Только через мой труп E-Book

Rex Stout

OVER MY DEAD BODY

Copyright © 1939 by Rex Stout

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency

All rights reserved

Перевод с английского Александра Санина и Ольги Траубенберг

Серийное оформление Вадима Пожидаева

Оформление обложки Ильи Кучмы

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

Стаут Р.

Только через мой труп / Рекс Стаут ; пер. с англ. А. Санина, О. Траубенберг. — М. : Иностранка, Азбука-Аттикус, 2020. — (Ино­стран­ная литература. Классика детектива).

ISBN 978-5-389-18665-1

16+

Ниро Вулф, страстный коллекционер орхидей, большой гурман, любитель пива и великий сыщик, практически никогда не выходит из дому. Все преступления он распутывает на основе тех фактов, которые собирает Арчи Гудвин, его обаятельный, ироничный помощник с отличной памятью.

В убийстве подозревают приемную дочь Вулфа, и он вынужден взяться за расследование…

© А. В. Санин, перевод, 1994

© О. Г. Траубенберг, перевод, 1994

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа

„Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство Иностранка®

Глава 1

В дверь позвонили. Я вышел в прихожую и, открыв дверь, увидел незнакомую девушку. Я поздоровался.

— Пжалста, — сказала девушка, — мне бы повидать мистура Ниро Вулфа.

Может, она произнесла не «пжалста», а «пажалуста» или «пажалста». Как бы то ни было, говор ее даже отдаленно не напоминал речь Среднего Запада или Новой Англии, не говоря уже о Парк-авеню и тем более Ист-Сайде. Само собой, такое явно не американское произношение несколько резало мне слух. Тем не менее я вежливо пригласил ее войти, провел в ка­бинет и, усадив в кресло, с трудом выудил из нее имя — пришлось спрашивать его по буквам.

— До одиннадцати часов мистер Вулф занят, — сообщил я, попутно бросив взгляд на настенные часы над моим письменным столом. Часы показывали половину одиннадцатого. — Я Арчи Гудвин, личный секретарь и помощник мистера Вулфа. Чтобы не терять времени даром, вы можете начать...

Она покачала головой и заявила, что время у нее есть. И я предложил ей полистать журнал или книгу, но она снова отказалась. Тогда я оставил ее в покое и вернулся к прерванно­му занятию: до ее прихода я сидел за столом, приводя в порядок картотеку скрещивания орхидей, которую успел изрядно запустить. Минут пять спустя, уже заканчивая работу, я услышал за спиной голос:

— Впрочем, пожалуй, я и впрямь не откажусь от какой-нибудь книжки. Можно?

Я указал посетительнице на книжные полки, предоставив самой выбирать по своему вкусу, и вернулся к прерванному занятию. Когда, минуту спустя, я снова поднял глаза, она уже с книгой в руках стояла около меня.

— Мистур Вулф читает ее? — спросила она.

Ее тихий и низкий голос звучал бы вполне даже приятно, потрудись она выучить, как правильно произносить слова. Я взглянул на корешок и ответил, что в свое время Вулф эту книгу уже прочитал.

— Но он ее стадирует?

— С какой стати? Он же гений, а гению вовсе не пристало что-либо штудировать.

— Ему достаточно прочитать книгу один раз, чтобы все ­усвоить?

— Совершенно верно.

Девушка направилась к своему креслу, но вдруг обернулась:

— Может, вы ее читаете?

— Нет! — отрезал я.

Она чуть заметно улыбнулась:

— Что, история Балкан для вас слишком сложна?

— Не знаю, никогда ею не занимался. Насколько мне известно, всех королей и королев там убивают как мух. А про убийства мне куда интереснее читать в газете.

Улыбка мигом исчезла. Посетительница опустилась в крес­ло и, похоже, целиком погрузилась в чтение. Я закончил во­зить­ся с карточками, аккуратно сложил их в стопку и отча­лил в оранжерею. Преодолев два пролета покрытой ковровой дорожкой лестницы, я забрался на последний этаж, а оттуда вска­рабкался по крутым ступенькам под самую крышу. Вся оранжерея, кроме питомника и каморки, в которой спал Хорстман, была застеклена. Протопав через первых два помещения между серебристыми стеллажами и бетонными скамья­ми, уставленными десятью тысячами цветочных горшков, в ко­торых чего только не было, от нежной рассады до одонтоглоссумов и дендробиумов в полном цвету, я отыскал Ниро Вулфа в термальной. Уперев в бока большие пальцы и насупившись, он смотрел на Хорстмана, который, в свою очередь, хмуро и уко­ризненно пялился на огромный цветок целогины с белыми ле­пестками и оранжевой губой. Вулф бормотал:

— Целых две недели коту под хвост. Ну по крайней мере двенадцать дней. Если все дело в стимуляции... Чего тебе, Арчи?

Я протянул Хорстману карточки:

— Вот данные по мильтонии и ликасте. Даты прорастания у вас уже есть. Между прочим, внизу сидит некая чужестранка, желающая позаимствовать у вас книгу. Ей примерно двадцать два года, и у нее чудесные ножки. Лицо хотя и угрюмое, но вполне смазливое, глаза красивые и темные, но встревожен­ные. Да, еще у нее прекрасный голос, но говорит она прямо как Линн Фонтэнн вроде бы в «Восторге идиота». Тютелька в тютельку. Зовут ее Карла Ловчен.

Вулф взял у Хорстмана карточки, собираясь их просмот­реть, но вдруг встрепенулся и бросил на меня острый взгляд.

— Как ты сказал? — резко спросил он. — Карла?..

— Ловчен. — Я произнес фамилию по буквам и ухмыльнулся. — Я вас понимаю, меня это тоже сразу поразило. Может, вы помните, что я читал «Возвращение на родину». Похо­же, ее назвали в честь горы. Черная гора. Гора Ловчен. Черногория. Монтенегро, венецианский вариант Монтенеро, го­ры Нерона, а ведь вас по большому счету тоже должны звать Не­рон1. Возможно, это просто совпадение, но для такого опытного сыщика, как я, не составило труда...

— Что ей нужно?

— Говорит, пришла поговорить с вами, но, по-моему, про­сто хочет позаимствовать у вас книгу. Она достала с полки «Объединенную Югославию» Хендерсона и спросила, читаете ли вы ее и не «стадируете» ли и не читаю ли ее я и так далее. А сейчас она сидит в кабинете, уткнувшись в книгу своим хорошеньким носиком. Только вот глаза у нее слишком обеспокоенные. Меня так и подмывало сказать ей, что ваш банков­ский счет в полном порядке и вы вряд ли согласитесь взяться... — Я запнулся.

Вулф не слушал меня, притворившись, будто усиленно ­изучает принесенные мной карточки. Чистое ребячество, ведь до одиннадцати оставалось всего ничего, каких-то три минуты, а ровно в этот час Вулф неукоснительно спускался из оранжереи в рабочий кабинет. Поэтому я неодобрительно фыркнул, отвернулся и устремился в обратный путь.

Чужестранка по-прежнему читала, сидя в кресле, но уже не книгу, а журнал. Я поискал глазами книгу, желая водворить ее на место, но, оказывается, Карла Ловчен меня опередила. Томик стоял там, где и раньше. Я мысленно похвалил девушку: в наши дни подобную аккуратность встретишь не часто. Я ска­зал ей, что Вулф вот-вот спустится, и не успел расчис­тить пись­менный стол и водрузить на него пишущую машинку, как услышал клацанье двери личного лифта моего шефа, а мгновение спустя сам Вулф вошел в кабинет и грузно протопал пря­мо к своему рабочему столу. Не дойдя до него какого-нибудь шага, Вулф попридержал свой аллюр и соизволил заметить посетительницу, поприветствовав ее еле заметным кив­ком, при этом его голова нагнулась от силы на один градус. Затем Вулф добрался до своего кресла, взгромоздился на него, бросил взгляд на вазу с каттлеями, а затем на утреннюю почту, лежащую под пресс-папье у него на столе, надавил боль­шим пальцем на звонок, чтобы Фриц принес пива, и, откинувшись в кресле поудобнее, вздохнул. Девушка тем временем за­крыла журнал, лежавший у нее на коленях, и пристально разглядывала Вулфа сквозь длинные полуопущенные ресницы.

— Ловчен, говорите? — отрывисто бросил Вулф. — Это не ваша фамилия. Таких фамилий нет.

Ее ресницы чуть дрогнули.

— Я сама ее выбрала, — слегка улыбнувшись, ответила девушка. — Так мне удобнее. Сами посудите, стоит ли раздражать американцев фамилией вроде Кральевич?

— Так ваша фамилия Кральевич?

— Нет.

— Впрочем, это не имеет значения. — По какой-то непонятной для меня причине Вулф казался раздосадованным. — Вы пришли, чтобы повидаться со мной?

Мисс Ловчен негромко рассмеялась:

— Вы говорите прямо как монтенегрец. Или черногорец, если вам, как и всем американцам, больше нравится такое название. Правда, вы не очень похожи на жителя Черногории, ведь наши люди растут больше вверх, а не вширь, как вы. Зато, когда вы говорите, я чувствую себя как дома. Именно так черногорцы и обращаются к девушке. Это из-за того, чем вы питаетесь?

Я отвернулся, пряча ухмылку, а Вулф прогромыхал:

— Чем я могу вам помочь, мисс Ловчен?

— Ах да. — В ее глазах опять отразилась тревога. — Стоило мне вас увидеть, как я забыла все на свете. Я, конечно, наслышана о вас, только вы совсем не похожи на знаменитость. Вы больше похожи на... — Она замялась, потом сложила губки бантиком и продолжила: — Ну, все равно, просто вы очень известны и когда-то жили в Черногории. Как видите, я немало знаю о вас, Hvala Bogu. Так вот, я хочу нанять вас из-за одной крупной неприятности.

— К сожалению, я не...

— Это вовсе не у меня неприятности, — быстро пояснила девушка. — Дело касается моей подруги, которая не так давно приехала в Америку. Ее зовут Нея Тормич. — Длинные черные ресницы затрепетали. — А я Карла Ловчен. Мы вместе работаем в школе Николы Милтана на Сорок восьмой улице. Может, знаете? Школа танцев и фехтования. Не слышали?

— Мы встречались с Милтаном, — ворчливо ответил Вулф. — За столом у моего друга Марко Вукчича. Но боюсь, в настоящее время я слишком занят...

Девушка даже бровью не повела.

— Мы с Неей хорошие фехтовальщицы, — затараторила она. — Фехтовать мы учились в Загребе у самого Корсини — на рапирах, саблях и шпагах. Ну а уж танцы — это совсем просто. Ламбет-уок мы освоили минут за двадцать, а богачей обучаем ему уже за пять уроков, причем за вполне приличную плату. Правда, расплачиваются они с Николой Милтаном, а нам перепадают уже какие-то крохи. Поэтому сейчас, когда Нея влипла в эту дурацкую историю, мы не можем себе позволить заплатить вам так же много, как некоторые другие. Хотя кое-что заплатим. К тому же мы ведь как-никак из Загреба. Так вот, беда, в которую попала Нея, нешуточная, хотя Нея совершенно ни в чем не виновата, она ведь не какая-нибудь воровка, как думают эти простофили-американцы. Но ее могут посадить в тюрьму, так что, пжалста, поторопитесь...

Вулф скривился, всем своим видом показывая, как ему, при его стойком отвращении к работе, невыносимы подобные уговоры, да еще когда счет в банке исчисляется пятизначной цифрой. Пытаясь остановить поток слов посетительницы, он заговорил увещевающим тоном:

— К сожалению, я сейчас слишком занят...

Карла Ловчен пропустила его слова мимо ушей:

— Я пришла к вам вместо Неи, потому что у нее сегодня очень ответственный урок, а нам с ней во что бы то ни стало не­обходимо сохранить эту работу. Но конечно, вам нужно встретиться с ней самой, поэтому вы должны отправиться в школу Милтана. Он как раз назначил сегодня общую встречу, чтобы разобраться со случившимся. Ведь большей нелепицы и вооб­разить нельзя: заподозрить Нею, что она способна залезть кому-то в карман и украсть бриллианты! Но мне даже страшно подумать, если все закончится тем, что предрекает Милтан... Если бриллианты не возвратят... Впрочем, постойте, я же долж­на вам рассказать...

Я разинул рот от изумления. Обычно, проведя два часа на ногах в оранжерее, Вулф спускается в одиннадцать утра в кабинет, устраивается в кресле за столом и, благосклонно прислушиваясь к моим мелким колкостям, воздает должное свежему пиву. Сдвинуть его с места в это время можно с таким же успехом, как десятитонный валун. И вдруг у меня на глазах он приподнялся... И — встал! С неясным бормотанием, которое можно было принять и за извинения, и за проклятия, не взглянув ни на посетительницу, ни на меня, он прошествовал вон из кабинета через дверь, ведущую в прихожую. Мы только проводили его взглядом, после чего Карла Ловчен повернулась ко мне. Я заметил, что глаза ее широко раскрыты.

— Он что, заболел? — резко спросила она.

Я покачал головой и пояснил:

— Вулф чудаковат. Вполне типичная для него выходка, хотя со стороны может и впрямь показаться, что он нездоров. Впрочем, его недуг не имеет ничего общего с сотрясением моз­га или, скажем, с коклюшем. Однажды, когда в том кресле, где вы сейчас сидите, расположился один весьма уважаемый юрист... Что, Фриц?

Дверь, которую захлопнул за собой Вулф, открылась снова, и на пороге возник Фриц Бреннер. Судя по его лицу, он был сбит с толку.

— Пожалуйста, Арчи, загляни на минутку в кухню.

Я поднялся и, извинившись, вышел. В кухне на большом, покрытом клеенкой столе лежали заготовленные к ланчу продукты, однако Ниро Вулф торчал там, обуреваемый отнюдь не внезапно вспыхнувшим любопытством к приготовлению пи­щи. Он монументально возвышался за холодильником, с лицом, описать которое я не берусь.

— Выпроводи ее! — проревел он, едва я переступил порог кухни.

— О господи! — Честно говоря, я и сам слегка раскипятился. — Она ведь пообещала, что кое-что заплатит. Перед такими словами и аллигатор оттаял бы! Если вы по ее глазам прочли, что ее подруга Нея и в самом деле стибрила те стекляшки, то могли бы, по крайней мере...

— Арчи! — Настолько взбешенным я видел Вулфа едва ли не впервые. — Лишь единожды в жизни мне пришлось уле­петывать со всех ног — между прочим, от дамы, причем именно из Черногории. Это случилось много лет назад, но до сих пор каждая клеточка в моем теле помнит этот кошмар как наяву. Я просто не в состоянии описать, какие чувства охватили меня в ту минуту, когда эта черногорка нежным голосом проблеяла: «Hvala Bogu». Выставь ее!

— Но ведь она не...

— Арчи!

Я понял, что препираться с Вулфом безнадежно, хотя понятия не имел, на самом деле он настолько перетрусил или просто юродствует. Я плюнул на все и, вернувшись в кабинет, остановился перед девушкой:

— Мистер Вулф очень сожалеет, но он не сможет помочь вашей подруге. Он слишком занят.

Карла Ловчен слегка откинула голову и недоуменно уставилась на меня. Дыхание ее участилось, а рот приоткрылся.

— Как — не сможет? — пролепетала она. — Нет, он должен!

Она вскочила, и я отступил на шаг под ее сверкающим взглядом.

— Мы же из Черногории! Нея... моя подруга... она... — Негодование просто душило ее.

— Решение окончательно и обжалованию не подлежит, — бесцеремонно оборвал ее я. — Он не хочет браться за ваше дело. Иногда мне удается его переубедить, но всему бывает предел. Кстати, что означает «Hvala Bogu»?

Она недоуменно посмотрела на меня:

— Это значит «Слава Богу». Если я его не увижу, передайте ему...

— Не стоило вам произносить эти слова. Когда черногорка говорит по-черногорски, он с ног до головы покрывается мурашками. Нечто вроде аллергии. Простите, мисс Ловчен, но у вас ничего не получится. Я его знаю от «А» до «У» как об­лупленного. «У» для него — последняя буква алфавита. Она озна­чает «упрямый как осел».

— Но он... Мне необходимо повидаться с ним, скажите ему...

Упрямства девушке оказалось не занимать. Битых пять минут я уговаривал ее уйти. Мне вовсе не улыбалось прослыть грубияном, ведь если не считать немыслимого произношения, резавшего мой тонкий слух, то ничего против черногорских барышень я не имел. Наконец я закрыл за ней дверь и, вернувшись в кухню, язвительно провозгласил:

— Думаю, опасность почти миновала. Следуйте за мной не отставая, но, если я вдруг заору благим матом, бегите, словно за вами черти гонятся.

Раздавшийся в ответ грозный рык напомнил мне, на какую опасную стезю я ступил, поэтому пару минут спустя, когда Вулф вернулся в кабинет и вновь воцарился в своем кресле, я даже словом не обмолвился, чтобы отстоять свою точку зрения. Вулф молча пил пиво и ковырялся в стопке каталогов, а я проверял накладные от Хёна и делал еще кое-какую привычную работу. Чуть позже, когда Вулф попросил меня приоткрыть окно, я понял, что скандалист уже немножко поостыл.

Напрасно мы — или кто-то из нас — думали, что на сегодня с Балканами покончено. После одиннадцати часов, когда я нахожусь вместе с Вулфом в кабинете, входную дверь посетителям обычно открывает Фриц. Примерно в половине первого он вошел в кабинет и, сделав положенные три шага, объявил о приходе посетителя, который назвался Шталем, а насчет рода своих занятий сказал лишь, что служит в Федеральном бюро расследований.

Я тихонько присвистнул и уважительно произнес:

— Ого!

Вулф слегка приоткрыл глаза и кивнул — сигнал Фрицу впустить посетителя.

По роду своей деятельности нам еще не приходилось сталкиваться с агентом ФБР, и когда тот вошел, я удостоил его высочайшей чести, развернув свой стул на целых сто восемьдесят градусов. Вошедший был субъект как субъект, невысокий, широкоплечий, с умными живыми глазами; пожалуй, только подбородок его немного подкачал, да и ботинки не мешало бы вычистить. Он еще раз представился, пожал руки мне и Вулфу, вынул из кармана кожаный бумажник, небрежно открыл его и улыбнулся Вулфу сдержанно, но дружелюбно.

— Вот, пожалуйста, мое удостоверение, — произнес он хорошо поставленным голосом.

Он вообще отличался прекрасными манерами, словно благовоспитанный страховой агент. Вулф мельком взглянул на удостоверение, кивнул и указал на кресло:

— Чему обязан, сэр?

Казалось, вид у фэбээровца был извиняющийся.

— Простите за беспокойство, мистер Вулф, но служба есть служба. Я хотел бы спросить у вас, знакомы ли вы с федеральным законом, недавно вошедшим в силу, согласно которому лица, представляющие интересы каких-либо зарубежных ведомств, должны регистрироваться в Госдепартаменте?

— Да, знаком, хотя и не слишком близко. Я знаю о нем из газет, прочитал не так давно.

— Значит, вам известна его суть?

— Да.

— Вы зарегистрировались, как там сказано?

— Нет. Я же не агент какого-либо зарубежного ведомства.

Фэбээровец закинул ногу на ногу.

— Закон действует по отношению к представителям любых иностранных фирм, частных лиц и организаций, а также зарубежных правительств.

— Именно так я и понял.

— Он применим как к приезжим, так и к гражданам США. Вы гражданин Соединенных Штатов?

— Да. Я здесь родился.

— Вы состояли какое-то время на службе у австрийского правительства?

— Да, очень короткое время, еще в юности. Но тогда я жил не здесь, а за границей. Впрочем, я уволился довольно быстро.

— И служили в черногорской армии?

— Да, но несколько позже, хотя тоже еще в юности. В те дни я свято верил, что всех жестоких и злых людей следует убивать, и даже умертвил нескольких сам. Тогда, в тысяча девятьсот шестнадцатом году, я, между прочим, чуть не умер от голода.

Фэбээровец испуганно встрепенулся:

— Извините, не понял.

— Я сказал, что чуть не умер тогда от голода. Вторглись австрийцы, и мы сражались против пулеметов голыми руками. В принципе, я был ходячим мертвецом, ведь человек не может жить, питаясь одной сухой травой. Но я все-таки выжил. Поесть по-человечески мне довелось, только когда Соединенные Штаты вступили в войну и я отмахал пешком добрых шестьсот миль, чтобы завербоваться в американский корпус. По окон­чании войны я вернулся на Балканы, развеял там еще одну иллюзию и окончательно возвратился в Америку.

— Hvala Bogu, — весело вставил я.

Шталь ошарашенно вскинул голову:

— Простите? Вы черногорец?

— Не совсем. Я родом из Огайо. Огайец, так сказать, чис­тейших кровей. Это у меня нечаянно вырвалось.

Вулф не удостоил меня вниманием и продолжил:

— Мистер Шталь, другому человеку я сказал бы, что не потерпел бы попытки копаться в моем прошлом. Но вы для меня не кто попало. Вы — представитель ФБР. В сущности, вы — сама Америка, соблаговолившая посетить мой кабинет, чтобы кое-что обо мне разузнать. Я глубоко благодарен своей стране за некоторые любезные мне традиции, которые она до сих пор ухитрялась не растерять... Кстати, хотите пропустить стаканчик американского пива?

— Нет, благодарю вас.

Вулф нажал на кнопку, откинулся в кресле и хрюкнул, затем изрек:

— Теперь, сэр, отвечу на ваш вопрос. Нет, я не представляю интересы какого-либо иностранного ведомства, компании, частного лица, организации, диктатора или правительства. От случая к случаю мне, как профессиональному сыщику, самому приходится наводить справки по запросам из Европы, главным образом от моего английского коллеги мистера Этель­берта Хичкока из Лондона. И время от времени он де­лает то же для меня. В данный момент я ничего не расследую. И я не работаю ни на мистера Хичкока, ни на кого-то другого.

— Понятно. — Казалось, Шталь верил каждому его слову. — Что ж, вы объяснились вполне определенно. Но вот насчет ваших прежних похождений в Европе... Если можно спро­сить... Словом, вы знаете некоего князя Доневича?

— Знал очень давно. По-моему, он сейчас при смерти. В Па­риже, кажется.

— Я не его имею в виду. А разве нет другого князя ­Доневича?

— Есть. Племянник старика Петера. Князь Стефан Доневич. Если не ошибаюсь, он живет в Загребе. Когда я там был в тысяча девятьсот шестнадцатом году, ему едва исполнилось шесть лет.

— А в самое последнее время вам не доводилось общаться с ним?

— Нет. Ни недавно, ни вообще когда-либо.

— Вы не посылали ему денег — ему лично, или через кого-нибудь из какой-либо организации, или, может, еще с какой-то оказией, которую он предоставил?

— Нет, сэр.

— Но ведь вы переводите деньги в Европу?

— Перевожу. — Вулф состроил гримасу. — Это мои собственные средства, которые я зарабатываю своим трудом. Я под­держивал лоялистов в Испании. Иногда я посылаю деньги в... если перевести на английский, то это звучит как Союз югослав­ской молодежи. Но все это, конечно, никак не связано с кня­зем Стефаном Доневичем.

— Возможно. А как насчет вашей жены? Вы ведь были женаты?

— Нет. Женат? Нет! Это было... — Вулф заерзал в кресле, словно из последних сил сдерживал себя. — Сэр, мне крайне неприятно, но вы приближаетесь к той опасной грани, когда да­же коренной и благочестивый американец может того и гля­ди послать вас к черту.

— Я бы, например, точно вас послал, — поспешил вставить я, — хотя индейской крови во мне лишь одна шестьдесят четвертая.

Фэбээровец улыбнулся и вытянул ноги.

— Думаю, — добродушно сказал он, — вы не станете возражать против того, чтобы изложить все, о чем мы беседовали, в письменном виде и расписаться.

— Если так нужно, пожалуйста.

— Очень хорошо. Итак, вы не представляете никакого ино­странного ведомства, ни прямо, ни косвенно?

— Совершенно верно.

— Тогда это все, что нас интересовало. Пока, во всяком случае. — Он поднялся. — Большое спасибо.

— Не за что. До свидания, сэр.

Я проводил Шталя и лично распахнул дверь перед «самой Америкой», чтобы убедиться, что она непременно окажется по ту сторону двери. Вулф может сколько угодно ­миндальничать, но что до меня, то я не люблю, когда незнакомые личности суют нос в мою личную жизнь, не говоря уже о жизнях остальных ста тридцати миллионов американских верноподданных.

Когда я вернулся в кабинет, Вулф сидел, закрыв глаза.

— Вот видите, что получается, — упрекнул я его. — За последние три недели вы отказались от девяти дел, и все из-за того, что вам пару раз обломилось по жирному куску, в резуль­тате чего счет в банке непривычно распух. Я ведь еще не считаю эту бедненькую черногорку, подруга которой питает слабость к бриллиантам, вполне, на мой взгляд, естественную. Вы огульно отказались расследовать все дела, что вам в последнее время предлагали. И вот пожалуйста! Америка стала вас по­дозревать, ведь это так не по-американски — не делать деньги всякий раз, когда выпадает возможность. Вот она и напустила на вас фэбээровскую ищейку, и теперь, видит Бог, вам придется заняться расследованием уже ради собственной шкуры! Вам не нужно...

— Заткнись, Арчи! — Вулф открыл глаза. — Ты вообще жалкий врун. С каких это пор в твоих жилах потекла индейская кровь?

На счастье Вулфа, прежде чем я подобрал реплику, которая сразила бы его наповал, явился Фриц и сообщил, что ланч готов. Я уже знал, что Фриц приготовил фаршированные утиные грудки, а потому решил пока пощадить распоясавшегося бездельника, и стрелой помчался на кухню.

Глава 2

Во время трапез Вулф, как правило, не только помалкивает о делах, но и вообще выкидывает из головы все, что хоть мало-мальски относится к работе. Однако в этот день, похоже, интерес к еде уступил у него место каким-то мыслям. Я, правда, хоть убейте, не понимал, о каких делах он мог ломать го­лову, если и дела-то никакого у нас тогда не было и в помине. Вулф лихо расправился с остатками трех уток — вчера с нами ужинал его друг Марко Вукчич, — с привычной ловкостью разрывая кости и вгрызаясь в сочную мякоть отполированными белоснежными зубами, однако выглядел он довольно рассеянным. В связи с этим ланч несколько затянулся. Было уже почти два часа, когда мы покончили с кофе и вперевалку вернулись в кабинет. Вперевалку, разумеется, шел Вулф, тогда как я вышагивал очень даже бодро.

В кабинете, вместо того чтобы заняться каталогами орхидей или какими-либо иными забавами, Вулф откинулся в крес­ле и, сплетя пальцы поверх необъятного вместилища уток, за­крыл глаза. В беспамятство, правда, не впал. За тот час, что он так просидел, я несколько раз видел, как он втягивает и выпячивает губы, из чего заключил, что его мозг напряженно трудится.

Неожиданно Вулф разлепил губы и заговорил:

— Арчи, почему ты сказал, что эта девушка хотела позаимствовать книгу?

Выходит, мысли его были прикованы к черногорским барышням.

— Да это я так просто, — небрежно махнул я рукой, — поддразнить вас решил. Пустое.

— Нет. По твоим словам, она спрашивала, не читаю ли я эту книгу.

— Да, сэр.

— И не штудирую ли ее.

— Почти. Да, сэр.

— И не читаешь ли ее ты.

— Да, сэр.

Он чуть приоткрыл глаза:

— Ты догадался, что таким образом она старалась выяснить, не взбредет ли в голову кому-нибудь из нас заглянуть в ближайшее время в ту книгу?

— Нет, сэр. Мне было не до того. Я сидел за столом, а она стояла рядом, такая изящная и соблазнительная, что я с головой погрузился в созерцание ее форм.

— Это рефлекс, за который отвечает не головной мозг, а спинной. Значит, ее заинтересовала «Объединенная Юго­славия» Хендерсона?

— Да, сэр.

— А где была эта книга, когда ты вернулся в кабинет?

— На полке, на своем обычном месте. Мисс Ловчен сама ее туда поставила. Для черногор...

— Пожалуйста, достань ее.

Я пересек комнату и, сняв с полки книгу, протянул ее Вулфу. Тот заботливо протер переплет ладонью — он всегда так поступает, обращаясь с книгами, — затем повернул томик лицевой стороной к себе, крепко сжал и, подержав так некоторое время, резко отпустил. Открыв после этого книгу примерно в середине, он извлек из нее сложенный листок бумаги, засунутый между страницами, развернул и принялся читать. Я сел и крепко закусил губу, от души желая, чтобы это помогло мне удержать слова, которые так и рвались наружу. Признаться, задача оказалась не из легких.

— Так оно и есть, — самодовольно произнес Вулф. — Прочитать тебе, что здесь написано?

— Сделайте одолжение, сэр.

Вулф кивнул и начал нести такую тарабарщину, что у меня волосы встали дыбом. Зная, что он только того и ждет, чтобы я прервал его, прося о пощаде, я набрался терпения и снова прикусил губу. Когда он наконец остановился, я хмыкнул:

— Все это прекрасно, но признаться мне в любви она вполне могла и лично, вместо того чтобы изливать душу на бумаге, да еще и прятать между страницами книги. Особенно меня пленили последние слова о том, какой я умный и привлекательный...

— И уж тем более ей не стоило писать такое по-сербско-хорватски. Арчи, тебе знаком этот язык?

— Нет.

— Тогда, пожалуй, я переведу тебе, что здесь написано. Документ датирован двадцатым августа тысяча девятьсот три­дцать восьмого года, а написан в Загребе, на гербовой бумаге князя Доневича. В нем говорится примерно следующее: «Предъ­явитель сего, моя жена, княгиня Владанка Доневич, сим уполномочена безоговорочно действовать и высказываться от моего имени, удостоверять своей подписью, которая следует ниже моей собственной, мои имя, честь и достоинство во всех финансовых и политических делах, имеющих отношение ко мне и ко всей династии Доневичей, и прежде всего — в поставках боснийского леса и размещения некоторых кредитов через нью-йоркскую банковскую компанию „Барретт и Дерюсси“. Я сам и от имени всех заинтересованных лиц ручаюсь за ее преданность делу и добропорядочность». — Вулф сложил документ и накрыл его ладонью. — Подписано Стефаном Доневичем и Владанкой Доневич. Подписи нотариально заверены.

Не спуская с него глаз, я сказал:

— Очень интересно. Он даже не пожалел двадцати центов на нотариуса. Меня вот что волнует. Откуда вы знали, что в книге спрятан этот документ?

— Я ровным счетом ничего не знал. Но то, что она у тебя выспрашивала...

— А-а, конечно. Ее расспросы разожгли ваше любопытство. Не заливайте! Что же, по-вашему, эта девица — балканская княгиня?

— Не знаю. Стефан женился всего три года назад. Кстати, о его свадьбе я узнал из этой самой книги. И хватит допекать меня, Арчи! Я уже сыт по горло твоим зубоскальством. Мне и так не нравится вся эта история.

— Что же именно вам не нравится?

— Ничего. Терпеть не могу международные интриги! Ничего грязнее в мире нет. Я весьма поверхностно представляю себе ту кутерьму, которая сейчас творится на Балканах, но даже поверхностному наблюдателю видно, как разъедают страну личинки коррупции. Регент, правящий в Югославии, лицемерно ищет дружеского расположения отдельных народов. Сам он из династии Карагеоргиевичей. Князя Стефана, ставшего после смерти старого Петера главой рода Доневичей, тоже используют определенные иностранные круги, а он сам прибегает к их помощи для достижения своих честолюбивых замыслов. И вот полюбуйся! — Вулф хлопнул по бумаге ладонью. — Что они протащили в Америку! Если только эта бумажка поможет с ними разделаться, я так и поступлю!

Вулф запыхтел и в сердцах сплюнул. За все годы, что я прожил с ним под одной крышей, мне лишь раз довелось видеть подобную выходку с его стороны.

— Тьфу, пропасть! Поставки боснийского леса от Доневича! С той самой минуты, как я увидел эту девицу и услышал ее голос, я сразу понял, что рядом поселился дьявол. Чтоб им всем провалиться и гореть в геенне огненной! Пересечь океан, ступить на американский берег, заявиться сюда, в мой кабинет, да еще опоганить мою книгу этой мерзостью!..

— Успокойтесь! — Я попытался урезонить не на шутку раз­бушевавшегося Вулфа. — Вдохните глубоко три раза. В конце концов, откуда вы знаете, что именно она сунула сюда эту бумажку? С тех пор как вы в последний раз брали эту книгу с полки, здесь перебывало столько народа, что кто-то запросто мог...

— Кто? Когда?

— Господи, да откуда я знаю! Ну вот, например, Вукчич, он ведь тоже черногорец...

— Пф! Вздор!

— Ну хорошо, — махнул я рукой, — пусть это происки нашей черногорки, пусть даже она и есть та самая зловредная и ужасная балканская княгиня — дальше-то что? По-вашему, она связалась здесь со всяким сбродом и теперь к нам заявится мистер Шталь с ордером на обыск, найдет эту бумажку, закует вас в кандалы и заточит в темницу? Или она провокатор? Подсадная утка? А может, вы полагаете, что она стянула у настоящей княгини эту писульку и привезла ее сюда, чтобы выгодно загнать?..

— Арчи...

— Да, сэр.

— Напиши на конверте: «Мисс Карле Ловчен, школа Николы Милтана». Адрес уточни в телефонном справочнике. Запечатай в конверт эту бумагу и немедленно отправь по почте. Я не желаю, чтобы она оставалась здесь ни минуты. Мне это ни к чему. Я, конечно, пересылаю кое-какие деньги этим отчаянным сорвиголовам-черногорцам. Уж мне-то хорошо известно, каково храбриться на пустой желудок, но, в конце концов, это их головная боль, а не моя. Это первое... Что там, Фриц?

В кабинет вошел Фриц Бреннер, отмерил положенные три шага и доложил:

— Сэр, вас хочет видеть некая молодая особа, мисс Карла Ловчен.

Я поперхнулся. Вулф прищурился.

Фриц выжидательно застыл. Ему пришлось простоять так добрых две минуты. Вулф все это время сидел неподвижно, как скала, сложив бантиком губы, лоб его изрезали хмурые складки. Наконец он выдавил:

— Где она?

— В гостиной, сэр. Я ведь считаю...

— Закрой дверь и подойди сюда. — Фриц повиновался, а Вулф тем временем повернулся ко мне. — Напечатай на конверте адрес Сола Пензера и наклей марку.

Я достал пишущую машинку и выполнил указание. Наклеи­вая на уголок конверта марку, я бросил:

— Заказным или срочным?

— Ни тем ни другим. Еще одно достоинство Америки: поч­ту у нас доставляют быстро и не вскрывают. Дай-ка мне конверт. — Он сунул в него сложенный документ, лизнул окле­енный край и надавил на него. — Фриц, отправляйся к ближайшему почтовому ящику, что стоит на углу, и брось письмо. Сразу же, не мешкай!

— Молодая особа...

— Мы ею займемся.

Фриц удалился. Вулф дождался, пока не хлопнула парадная дверь, после чего обратился ко мне:

— Не забудь позвонить Солу и предупредить о письме. Пусть бережет его как зеницу ока. — Он подтолкнул ко мне «Объединенную Югославию». — Убери книгу, а потом приведи сюда эту девицу.

Я поставил книгу на место и отправился в гостиную звать посетительницу.

— Проходите, пожалуйста. Простите, что заставили вас ждать.

Пропуская ее вперед, я успел воздать должное ее фигуре, изящной поступи и горделивой посадке головы. Теперь я смот­рел на нее уже другими глазами, как на возможную княгиню. Впрочем, самым ярким впечатлением для меня так и осталось ее «пжалста». Однако по здравом размышлении, припомнив все виденные прежде фотографии всяких принцесс, как девушек, так и более зрелых представительниц августейших фамилий, я засомневался в княжеском происхождении посетительницы и готов был допустить, что документ она попросту стянула у его законной обладательницы.

Мисс Ловчен села в кресло, поблагодарила меня, и я вернул­ся за свой стол. Меня так и подмывало предупредить ее, чтобы она не вворачивала словечек вроде «Hvala Bogu», но потом я решил, что Вулф сейчас не в том настроении, чтобы обращать внимание на подобные пустяки. Он возвышался в кресле, поедая ее глазами.

— Мисс Ловчен, — сухо начал Вулф, — сегодня утром я передал вам через мистера Гудвина, что не смогу помочь вам, вер­нее — вашей подруге.

— Я поняла, — кивнула она. — Вы меня ужасно разочаровали, ведь мы из Югославии, а вы тоже там жили, насколько нам известно. В этой стране мы чужие, и на чью-либо помощь нам рассчитывать не приходится. — Она подняла ресницы и по­смотрела на Вулфа в упор темными глазами. — Я рас­ска­зала обо всем Нее, своей подруге, и она тоже страшно огорчилась, поскольку неприятности, о которых идет речь, в высшей степени серьезные. Мы обсудили все и решили, что только вы можете вызволить нас из беды.

— Нет! — отрезал Вулф. — Я не могу взяться за это дело. Но позвольте спросить...

— О, пжалста! — перебила она. — Вы должны сразу же взяться за дело. В пять часов они уже соберутся, чтобы решать, что делать, а тот человек ведь не просто круглый болван — такие, как он, вечно чинят всем неприятности. Послушайте, слу­чилось страшное недоразумение. Кроме как к вам, нам не к ко­му обратиться. В общем, мы все обсудили, и я поняла, что нам остается только назвать вам главную причину, по которой вы должны непременно нам помочь. Нея согласилась. Да и что ей оставалось? Дело в том, что моя подруга, Нея Тормич... Словом, она ваша дочь.

Вулф вытаращил глаза. Таким я его еще не видел. Поскольку зрелище было не из приятных, я поспешил перевести изум­ленный взгляд на девушку.

— Моя дочь?! — взорвался Вулф. — Что за околесицу вы несете!

— Я утверждаю, что Нея — ваша дочь.

— Моя дочь... — Вулф лишился дара речи. Наконец голос у него прорезался снова. — Вы же говорите, что ее фамилия Тормич.

— Да, в Америке ее зовут Нея Тормич. Так же, как меня — Карла Ловчен.

Вулф, выпрямившись, пожирал ее глазами. Девушка стойко выдержала его взгляд. Так они и пялились друг на дружку.

— Вздор! Не верю! — наконец выпалил Вулф. — Моя дочь бесследно исчезла. У меня нет дочери.

— Вы не видели ее с тех пор, как ей исполнилось три года. Верно?

— Да.

— А стоило бы. Ну да ладно, лучше поздно, чем никогда. Она очень хорошенькая. — Карла открыла сумочку и порылась в ней. — Я подозревала, что вы мне не поверите, поэтому прихватила с собой один документ. Мне его дала Нея. — Она протянула Вулфу какую-то бумажку. — Вы сами вписали сюда свое имя...

Она продолжала что-то говорить, пока Вулф хмуро изучал бумагу, держа ее под углом к окну, чтобы лучше падал свет. Медленно и внимательно он прочитал документ — и стиснул челюсти. Не спуская с него глаз, я слушал, что говорит мисс Ловчен. Непредсказуемы все-таки эти черногорки! Сперва пря­чут бумажки в книги, потом извлекают на свет божий свидетельства о рождении. Похоже, мы уже по уши увязли в их делах.

Вулф дочитал бумагу до конца, осторожно сложил ее и спря­тал в карман. Мисс Ловчен решительно протянула руку:

— Нет-нет, отдайте документ мне! Я должна вернуть его Нее. Или вы отнесете его сами?

Вулф посмотрел на нее и пробормотал:

— Пока это еще ничего не доказывает. Да, документ подлинный, и там стоит моя подпись. Он и впрямь принадлежал моей дочери. Или принадлежит ей, если она жива. Но кто может знать — вдруг документ украден?

— С какой стати? — Карла пожала плечами. — Ваши подозрения переходят все разумные границы. Документ украли, про­везли через океан сюда и — зачем? Чтобы здесь, в Америке, как-то надавить на вас? Помилуйте, вы, конечно, личность замечательная, но уж не настолько. Нет, документ вовсе не укра­ден. Меня послала к вам та самая девушка, о которой в нем идет речь. Она сама попросила, чтобы я предъявила его вам и рассказала, в чем дело. Поймите же, она попала в беду! — Кар­ла гневно сверкнула глазами. — Неужели у вас каменное серд­це? Или вы не понимаете, что впервые увидите свою взрос­лую дочь уже только в тюрьме?

— Не знаю. Думаю, сердце у меня не каменное. Но я и не простофиля. Когда много лет назад я вернулся в Югославию, чтобы найти ту девочку, я так и не сумел ее разыскать. Поэтому мне сейчас трудно судить. Не знаю.

— Но зато ваша Америка ее отлично узнает! Дочь Ниро Вулфа — в тюрьме за воровство! Но только она не воровка! Она ничего не украла! — Карла вскочила и, опершись о стол обеими руками, наклонилась к Вулфу. — Фу!

Она снова уселась в кресло и опять сверкнула глазами — на этот раз в мою сторону, видимо, чтобы я усвоил: никаких исключений нет и не будет. Я подмигнул ей, возможно нарушив тем самым этикет, ведь если гипотеза о ее княжеском про­исхождении верна, то я мог в самом лучшем случае рассчитывать на роль холопа.

Вулф глубоко вдохнул. Повисла тишина. Я слышал даже их дыхание. Наконец он пробормотал:

— Нелепость какая-то! Вздор! Чушь собачья! Может, вы и научились каким-то трюкам, только в жизни есть фокусы почище. Я многих засадил за решетку, хотя и немало кого уберег от тюрьмы. И вот извольте! Арчи, возьми блокнот. Мисс Ловчен, пожалуйста, расскажите мистеру Гудвину подробнее о той беде, в которую попала ваша подруга. — С этими словами Вулф откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Она принялась рассказывать, а я записывал. Дело было тем­ное, и мы могли здорово погореть на доверии к неведомо чьей дочери. Обе девушки преподавали в школе-студии танцев и фехтования Николы Милтана, расположенной на Восточной Сорок восьмой улице. Клиентура школы была сплошь привилегированная, и цены за уроки — соответственные. На работу девушек устроил Дональд Барретт, сын Джона П. Барретта из банковской компании «Барретт и Дерюсси». Уроки танцев проводились в отдельных комнатах. Фехтовальные залы находились этажом выше; их было три — один большой и два поменьше. При них размещались также две раздевалки — мужская и женская — с запирающимися шкафчиками, где кли­енты переодевались в защитные костюмы. В школе брал уроки фехтования некто Нэт Дрисколл — Карла произнесла его имя как «Наот» — богатый толстяк средних лет. Вчера днем он заявил Николе Милтану, что после урока фехтования, который ему давала Карла Ловчен, он увидел в мужской раздевалке около раскрытого шкафчика другую преподавательницу фехтования, Нею Тормич, которая якобы вешала на мес­то его, Дрисколла, пиджак. По его словам, Нея затем закрыла дверцу шкафчика и вышла из раздевалки через дверь, ведущую в коридор. Он поспешил проверить свои вещи и убедился, что золотой портсигар и бумажник находятся в целости и сохранности, в тех же карманах, где он их оставил. Однако, лишь одевшись, он вспомнил о бриллиантах, которые тоже лежали в кармане, в коробочке из-под пилюль. Коробочка исчезла вместе с камешками. Он тщательно обшарил все карманы, но тщетно. И потребовал, чтобы пропажу немедленно вернули.

Мисс Тормич, которую вызвал Никола Милтан, твердила, что знать ничего не знает ни о каких бриллиантах, и начисто отрицала, что вообще открывала шкафчик мистера Дрисколла или хоть пальцем прикасалась к его одежде. Она заявила, что обвинение возмутительно, неслыханно и насквозь лживо. Она вообще не заходила в раздевалку. Но и зайди она туда по какой-либо причине, то ни за что на свете не стала бы шарить в шкафчиках клиентов. А если бы и вздумала копаться в одеж­де, то уж только не в одежде мистера Дрисколла. У нее в голове не укладывается, с какой стати она могла интересоваться содержимым его карманов. Негодованию мисс Тормич, вполне справедливому, не было границ.

Нею обыскали. Это проделала Жанна Милтан, супруга Ни­колы Милтана. К этому времени Милтан допросил всех, кто находился на другом этаже, как служащих, так и клиентов. Пропажу разыскивали повсюду. Дрисколл утверждал, что Нея Тормич стояла боком к нему, когда он увидел ее возле своего шкафчика, и на ней был фехтовальный костюм. Обе девушки — и Нея, и Карла — категорически потребовали, чтобы их снова обыскали, прежде чем они отправятся домой. Милтан чуть не обезумел от угрозы такого удара по репутации сво­его заведения, а потому отчаянно сопротивлялся требованию Дрис­колла вызвать полицию и преуспел в этом. Сегодня утром он битых два часа чуть ли не на коленях умолял Нею сознаться в содеянном и рассказать, где находятся бриллиан­ты и что она с ними сделала, но ответом ему было лишь надменное и презрительное молчание, чего единственно и заслуживали его гнусные предположения. В отчаянной попытке выпутаться, не прибегая к помощи полиции и желая избежать огласки, Милтан назначил сегодня на пять часов в своем кабинете встречу всем, кто находился вчера в его школе. В присутствии Неи он сказал своей жене, что намерен обратиться за помощью к Ниро Вулфу. Нея, зная, что Ниро Вулф — ее отец, тут же решила, что прославленный сыщик должен выступить в ее интересах, но по вполне понятным причинам вовсе не собиралась раскрывать отцу свое происхождение, поэтому наказала Карле, которая сразу же отправилась к Вулфу, ничего пока не разглашать.

Вот и все, что мне удалось узнать. Мисс Ловчен, взглянув на свои часики и отметив, что уже без пяти четыре, потребовала, чтобы Вулф как можно скорее отправился вместе с ней.

Не шевельнув даже пальцем, Вулф, по-прежнему сидевший с закрытыми глазами, пробурчал:

— Почему же мистер Дрисколл не поймал мисс Тормич с поличным, когда увидел свой пиджак у нее в руках?

— Он был абсолютно голый. Он шел из душа.

— Неужели он настолько толст и безобразен, что предпочитает лишиться бриллиантов, лишь бы не попасться кому-то на глаза нагишом?

— По его словам, он очень скромный. Он сказал, что буквально онемел от удивления, а Нея действовала быстро и поч­ти сразу вышла из раздевалки. К тому же бумажник и порт­сигар оказались на месте, а о бриллиантах он поначалу забыл и вспомнил, уже только одевшись. А вообще-то, он, разумеется, с вами по габаритам не сравнится.

— Да уж, это как пить дать. У шкафчиков ключи есть?

— Да, но обращаются с ними донельзя халатно. Ключи веч­но валяются где попало. Тут сам черт ногу сломит.

— Вы утверждаете, что мисс Тормич не брала бриллиантов?

— Конечно нет! Она никогда не взяла бы их.

— Может, она взяла что-нибудь другое из карманов мистера Дрисколла? Что-нибудь, о чем он и думать забыл. Письма, документы, да хотя бы просто леденцы?

— Нет. Она ничего не брала.

— Но в раздевалку она заходила?

— Зачем ей было туда заходить?

— Я не знаю. Так входила или нет?

— Нет.

— Просто фантастика! — Казалось, Вулф вот-вот откроет глаза. — Вам давно известно, что мисс Тормич — моя дочь?

— Я всегда это знала. Мы с ней... подруги, и очень близкие. Я знала о вас... о вашем... Словом, я была о вас наслышана.

— Скорее, вы были наслышаны о моих политических пристрастиях. — Неожиданно тон Вулфа посуровел. — Ха! Романтические девушки, которых так и распирает от стремления к подвигам в духе прошлых веков! Ну-ну! Что же, значит, предателям еще перепадают крошки со стола Доневичей?

— Мы... — Ее подбородок дернулся, а в глазах полыхнуло пламя. — На их стороне честь и право! И они добьются признания!

— Скорее, в один прекрасный день они добьются некролога. Глупцы, слепые эгоисты! Вы тоже из рода Доневичей?

— Нет.

Ее грудь бурно вздымалась, по-моему из-за праведного гнева.

— Тогда как вас зовут?

— Карла Ловчен.

— А на родине?

— Сейчас я не на родине. — Она нетерпеливо отмахнулась. — Что все это значит? С какой стати вы меня пытаете? Я же говорю о Нее, вы что, не понимаете? О вашей дочери! Неужели вам до такой степени все безразлично, что вы готовы сидеть сложа руки и насмехаться? Я же говорю вам, надо срочно что-то предпринять, иначе ею займется полиция!

Вулф выпрямился. Я уже начал удивлялся, что он не встал раньше. Часы на стене показывали две минуты пятого, а ничто на свете — ни пожар, ни наводнение, ни убийство — не могло поколебать привычный распорядок Вулфа: с четырех до шес­ти часов вечера он всегда священнодействовал в оранжерее. Я был потрясен: даже посмотрев на часы, мой шеф продолжал сидеть в кресле.

— Арчи, — неожиданно произнес Вулф, — пожалуйста, проводи мисс Ловчен в гостиную и возвращайся за указа­ниями.

— Но ведь... — бессвязно залепетала Карла, — это совсем не...

— Прошу вас! — резко перебил Вулф. — Раз уж я берусь за дело, предоставьте его мне. Не теряйте времени и идите с мистером Гудвином.

Я вышел, а она послушно последовала за мной. Я усадил ее в гостиной и, выходя оттуда, плотно затворил за собой дверь. Закрыл я и вторую дверь, вернувшись в кабинет.

— Я опаздываю, — сказал Вулф. — Сейчас уже ничего не успеть. О мистере Дрисколле и всех прочих я судить не могу, пока ты сам не побываешь на месте и не расскажешь мне, как обстоит дело. А мне, прежде чем пойти наверх, придется позвонить в Лондон мистеру Хичкоку. Дай-ка мне книжечку с его личным телефоном. — (Я достал из сейфа записную книжку и протянул ее Вулфу.) — Спасибо. Отправляйся с мисс Лов­чен на назначенную встречу. Поговори с мисс Тормич. Из документа следует, что она имеет право носить мою фамилию. А раз так, то я категорически отвергаю даже саму возможность, что она украла бриллианты из пиджака того человека. Исходи из этой предпосылки.

— Мисс Ловчен говорит, что документ нужно вернуть.

— Пока он останется у меня. Пусть на сей счет иллюзий не питает. Ничего не упускай и никем не пренебрегай. Сам Никола Милтан тоже родом из Югославии. Точнее, из южной части Сербии, бывшей Македонии. Присмотрись к мисс Тормич и побеседуй с ней. Первое, что тебя должно интересовать, — это история с бриллиантами. Второе — та бумага, которую мисс Ловчен спрятала в мою книгу. Если ты не сумеешь разобраться с бриллиантами и мистер Дрисколл будет настаивать на том, чтобы привлечь к делу полицию, тогда привези его сюда, ко мне.

— Не сомневайтесь! В каком виде прикажете его доставить? Целиком или по кусочкам?

— Как хочешь, но привези. Ты неплохо поднаторел в таких играх.

— Премного благодарен. Но на самом деле, по-моему, вам лучше дать мне расчет. Со следующей минуты я увольняюсь.

— Откуда увольняешься?

— Отсюда. От вас.

— Вздор!