно интересно.

Надо же, на сей раз Уолтер не только не перепутал страну, откуда я вернулся, но даже вспомнил то место, где я работал еще на прошлой неделе. Одно только его название перенесло меня на просторы Чили, к величественной Луне, поднимавшейся над горизонтом в разгар дня, к холодным ясным ночам и необычайному, сверкающему небесному своду.

— Эдриен, вы меня слышите?

Я тут же признался, что на секунду потерял нить разговора.

— Да-да, понимаю, это вполне нормально. Вы устали, у вас случился приступ, потом было долгое путешествие, а я даже не дал вам времени прийти в себя. Мне крайне неловко, Эдриен.

— Ладно, Уолтер, давайте оставим эти церемонии. Все правильно, мне стало плохо на высоте пять тысяч метров над уровнем моря, меня несколько дней продержали в больнице на койке, сконструированной каким-то факиром-извращенцем, потом я больше суток провел скрючившись в самолете, — это понятно, так что перейдем прямо к делу. Меня понизили в должности? Мне закрыт доступ в лабораторию? Меня уволили из Академии? Так,да?

— Помилуйте, что это вам в голову взбрело? То, что произошло с вами, могло случиться с кем угодно. Наоборот, все восхищаются работой, проделанной вами в Атакаме.

— Перестаньте через каждое слово повторять это название и скажите наконец, за какие прегрешения вы пичкаете меня этими ужасными дежурными блюдами!

— Мы хотим попросить вас выполнить одно небольшое поручение.

— Мы?

— Мы, то есть Академия, выдающимся членом которой вы являетесь, дорогой Эдриен, — веско произнес Уолтер.

— А о каком поручении идет речь?

— Оно даст вам возможность через несколько месяцев вернуться в Чили.

Уолтер знал, чем привлечь мое внимание.

— Поручение довольно деликатное, Эдриен, речь идет о деньгах, — зашептал Уолтер.

— О каких еще деньгах?

— О деньгах, которые понадобятся Академии, чтобы продолжать работу, чтобы платить научным работникам, чтобы снимать для них жилье... не говоря уж о том, что крыши многих зданий давно нуждаются в ремонте, а он все откладывается. Если дождь не перестанет, мне придется сидеть за столом и писать отчеты в резиновых сапогах.

— Вы же сами захотели обосноваться на последнем этаже, потому что там больше света, за что и поплатились. Но я ведь не богатый наследник, Уолтер, и даже не кровельщик. Так чем же, при моих скудных возможностях, я могу помочь Академии?

— Вы можете оказать огромную услугу Академии не как ее член, а как видный астрофизик.

— Который тем не менее работает в этой самой Академии.

— Конечно! Но это не так уж важно для того поручения, которое мы намерены вам дать.

Я подозвал официантку, попросил ее убрать несъедобную говядину с фасолью и принести хорошего кентского вина и две тарелки честерского сыра. Уолтер не издал ни звука.

— Уолтер, объясните мне толком, чего вы от меня ждете. В противном случае я доем сыр, потом закажу на десерт пудинг с соусом «бурбон», и все это, разумеется, за ваш счет.

Уолтер сразу стал более откровенным. Фонды Академии усохли до предела. Никаких надежд на новые бюджетные ассигнования; к тому времени как государство соблаговолит выделить хоть какие-нибудь средства, в кабинете Уолтера можно будет ловить форель.

— Если наше уважаемое учреждение станет просить о денежной помощи, это будет выглядеть неприлично; пресса об этом рано или поздно узнает, и поднимется скандал, — продолжал Уолтер.

Он напомнил, что через два месяца должен состояться конкурс, организованный Фондом Уолша. Каждый год этот фонд вручает денежную премию тому, кто представит самый перспективный исследовательский проект.

— И какова же сумма этого великодушного дара? — поинтересовался я.

— Два миллиона фунтов стерлингов.

— Ну и щедрость! Только я так и не понял, чем я-то могу быть полезен?

— А ваши работы, Эдриен! Вы можете представить их на конкурс и получить эту премию... а потом передать ее нам. Пресса, конечно, расценит это как поступок истинного джентльмена, проявившего бескорыстие, а также как благодарность тому учреждению, которое долгие годы оказывает ему поддержку в научной работе. Вас станут превозносить, честь Академии будет спасена, а финансовое положение стабилизируется.

— Кстати, давайте поподробнее о моем бескорыстии, — произнес я и попросил официантку снова наполнить мой бокал. — Чтобы прояснить этот вопрос, стоит наведаться в мою конуру из двух крохотных комнатенок.

Пользуясь случаем, я хотел бы уточнить, на что вы намекаете, когда говорите о «благодарности тому учреждению, которое долгие годы оказывает ему поддержку в научной работе». Вы имеете в виду мой убогий кабинет? Или те материалы и книги, которые я покупал на собственные гроши, потому что на мои запросы никто не реагировал?

— Но вы же поехали в командировку в Чили! И мы вас поддержали, насколько мне известно!

— Поддержали? О чем вы говорите? Я отправился в эту командировку, взяв в Академии длительный отпуск за свой счет!

— Мы поддержали вашу кандидатуру.

— Уолтер, прошу вас, не будьте до такой степени англичанином. Вы ведь никогда не верили в то, чем я занимаюсь.

— Но не будете же вы отрицать, что поиски самой древней звезды, давшей начало всем созвездиям, — это слишком амбициозный и дерзкий замысел.

— Слишком дерзкий, но в самый раз для того, чтобы представить его на конкурс Фонда Уолша?

— Нужда свой закон пишет, как говорил святой Бернард.

— Если я правильно понял, вас совершенно не смущает, что я себе камень на шею повешу.

— Ладно, проехали. Я им говорил, что вы откажетесь. Для вас никогда не существовало никаких авторитетов, и вряд ли легкий приступ горной болезни мог вас изменить.

— Значит, вы не единственный автор этой безумной идеи?

— Нет, по этому поводу собирался административный совет, а я только предложил список тех ученых, чьи работы имеют реальный шанс победить и выиграть два миллиона фунтов.

— И кто же еще в списке кандидатов?

— Кроме вас, я никого не нашел.

Уолтер попросил счет.

— Бросьте, Уолтер, я вас угощаю. Конечно, на эти деньги крышу вы не почините, зато на резиновые сапоги хватит.

Я заплатил по счету, и мы вышли наружу. Дождь перестал.

— Поверьте мне, Эдриен, я не держу на вас зла.

— И я на вас тоже, Уолтер.

— Думаю, если бы мы хоть немного сблизились, мы прекрасно поняли бы друг друга.

— Ну что ж, раз вы так думаете...

Мы завершили нашу короткую прогулку в полном молчании. Шагая в ногу, прошли по Гауэр-Корт. Сторож поприветствовал нас, когда мы поравнялись с его будкой. Войдя в вестибюль главного здания, я попрощался с Уолтером и направился в то крыло, где находился мой кабинет. Уолтер, поднявшись на первую ступеньку парадной лестницы, окликнул меня и поблагодарил за обед. Добравшись до своего кабинета, я битый час провозился с дверью, которая, вероятно, разбухла от сырости, я ее дергал и толкал, но так и не сумел открыть. Выбившись из сил, я сдался и ушел. В конце концов, мне предстояла грандиозная уборка квартиры, так что и до вечера было не управиться.

Париж

Кейра открыла глаза и посмотрела в окно. Мокрые крыши блестели под солнечными лучами, пробившимися сквозь разрыв в облаках. Девушка с удовольствием потянулась, скинула одеяло и выпрыгнула из кровати. Шкафчики крохотной кухоньки были пусты, только одинокий пакетик чая валялся на дне жестяной банки. Часы над плитой показывали пять вечера, а те, что висели на стене напротив, — одиннадцать с четвертью. На старом будильнике у кровати стрелки застряли на двух часах дня. Кейра взяла трубку и позвонила сестре:

— Скажи, который час?

— Здравствуй, Кейра.

— Здравствуй, Жанна. Который час?

— Скоро два часа дня.

— Так поздно?

— Между прочим, я встретила тебя в аэропорту позавчера вечером.

— Значит, я проспала больше полутора суток?

— Это зависит от того, когда ты легла.

— Ты занята?

— Я у себя в кабинете, в музее, работаю. Подъезжай ко мне на набережную Бранли, я отведу тебя пообедать.

— Жанна!

Но сестра уже повесила трубку.

Выйдя из ванной, Кейра обшарила платяной шкаф в поисках чистой одежды. От вещей, которые она брала с собой в поездку, ничего не осталось — всё унес шамаль. Она выудила наконец потертые джинсы, «еще вполне сносные», голубую рубашку-поло, «тоже сойдет», и старую кожаную куртку, «почти винтажную». Оделась, высушила волосы, на скорую руку подкрасилась перед зеркалом в передней и захлопнула за собой входную дверь. Оказавшись на улице, вскочила в автобус и протиснулась к окну. Вывески магазинов, толпы пешеходов на тротуарах, автомобильные пробки... После многих месяцев, проведенных вдали от всего и всех, бурная жизнь столичного города опьяняла ее. Раньше времени выйдя из автобуса, где ей показалось слишком душно, Кейра прошлась по набережной и остановилась ненадолго посмотреть, как течет река. Перед ней раскинулись не берега Омо, а парижские мосты, и это тоже было очень красиво.

Подойдя к Музею искусства и культуры народов Африки, Азии, Океании, Северной и Южной Америки, она стала с удивлением разглядывать вертикальный сад. Когда она уезжала из Парижа, здание еще не достроили, но его фасад, который украшали роскошные растения, уже тогда казался вершиной технологической мысли.

— Завораживающее зрелище, да? — спросила Жанна.

Кейра подскочила от неожиданности:

— Я не видела, как ты подошла.

— А я тебя видела, — заявила сестра, указав на окно своего кабинета. — Я тебя уже поджидала. Правда, эти растения безумно красивы?

— Там, где я была, нам едва удавалось выращивать самые простые овощи даже на горизонтальной поверхности, а тут вся стена ими покрыта... И сказать-то нечего...

— Перестань строить несчастное лицо. Пойдем.

Жанна потащила Кейру в музей. Наверху просторной спиральной лестницы, напоминавшей гигантскую ленту, посетитель осматривал большой макет; на нем были представлены те географические зоны, откуда в музей поступили три с половиной тысячи его экспонатов. Этот музей, где смешались цивилизации, верования, обычаи, мировоззрения, позволял, пройдя всего несколько шагов, попасть из Океании в Азию, из Америки в Африку. Кейра застыла перед собранием африканских тканей.

— Если тебе здесь нравится, ты всегда найдешь время зайти сюда и заодно повидаться с сестрой — как только захочешь. Я тебе постоянный пропуск закажу. А теперь хоть на пару минут забудь свою Эфиопию и иди за мной, — приказала Жанна, подхватив Кейру под руку.

Устроившись за столиком ресторана, откуда открывался широкий вид, она заказала два чая с мятой и восточные сладости.

— Что ты думаешь делать? — спросила она. — Ты хоть немного побудешь в Париже?

— Моя первая серьезная поездка закончилась полным крахом. У нас погибло все оборудование, моя команда оказалась на грани истощения. Вот такой у меня послужной список. Мне почему-то кажется, что в следующую командировку я отправлюсь нескоро.

— Насколько я знаю, в том, что там случилось, твоей вины нет.

— У меня такая профессия, где важны только результаты. Прошло целых три года, а мне нечего предъявить. У меня больше хулителей, чем союзников. А самое обидное то, что мы уже вплотную приблизились к цели, я в этом уверена. Еще немного времени — и мы совершили бы открытие.

Кейра замолкла. За соседний столик села женщина, вероятно сомалийка, подумала Кейра, разглядев рисунок и расцветку ее платья. С ней был маленький мальчик, которого она вела за руку. Заметив, что Кейра на него смотрит, малыш подмигнул ей.

— И сколько времени тебе потребуется, чтобы окончательно вернуться из этих просторов и этих песков? Пять лет, десять, а может, целая жизнь?

— Перестань, Жанна, я очень по тебе скучала, но не до такой степени, чтобы безропотно выслушивать поучения старшей сестры, — проворчала Кейра, не в силах оторвать взгляда от малыша, который с аппетитом уплетал мороженое.

— А тебе не хотелось бы когда-нибудь завести ребенка? — продолжала Жанна.

— Вот только не надо опять заводить разговор о биологических часах, которые неумолимо тикают. Оставь в покое мои яичники! — вскричала Кейра.

— Сделай милость, не исполняй свой любимый номер. Между прочим, я здесь работаю, — прошипела Жанна. — Ты всерьез считаешь, что это тебя не касается и время над тобой не властно?

— Да плевать я хотела на этот чертов маятник, что отсчитывает мои дни, Жанна. Я не могу иметь ребенка.

Сестра Кейры опустила стакан с чаем на стол.

— Мне так жаль, — пробормотала она. — Почему ты мне раньше не говорила? Что с тобой такое?

— Успокойся, никаких наследственных болезней.

— Почему же тогда ты не можешь иметь детей? — не унималась Жанна.

— Потому что в моей жизни нет мужчины! Это достаточно веская причина? Ну все, закончим. И дело даже не в том, что этот разговор мне наскучил, хотя... В общем, мне нужно сделать кучу покупок. Мой холодильник совершенно пуст, так что внутри даже раздается эхо.

— А тебе ничего и не понадобится, сегодня ты ужинаешь и ночуешь дома, — отрезала Жанна.

— С какой это стати?

— А я теперь тоже живу одна, и мне хочется побыть с тобой.

Остаток дня они провели вместе. Жанна устроила для сестры экскурсию по музею. Зная, что Кейра питает особую любовь к Африканскому континенту, она заставила ее познакомиться с одним из ее друзей, работавшим в Обществе ученых-африканистов. Айвори на вид было лет семьдесят, хотя на самом деле — больше восьмидесяти, но никто точно не знал его возраста, эту тайну он охранял, как сокровище. Вероятно, потому, что боялся, как бы его не отправили на пенсию, а об этом он даже слышать не хотел.

Этнолог принял гостей в своем маленьком кабинете в дальнем конце коридора. Он подробно расспросил Кейру о поездке в Эфиопию. Внезапно взгляд старика остановился на треугольном камне, висевшем на шее Кейры.

— Где вы купили такой красивый камень? — спросил он.

— Я не купила, мне его подарили.

— А вам сказали, откуда он?

— Точно нет, это просто камешек, который нашел на земле один мальчик, а потом подарил мне. А почему вы спрашиваете?

— Вы позволите рассмотреть его поближе, а то зрение у меня уже не то, что прежде.

Кейра сняла с шеи шнурок с камешком и протянула украшение Айвори.

— Какое оно странное, я никогда не видел ничего подобного. Я даже затрудняюсь определить, какое племя могло изготовить вещицу столь удивительной формы. Работа просто безупречна.

— Я знаю, сама уже пыталась узнать. Думаю, это обыкновенный кусочек дерева, отполированный ветром и водами реки.

— Вполне вероятно, — пробормотал ученый, но в голосе его явно слышалось сомнение. — А может, все-таки попробуем разузнать о нем побольше?

— Конечно, если вам угодно, — поколебавшись, согласилась Кейра. — Однако вряд ли это будет что-то любопытное.

— Может, да, — произнес старик, — а может, и нет. Приходите ко мне завтра, — сказал он, возвращая подвеску владелице, — попробуем вместе найти ответ на наши вопросы. Я очень рад с вами познакомиться. Теперь наконец я знаю, какова она, сестра Жанны, о которой я так много слышал. Итак, до завтра? — уточнил он, провожая их до двери.

Лондон

В Лондоне я живу на узкой улочке, некогда застроенной каретными сараями и конюшнями, которые потом переделали в крохотные жилые домики. Ходить, спотыкаясь и оскальзываясь, по старой неровной мостовой, конечно, не очень приятно, однако в этом районе сохранилось дивное ощущение остановившегося времени. Например, в соседнем домике когда-то жила Агата Кристи. Только подойдя к своей входной двери, я вспомнил, что у меня нет ключей. Небо потемнело, и начался ливень, грозя промочить меня до костей. На мое счастье, соседка, закрывая окна, заметила меня и поздоровалась. Воспользовавшись этим, я попросил ее позволения — увы, это случалось не впервые — пройти к себе через ее садик. Она любезно открыла мне и, перемахнув через низенькую живую изгородь, я оказался у задней двери своего дома. Достаточно будет стукнуть по ней как следует кулаком, и я окажусь внутри — если только кто-нибудь случайно ее не починил, а такое чудо вряд ли возможно.

Я еле держался на ногах от усталости и все еще злился оттого, что пришлось вернуться в Англию, однако с удовольствием предвкушал встречу с домом, с безделушками, купленными за бесценок на лондонских блошиных рынках, и возможность провести этот вечер в тишине и покое.

Радость моя оказалась недолгой: в дверь позвонили. Поскольку я так и не сумел ее открыть, даже изнутри, мне пришлось подняться на второй этаж, и в окно я увидел, что возле дома топчется Уолтер, изрядно промокший и растрепанный.

— Эдриен, вы не имеете права вот так взять и бросить меня!

— Но я вас никуда и не уносил, насколько я помню!

— Сейчас не время для глупых шуточек, моя карьера в ваших руках, понимаете?! — заорал он во всю мочь.

Соседка открыла окно и предложила впустить моего гостя, как она впустила меня, через садик. Ей это совсем не трудно, наоборот, даже приятно, поскольку в противном случае мы перебудим всю улицу.

— Весьма сожалею, что пришлось вторгаться к вам, но у меня не было выбора, — заявил он, ввалившись в мою гостиную и оглядевшись. — Кстати, ваша конура, как вы ее назвали, совсем недурна.

— Одна малюсенькая комнатка внизу и одна наверху!

— Да, но я не так представлял себе скромную квартирку из двух комнат. Надо же, ваша зарплата вам позволяет снимать целый коттедж, хоть и небольшой?

— Надеюсь, Уолтер, вы пришли в такой час не для того, чтобы оценивать мое наследство?

— Нет, еще раз прошу прощения. Эдриен, мне действительно требуется ваша помощь.

— Если вы намерены снова обсуждать этот нелепый проект с Фондом Уолша, то это пустая трата времени.

— Хотите знать, почему ваши исследования никогда не получали поддержку Академии? Да потому что вы волк-одиночка, потому что вы работаете всегда один и только на себя, потому что вы не можете работать в команде.

— Я в восторге от того, как точно вы меня описали, надо сказать, портрет даже лучше оригинала! Перестаньте наконец лазить по всем шкафам, виски должно быть вон там, рядом с камином, — ведь вы его ищете.

Уолтер неспешно вытащил бутылку, взял с полки два стакана и растянулся на диване.

— Надо же, у вас очень уютно!

— Можно подумать, я вас приглашал!

— Не надо издеваться, Эдриен. Думаете, пришел бы я унижаться перед вами, если бы у меня был иной выход?

— Какое же это унижение? Вы сидите здесь и пьете виски — между прочим, пятнадцатилетней выдержки.

— Эдриен, вы моя последняя надежда. Может, мне упасть перед вами на колени и умолять? — продолжал мой незваный гость.

— А вот этого не надо! Уолтер, ведь у меня нет ни малейшего шанса получить премию. Зачем же вы так стараетесь?

— Разумеется, вам дадут премию, потому что ваш проект — самый увлекательный, самый амбициозный из тех, с которыми я ознакомился за годы работы в Академии.

— Если вы хотите обольстить меня сладкими речами, то лучше отправляйтесь домой, и бутылку можете забрать с собой. Уолтер, мне очень хочется спать.

— Я не собираюсь вам льстить, я действительно внимательно прочел вашу диссертацию. Эдриен, это прекрасная работа, в ней каждое положение документально подтверждено.

Состояние моего коллеги внушало жалость. Таким я его никогда не видел: обычно он держался отстраненно, даже высокомерно. Самое ужасное, что он, похоже, говорил искренне. Последние десять лет я искал в далеких галактиках планету, похожую на нашу, но в Академии мало кто одобрял мою работу. И вдруг такой резкий поворот, такое неприкрытое соглашательство — даже забавно.

— Предположим, я получил и передал Академии эту премию...

Едва я произнес эти слова, как Уолтер сложил руки, словно собирался молиться.

— Уолтер, не пугайте меня. Вы что, пьяны?

— Угу, но это ничего, Эдриен, продолжайте.

— Но вы хоть что-нибудь соображаете? Вы способны отвечать на простые вопросы?

— Ну конечно, только не тяните, задавайте их поскорее.

— Допустим — хоть шансы и ничтожны, — что я получу эту премию и как истинный джентльмен тут же передам ее Академии. Какую часть этой суммы совет выделит на мои исследования?

Уолтер кашлянул.

— Четверть — это будет разумно, как вы полагаете? Кроме того, вам предоставят новый кабинет, у вас будет ассистентка на полный рабочий день, а если пожелаете, то и несколько сотрудников, которых освободят от текущей работы и передадут в ваше полное распоряжение.

— Только не это!

— Хорошо, сотрудников не надо... а как насчет ассистентки?

Я подлил гостю еще виски. Дождь усилился, и никто, достойный называться человеком, не выставил бы Уолтера за порог в такую погоду, а тем более в таком состоянии.

— Эх, пропал так пропал! Принесу вам одеяло, и ночуйте здесь, на диване.

— Я не хочу вас обременять...

— Но вы ведь уже это сделали.

— А что с Фондом?

— Когда конкурс?

— Через два месяца.

— А последний срок подачи заявок?

— Осталось три недели.

— Про ассистентку я подумаю. Но первое, что вам надо сделать, — это открыть дверь моего кабинета. Я потерял ключ.

— Не страшно, зато мой кабинет прямо с утра в вашем полном распоряжении.

— Уолтер, вы втягиваете меня в очень странную историю.

— Это не так. Фонд Уолша всегда давал премии за самые оригинальные проекты. Члены комитета выбирают те работы, которые, как бы это сказать... идут в авангарде.

Последняя фраза в устах Уолтера прозвучала как-то неодобрительно. Но его прижали к стенке, так что я не стал читать ему мораль. Мне следовало принять решение, и как можно скорее. Конечно, вероятность получить премию бесконечно мала, но я был готов на что угодно, лишь бы вернуться на плато Атакама. В таком случае что я теряю?

— Я согласен. Конечно, я рискую выставить себя на посмешище, поэтому у меня есть одно условие: вы пообещаете мне, если мы выиграем, посадить меня на самолет до Сантьяго в течение месяца после великого события.

— Я сам провожу вас в аэропорт, Эдриен, обещаю.

— Ладно, тогда считайте, что сделка состоялась!

Уолтер рывком поднялся с дивана, пошатнулся и рухнул обратно.

— Пожалуй, на сегодня вам хватит. Берите плед, под ним вы ночью не замерзнете. А я пойду спать.

Когда я поднимался наверх, Уолтер окликнул меня:

— Эдриен! Я хотел бы вас спросить: что вы имели в виду, когда сказали: «Пропал так пропал!»

— Вечер пропал, Уолтер, только и всего.

Париж

Кейра уснула в кровати своей сестры. Бутылка хорошего вина, большой поднос с едой, разговоры по душам весь вечер, старый черно-белый фильм по кабельному каналу и наконец последнее вчерашнее воспоминание — чечетка Джина Келли. Разбудил ее яркий дневной свет, и в висках застучало выпитое накануне вино — оно действительно было хорошим или им это только показалось?

— Мы вчера крепко выпили? — спросила Кейра, войдя на кухню.

— Да! — кивнула Жанна, поморщившись. — Я тебе сварила кофе.

Жанна села за стол и уставилась в зеркало на стене: в нем отражались они обе.

— Что ты на меня так смотришь? — спросила Кейра.

— Ничего.

— Ты рассматриваешь меня в зеркало, хотя я сижу напротив тебя. Ты считаешь, это ничего?

— Так ты будто опять на другом конце света. Я уже отвыкла, что ты можешь сидеть рядом. В этом доме повсюду твои фотографии, а одна лежит в ящике стола у меня на работе. Я каждый день на нее смотрю и здороваюсь с тобой. А когда приходится особенно трудно, подолгу с тобой разговариваю, пока до меня наконец не доходит, что это не беседа, а монолог. Почему ты мне никогда не звонишь? Если бы ты звонила, мне бы казалось, что ты не так уж далеко. Черт, ведь я же твоя сестра!

— Слушай, Жанна, я вынуждена тебя прервать. Одно из немногих преимуществ холостяцкой жизни состоит в том, что не приходится принимать участие в семейных сценах. Давай ты не будешь мне их устраивать! В долине Омо нет ни одной телефонной кабины, там не ловят мобильники, только иногда есть спутниковая связь, да и то она работает, когда ей вздумается. Всякий раз, как мне удавалось добраться до Джиммы, я тебе звонила.

— Раз в два месяца?! И какие задушевные разговоры мы вели! «У тебя все в порядке? Тебя хорошо слышно. Когда возвращаешься? — Не знаю, возможно, нескоро, раскопки идут полным ходом, а как ты? Как твой Жюль? — Моего Жюля вот уже три года зовут Жеромом, могла бы и запомнить!» С ним я уже рассталась, только не стала тебе говорить, да и зачем? Чтобы услышать еще два-три слова, а потом ты все равно повесила бы трубку?

— Да, Жанна, сестра у тебя дурно воспитанная мерзкая эгоистка, ведь так? Но в этом есть и твоя вина, ведь ты старшая, а она всегда брала с тебя пример.

— Ладно, проехали.

— Конечно, проехали. Я больше не стану участвовать в твоей игре.

— Какой игре?

— Кто сумеет быстрее вызвать у другого чувство вины. Я тут, напротив тебя, не на фото в ящике стола и не в зеркале, так что посмотри на меня и говори со мной.

Жанна поднялась было со стула, но Кейра схватила ее за руку и заставила снова сесть.

— Дура, мне же больно!

— Я палеоантрополог, я не работаю в музее, у меня многие годы не было времени познакомиться с каким-нибудь Пьером, или Антуаном, или Жеромом; у меня нет детей на меня свалилась редкая удача — заниматься трудным делом, которое я очень люблю, испытывать страсть, в которой нет ничего порочного. Если у тебя жизнь не складывается, не надо бросать мне упреки в лицо, а если тебе правда меня не хватает, найди более приятный способ поставить меня об этом в известность.

— Мне тебя ужасно не хватает, Кейра, — чуть слышно сказала Жанна и вышла из кухни.

Кейра внимательно осмотрела свое отражение в зеркале.

— Я действительно дура, причем таких еще поискать, — пробормотала она.

За тонкой перегородкой, отделявшей кухню от ванной, Жанна, стоя с зубной щеткой в руке, ласково улыбнулась.

Днем Кейра, перейдя набережную Бранли, направилась к сестре в музей. И для начала решила доставить себе удовольствие — осмотреть постоянную экспозицию. Она любовалась одной маской, соображая, откуда ее сюда привезли, и вдруг чей-то голос прошептал ей в самое ухо:

— Это маска малинке. Ее доставили из Мали. Она не очень древняя, зато необычайно красивая.

Кейра вздрогнула от неожиданности и поняла, что это Айвори, тот самый ученый, с которым она познакомилась накануне.

— Боюсь, ваша сестра еще не вернулась с заседания. Я искал ее несколько минут назад, но мне сказали, что она освободится не раньше чем через час.

— Вам «сказали»? То есть вы не знаете этого сотрудника?

— Музей — это целая вселенная, где все отделы подчинены строгой иерархии и у всех свой круг обязанностей. Человек — странный зверь, ему необходимо жить в обществе, и его все время тянет поделить это общество на части. Возможно, в нас говорят пережитки стадного чувства. Создавать пространство для сообщества — хороший способ бороться со страхами. Но я, должно быть, утомил вас своей болтовней. Вы же, наверное, знаете все это не хуже меня, правда?

— А вы забавный тип, — нахально заявила Кейра.

— Весьма вероятно, — расхохотавшись, ответил Айвори. — А не обсудить ли нам все это в саду, за стаканом чего-нибудь прохладительного? Сегодня очень тепло, надо этим воспользоваться.

— И что вы собираетесь обсудить?

— Например, что такое забавный тип. Я бы хотел прояснить это с вашей помощью.

Айвори повел Кейру в кафе, расположенное во внутреннем дворике музея. Днем здесь почти все столики были свободны. Кейра выбрала тот, что стоял подальше от большой каменной головы моаи.

— Вы нашли на берегах Омо что-нибудь заслуживающее внимания? — вновь заговорил Айвори.

— Я нашла там десятилетнего мальчика, который потерял родителей. А что касается археологии, то находок оказалось не так много.

— А что касается ребенка, полагаю, эта находка представляется куда более существенной, нежели ископаемые человеческие останки. Как мне известно, некое скверное природное явление уничтожило результаты вашей работы и заставило покинуть место раскопок.

— Да, буря, и настолько сильная, что она перенесла меня прямо сюда.

— В тех краях такое случается нечасто. Никогда еще шамаль не направлялся к западу.

— Откуда вы все это знаете? Вряд ли газеты посвятили этой буре первую страницу.

— Нет, признаюсь, о ваших злоключениях мне поведала ваша сестра. А потом я просто добрался до своего компьютера и, набив пару слов на клавиатуре, зашел в Интернет, ведь по натуре я очень любопытен, иногда даже слишком.

— И что же мне еще вам рассказать, чтобы удовлетворить ваше любопытство?

— Что на самом деле вы искали в долине Омо?

— Месье Айвори, если бы я вам об этом рассказала, то, исходя из законов статистики, вы скорее подняли бы меня на смех, чем проявили интерес к моей работе.

— Мадемуазель Кейра, если бы я придавал значение законам статистики, то занимался бы математикой, а не антропологией. Так что рассказывайте.

Кейра внимательно посмотрела на собеседника. Его взгляд притягивал и завораживал.

— Я искала предков Тумай и Ardipithecus kadabba1. Бывали дни, когда мне казалось, что я нашла их очень-очень далеких предков.

— И только-то? Вы хотели отыскать самый древний скелет, который можно отнести к роду человеческому? Так сказать, человека нулевого?

— А разве не его мы все ищем? Так зачем мне отказываться от этой мечты?

— А почему именно в долине Омо?

— Возможно, туда привела меня женская интуиция.

— Для охотницы за скелетами — веский аргумент.

— Туше! — улыбнулась Кейра. — В конце двадцатого века мы почти не сомневались, что прародительницей человечества была Люси2, женщина, умершая более трех миллионов лет назад. Не мне вам напоминать, что в последнее десятилетие палеонтологи нашли останки гоминид, которым восемь миллионов лет. В научном сообществе различные школы бьются — порой в прямом смысле — за то, чтобы признать тот или иной род предками человека. Для меня не важно, были ли наши предки двуногими или четвероногими. Я не думаю, что сегодня споры о происхождении человеческого рода идут в правильном направлении. Ведь все внимание сосредоточено на механике скелета, на образе жизни и на пище.

Подошла официантка, но Айвори махнул ей, чтобы она их не беспокоила.

— То, что вы говорите, довольно самонадеянно. А что же, по-вашему, определяет происхождение человека?

— Мысль, чувства, разум! От других живых тварей нас отличают не ходьба как способ передвижения и не наши пищевые предпочтения. Мы стараемся узнать, откуда мы взялись, но совершенно не интересуемся тем, какими мы стали: сложноорганизованными хищниками, способными любить, убивать, созидать и разрушать, а также сопротивляться инстинкту самосохранения, управляющему поведением всех остальных животных. Мы одарены высоким интеллектом, постоянно развивающимся знанием, и при этом мы так невежественны. Похоже, нам пора сделать заказ, официантка подходит уже во второй раз.

Айвори попросил принести два чая и наклонился к Кейре:

— Вы мне так и не сказали, почему отправились в долину Омо и что вы на самом деле там искали.

— Кем бы мы ни были — европейцами, азиатами, африканцами, — какого бы цвета ни была наша кожа, мы носим в себе общий ген, одинаковый у всех; нас миллиарды, один не похож на другого, и тем не менее мы происходим от одного существа. Как это существо появилось на Земле? Почему оно здесь появилось? Вот кого я ищу — первого человека! И уже готова поверить, что ему не десять или двадцать миллионов лет, а гораздо больше!

— Вы говорите почти о палеогене3. Это похоже на помешательство!

— Вот видите, я оказалась права, когда ссылалась на законы статистики. Теперь уже я утомляю вас своими нелепыми выдумками.

— Я же не говорил, что вы потеряли разум, просто в голове у вас кое-что смешалось.

— Очень деликатно с вашей стороны. А вы сами, Айвори, какие исследования ведете?

— Я уже в таком возрасте, что только делаю вид, будто над чем-то работаю, а остальные делают вид, что ничего не замечают. Я больше не веду никаких исследований. В мои годы обычно приводят в порядок старые папки и не заводят новых. И не делайте такое лицо. Если вам известен мой истинный возраст, то вы, должно быть, заметили, что я неплохо с ним справляюсь. Не спрашивайте, сколько мне лет, это тайна, которую я унесу с собой в могилу.

Теперь уже Кейра склонилась к Айвори, и стал виден треугольный камешек у нее на шее.

— Вы выглядите гораздо моложе!

— Вы очень любезны, но мне это известно. Так вы хотели бы побольше разузнать об этом странном предмете, что висит у вас на шее?

— Я же вам говорила, это подарок маленького мальчика.

— Но вчера вы упоминали о том, что вам самой любопытно узнать о его происхождении.

— И вправду, почему бы нет?