Валютный извозчик E-Book

Олег Агранянц

ВАЛЮТНЫЙ ИЗВОЗЧИК

Первая книга трилогии «В поисках Мефистофеля»

Роман «Валютный извозчик» открывает трилогию автора под названием «Мефистофель возвращается».

События происходят во времена горбачевской перестройки. Евгений Лонов — именно так зовут настоящего героя тех времен. И именно он является настоящим разведчиком — умным, обаятельным и осторожным. Кому как не ему будет поручено важнейшее задание переправить большую сумму денег в Женеву? Ну, и попутно он должен отвезти какую-то статуэтку…

Остросюжетные романы Олега Агранянца не оставят равнодушными самых притязательных любителей криминального чтива.

Глава первая

У КАЖДОЙ ДОРОГИ ЕСТЬ НАЧАЛО

Началась эта история в смутное горбачевское время с просьбы перевезти небольшую коробку…

В темной, пропахшей старыми бумагами комнате меня ждала обложенная ведомостями дама.

— Моя фамилия Лонов.

— Вы в Конго и Швейцарию?

— Да, сначала в Конго, потом в Швейцарию.

Ей заблаговременно позвонили и у нее на столе уже лежал документ, удостоверяющий, что «советник Министерства иностранных дел Лонов Евгений Николаевич командируется Министерством в Конго и Швейцарию сроком на десять дней».

— Теперь вам надо подписать удостоверение у главного бухгалтера. Вы знаете, где его кабинет?

Да, я знаю.

Процедура получения командировочных документов не менялась, наверное, со времен царского МИДа; я передвигался по кабинетам почти автоматически. Сначала — узкий и тесный, как купе железнодорожного вагона, кабинет главного бухгалтера, высокого худого блондина. Тот, поздоровавшись кивком, не выразил удивления по поводу столь странной географии командировки. Видавший и не такое, он догадывался, какой я советник МИДа.

— Счастливого пути.

Около холеного милиционера я позвонил по внутреннему и через две минуты услышал сверху уверенный женский голос: «Товарищ Лонов, пройдите в кассу Аэрофлота». Минуя очередь по меньшей мере из двадцати человек, я прошествовал в кассу, и через десять минут у меня в руках был билет Москва — Браззавиль — Женева — Москва. Я уже собирался выходить из закутка, где размещалась касса, как в дверь просунулась дама из общей комнаты:

— Вас разыскивает какой-то Колосов. Просит, чтобы вы подождали его у входа в здание.

Экстренная встреча с непосредственным начальником за день до отлета ничего хорошего не предвещала.

Через пару минут я уже прогуливался мимо здания Генштаба. Оттуда выскакивало такое количество не обращающих ни на кого внимания генералов и с таким количеством звездочек на погонах, что проходивший мимо явно иногородний солдат, за всю свою воинскую жизнь выше полковника никого не видавший, долго и ошалело маршировал с открытым ртом и прилипшей к виску рукой.

Черная «Волга» с мигалкой и дополнительными фарами остановилась около дома с мемориальной доской, сообщавшей, что когда-то здесь собирались декабристы. Ни меня, ни сидевшего на заднем сиденье Пискунова, помощника моего непосредственного начальника, декабристы не интересовали.

— Ты — как колобок, Колосов тебя по всей Москве ищет.

— Что случилось? Рязанская губерния отделяется от России?

— Шутить будешь у него в кабинете. Из ЦК звонят. Ты, конечно, к ним не удосужился…

— Да вроде бы…

Обязательное в былые годы правило перед загранкомандировкой беседовать в Международном отделе ЦК к общей радости с приходом Горбачева было отменено.

— Надо зайти. Кузякин тебя ждет. У них там для тебя поручение.

— Какое?

— Не знаю. Но сразу после него — к начальству.

Хоть и времена теперь другие, но в ЦК партии без партбилета не пустят. Придется ехать домой, а если ночью улетаешь на край света, то час в пробках воспринимаешь как личное оскорбление.

Войдя в вестибюль Международного отдела, я протянул партбилет упитанному охраннику с капитанскими погонами. Тот партбилет взял, посмотрел, уплачены ли взносы, потом передал другому охраннику, такому же упитанному, но с погонами майорскими. У обоих были открытые и волевые лица людей, готовых прямо сейчас здесь же отдать жизнь за родину.

— Вы к товарищу Кузякину? — спросил первый охранник.

— К нему.

Второй охранник тщательно сличил фотографию на партбилете с моей физиономией, вернул документ первому, тот тоже тщательно сличил фотографию с физиономией — у нас в отделе эта процедура называлась «проверка морды лица на идентичность с фотографией» — потом вложил в партбилет розовый разовый пропуск и протянул мне:

— Проходите, Евгений Николаевич.

За те полгода, что я не был в Международном отделе, внешне там ничего не изменилось: те же старинные лифты с массивными деревянными дверями, которые по старинке надо открывать самому, и металлическими решетками, отполированными до корабельного блеска, те же блекло-кирпичные с цветочками ковровые дорожки в бесконечных петлявых коридорах, те же молодые люди с прическами, будто слепленными у провинциального скульптора, те же неопределенного возраста, на одно лицо секретарши.

Дверь кабинета Кузякина оказалась открытой настежь: внутри двое рабочих в синих комбинезонах красили потолок. Пришлось идти в секретариат.

— У Кузякина ремонт, — виновато развела руками дама в очках, одетая не то под Крупскую, не то под Фанни Каплан. — Он временно в кабинете заведующего. Найдете?

Найду.

Кузякина знал я целую вечность. Познакомились давно, в Алжире, когда только начинали: я — в посольстве по своему ведомству, Кузякин — в Союзе обществ дружбы. И всегда отношения были, как принято говорить, на уровне «надо бы выпить». Что и делали.

Увидав меня, Кузякин радостно вскочил из-за стола.

В последний год он отпустил густую дремучую бороду под Мамина-Сибиряка — дерзость, некогда немыслимая для функционера ЦК — и теперь на фоне коллег выглядел как бы в форме другого полка. Впрочем и раньше он любил побравировать чем-нибудь, не вписывающимся в порядки Международного отдела, хотя всегда оставался самым типичным аппаратчиком, но из категории веселых, «своих в доску»: неизменно в отличном настроении, готовый сообщить самую последнюю новость, не делающий пакостей, если начальство не очень заставляет, обязательно помогающий, если это для него не слишком обременительно, и при всех обстоятельствах советующий: «Главное, старик, не бери в голову».

Сегодня Кузякин был настроен на философский лад:

— Не могу понять, почему ты пошел в пинкертоны!

— Когда в большом кабинете настойчиво говорят хорошие слова, отказаться можно только с переходом в эндшпиль при потере качества. А вообще-то, раз уж приходится жить в аду, то лучше быть чертом с хвостом, чем грешником на сковороде.

— Это ты прав. В историческом смысле. Только теперь за наши с тобой ведомства не очень-то держатся.

— Не очень. Но уходят пока единицы.

Кузякин не стал возражать:

— Верно. Хотя… Читал, у кошек есть особое чутье? Чувствуют приближение землетрясения и прячутся.

— Чепуха! — У меня в отделе про бегущих от землетрясения кошек устали говорить еще в прошлом году. — Просто их кто-то вовремя информирует, этих кошек.

— Верно, — снова согласился Кузякин. — Дело не в чутье. Чутье хорошо, когда нужно сориентироваться в текучке. Ты играл в школе в морской бой? Так вот. Сейчас задача — так спрятать линкоры в пять клеточек, чтобы никто их не накрыл. Понял? А есть линкоры, которые норовят уплыть, пользуются мутной водичкой. Их надо, старик, направить по хорошему адресу.

— У нас свои линкоры, у вас свои.

— Это верно.

— Я как-то далек от этих линкоров. Большие деньги не мой профиль.

— Не скажи. Сегодня так, завтра по-иному. Времена, сам знаешь, какие!

Утверждая, что большие деньги — не мой профиль, я лукавил. С крупными суммами мне приходилось иметь дело часто. И Кузякин это прекрасно знал.

— У меня к тебе просьба. Не задание, а просьба. По старой дружбе. Хотя, конечно, согласованная… В Браззавиле надо взять одну штучку и отвезти в Женеву. Понимаешь, когда я услышал, что ты летишь по этому маршруту, сразу к начальству. Такое совпадение… Ты полетишь с дипкурьерским листом?

— Да.

— Вот видишь. Отвезешь одну мелочь. Коробочку. Тебе ее передаст в нашем посольстве в Браззе секретарь парткома. А в Женеве надо найти банк «Люмме и Корпкс». Знаешь такой?

Такого банка я не знал.

— Найдешь. Понимаешь, посылать еще кого-то, когда ты летишь по такому маршруту с диппаспортом и дипкурьерским листом! У тебя в банковских кругах есть люди? Только не темни. Сейчас уже никто не темнит.

Я предпочел уклончивый ответ:

— Нет. Но могут быть.

— Вот это уже разговор. Надо положить коробочку на номерной счет… Да не волнуйся, с твоим начальством согласовано.

— Что за банк?

— Обыкновенный. Запомни адресок: 64, улица дю Рон. Если спросят документ, предъявишь диппаспорт. Но документ не спросят. Откроешь счет, номерной. Попросишь бокс, положишь коробку в бокс — и всё. Считай, задание партии выполнено. Была бы страна родная и нету других забот.

— Кто мне в Браззе даст эту коробку?

— Пичугин. Андрей Иванович Пичугин. Секретарь парткома. Знаешь такого?

— Нет.

— Хороший парень. Твердый. Илья Муромец.

Спрашивать, что в коробке, было бесполезно, все равно не скажет или соврет. Но все-таки?

— Это задание что-то вроде отвода линкоров?

— Знаешь, чем партия отличается от твоей конторы? У вас дали задание, ты выполнил и никогда не узнаешь, что это было. А у нас: дали задание, выполнил, и потом полная о нем информация.

Он посмотрел на часы:

— Ах, жалко, поздно узнал, что ты туда летишь. Вернешься, позвони. Поговорим по кадровому вопросу. А про кошек ты верно…

Через полчаса я входил в кабинет своего непосредственного.

— Ну что, убедил тебя Кузякин перевезти его коробку? Я вообще был против, но раз ты согласился…

Я хорошо знал этот прием Колосова — в отделе его называли «облечь приказ начальства в личное желание подчиненного» — знал и каждый раз попадался.

Где-то совсем рядом с окном протарахтел вертолет.

— Черт знает что! — взорвался Колосов. — Разлетались! И низко.

— Если низко, то к плохой погоде, — спокойно прокомментировал я.

Колосову сегодня было не до шуток:

— А сейчас хорошей не жди. Ты знаешь что… коробку эту надо перевезти. В конце концов, тебе ее не на себе таскать. Да и она легкая.

Я уже смирился с необходимостью перевезти коробку. Но побрюзжать стоило:

— А меня и так уже в отделе зовут «валютным извозчиком». Скоро подарки к Новому году развозить начну.

— Не ворчи.

— Что там в этой коробке? Секрет?

— А ты как думал?!

— И все-таки?

— Сам сообрази. Что везут из Конго в Женеву?

Загадка для непосвященных.

— Алмазы. Нешлифованные. Из Катанги.

— Видишь, догадался.

— А ты точно знаешь, что алмазы? Может, там какие-нибудь урановые штучки? С них станется.

— А тебе-то что?! От жены сбежал, живешь один, тебе надо плоть усмирять… Да нет, откуда у них уранье! Алмазы. Вот только… Какой банк он тебе назвал?

— «Люмме и Корпкс».

— Знаешь такой?

— Знаю, где находится, и больше ничего.

— Дело в том, что этот банк, если мне память не изменяет, у нас засветился. И прочно.

— Давно? На чем?

— Давно. Но когда и на чем, точно не помню. Тебе надо перед отъездом повидать Вербина. Он когда-то занимался этим банком.

Тратить драгоценные минуты последнего дня на пустопорожние беседы я не собирался. Надо было отбиваться:

— Времени у меня в обрез. Да и Вербин, почитай, уже три года как на пенсии.

— Кое-что он должен помнить. Дополнительная информация тебе не повредит.

— Знания умножают скорбь.

— Подследственных, — продолжил Колосов. — Знания умножают скорбь подследственных. А для нас с тобой любые знания — вещь полезная. Хочешь коньяку?

— Я за рулем.

— Машину в Шереметьево заказал?

— Заказал.

— А Вербина ты все-таки навести.

— Да как я его найду?!

— На то оно и начальство, чтобы печься о подчиненных. Я о тебе позаботился. Вербин тебя ждет в Сандунах. Сегодня, после шести. — И, не дав опомниться, продолжил: — Ты поговори с ним. Может, он что вспомнит. Заодно попаришься. — Он расплылся в улыбке. — Везет же!

— Будут дополнительные инструкции?

— Пока нет. Будь внимательнее. Работай спокойно, не надрываясь и не высовываясь.

— Ну, эта техника у меня хорошо отработана.

Колосов скривился в улыбке:

— Не только у тебя.

Теперь раздражало все: и светофоры, и нерасторопные водители, и медленно переходившие дорогу пешеходы, особенно с собаками. Хорошо, хоть динозавры вымерли.

Я повернул с Неглинки в переулок и на горке втиснулся между двумя «Жигулями». Посмотрел на часы: половина восьмого. А самолет в час ночи. Далась мне эта баня!

Спустившись в узкий дворик и пройдя через арочные ворота, я оказался перед высокими дверями с лепными амурами и табличкой «Высший дамский разряд». Открыл дверь и, к вящему изумлению двух раскрасневшихся молодок, проник в вестибюль дамского разряда. Шел я так уверенно и по-хозяйски, что обе девицы оглянулись, а одна оценивающе протянула: «Не слабо!»

Повернув в маленький коридорчик, я остановился перед известной только посвященным узкой, как будто служебной дверкой, толкнул ее и попал в другой мир — мир персональных кабинетов.

В светлом предбаннике, отделанном под карельскую березу, никого не было. На креслах вдоль стены валялось нижнее белье, на плечиках в углу висели цивильные костюмы и генеральский китель. Длинный, в размер пингпонговского, стол ломился от снеди: разломанная на части вяленая рыбина, бутылки коньяка и «Смирновской», три упаковки пива — одна наполовину пустая, разбросанные на газете пирожки, малосольные огурцы на пергаментной бумаге. Я открыл банку пива, с удовольствием выпил, закусил пирожком, потом разделся и на цыпочках пошаркал в душевую.

Но ни там, ни возле овального бассейна никого не было. Я, фыркая, залез под душ, потом заскользил в парную. Весь народ восседал на полках, семь человек. Среди них Вербин.

— На западном фронте по-прежнему без перемен? — приветствовал меня генерал, плотный шестидесятилетний крепыш без единого седого волоска. — Все сдаем. Скоро уже и сдавать нечего будет. Министру нашему не говорят, что он министр обороны, боятся, по старости лет от страха конфуз с ним получится.

Общество захохотало, а потом потянулось к выходу. Я положил руку на плечо Вербина:

— Задержись, Пал Саныч.

Вербин спустился с верхней полки и начал медленно снимать прилепившиеся к волосатой руке березовые листья.

— Хочу с тобой посоветоваться.

— Знаю. Мне Колосов звонил. Что тебя интересует?

— Мы тут решили один банк подключить к нашим операциям. Ты, говорят, имел с ним дело. Не просветишь? «Люмме и Корпкс».

Вербин помолчал, потом проворчал: «Надо подумать», взял с верхней полки веник и, не спеша, направился к выходу:

— Дай сначала в бассейн мокнусь, мозги совсем расплавились.

Старика я знал. Спросишь: «Сколько будет дважды два?», ответит: «Надо подумать». Старая школа!

— Тороплюсь, Пал Саныч. Завтра лететь.

— Ладно. Полезли вверх. — Вербин взгромоздился на среднюю полку. — Здесь не подслушаешь. Такая влажность и жарища, ни один микрофон не выдержит… Колосов просил, чтобы я тебя проинформировал в отношении этого банка. Так вот. Дел мы с ним не имели. Хотели было. Но нам отсоветовали.

— Кто?

— Младший Кастро.

Ничего себе!

— Ты не торопись. — Вербин замолчал и начал ожесточенно хлестать себя веником по спине. — Для твоего сведения, Евгений. Только для твоего. Хотя… — он махнул рукой. — Скоро уж и не поймешь, что можно, что нельзя. — Пал Саныч снова помолчал. — Кастро сказал, что из банка идет утечка.

— Как использовали банк?

— Хотели использовать. Для отмывания наркоты.

— Ну и когда Кастро сказал вам про утечку, вы замахали руками: «Спасибо, дорогой!» и ничего не стали проверять. Так?

— Да не так. Конечно, стали проверять. Сам банк напрямую нас не интересовал. Нас интересовали два книжных магазина, которые принадлежали банку. Один в Базеле, другой в Лугано. Мы знали, что через эти магазины проходят потоки. Небольшие, но кое-что.

— Места выбраны удобно, — согласился я. — Базель — в Германию и Францию. Лугано — в Италию и Австрию. И книжный магазин, это тоже удобно.

— Верно. Они вкладывали пакеты в обложки, сувениры. Я тебе сказал, речь не шла о больших партиях. Так, мелочевка. Но стабильно.

— И что сказал Кастро?

— Ничего особенного. Якобы у них есть данные, что менеджер магазина в Лугано работает на американцев.

— Кубинцы везде видят американцев. Вы проверяли?

— Зачем, Женя? Зачем нам все это? Проверять не стали. Просто решили не иметь с ним дело.

Вербин энергично замахал веником, и горячий воздух ударил мне в лицо.

— Горячо.

— Горячо, — согласился Вербин.

— Послушай, Пал Саныч, а кто-нибудь все-таки имел дело с этим банком?

— Что ты имеешь в виду?

— Военные, Внешторг, ЦК.

— Внешторг — нет. Военные тоже нет. Мы тогда их спрашивали, они сказали, что нет. А ЦК… Поинтересуйся у Кузякина.

— Не скажет.

— Ни за что, — кивнул Вербин.

— А ты скажешь?

— А я скажу. Этот менеджер — бывший итальянский коммунист. С ним работали люди Пономарева.

— И вы их, конечно, предупредили? — спросил я, хотя ответ знал.

Вербин энергично замотал головой:

— Нет. Мы в их дела не вмешивались. И Кастро их, скорее всего, тоже не предупредил. Он эту публику из Международного отдела терпеть не может.

— Когда Колосов попросил тебя дать мне информацию, ты, конечно, не позвонил своим ребятам и не поинтересовался насчет фамилии этого менеджера из Лугано.

— А мне и звонить не надо. Я и так помню. Фамилия у него запоминающаяся: Моска. У тебя итальянский первый, и ты понимаешь, Моска — это не Москва, а по-итальянски муха. Так вот фамилия его Моска, Руджеро Моска.

Парилка превратилась в настоящее пекло, и теперь не только взмах веником, но и каждый жест Вербина обдавал жаром.

— Есть еще вопросы?

В конце концов, с этим Моска иметь дела я не собирался. А в то, что мне всучат для перевоза наркоту, не очень верил: это можно сделать проще и не из Конго. Да и мне все равно что перевозить: у меня не только диппаспорт, но и курьерский лист.

— Вопросов больше нет.

Вернулись в предбанник. Я начал одеваться.

Я был уже у двери, когда Вербин снова подошел ко мне. Подошел, торопясь, волоча ногу, кутаясь в простыню:

— И еще. Раньше были одни дела, теперь другие. Не только банки, люди меняются. — Он мялся. — Не совался бы ты туда. Конечно, ребята из Международного отдела теперь не те… Но все равно лучше от них подальше, уж больно они…

Он не мог найти слова. Я подсказал:

— Шустрые.

— Скорее, скользкие.

— Спасибо за напутствие.

— А это не напутствие. Это предостережение.

Я и сам себя звал «валютным извозчиком». Хотя, точнее, меня следовало бы звать «валютным перевозчиком». Вот и сейчас я должен перевезти большую сумму из Браззавиля в Женеву.

Несколько лет назад французы начали разработку уранового рудника в Габоне на границе с Конго. Тогда у них возникли проблемы с обеспечением техники безопасности. Опыт работы на подобного рода рудниках был у чехов, в начале пятидесятых годов активно разрабатывались их урановые рудники в Татрах. Тогда все находилось под контролем наших, и все документы и оборудование оказались потом в СССР. Продать французам нужную им документацию официально не представлялось возможным и не только потому, что она принадлежала чехам, но и с политической точки зрения: не вооружать же потенциального противника! Однако искушение было велико.

Тогда в Габоне объявился человек, который заявил французам, что действует по поручению своих друзей, которые, якобы тайком от советского правительства, готовы продать не только разработки и чертежи, но и оборудование. Неизвестно, поверили ему французы или нет, но согласились. И началась операция, которой было присвоено название «Габонский рудник». Как и было договорено, большую часть оплаты за «Габонский рудник» французы производили наличными. Теперь эта операция закончилась, и в советском посольстве скопилась огромная сумма денег. Я должен буду доставить эти деньги в Женеву и положить на номерной счет в банке, с которым имею дело уже лет пять. Потом я должен буду проконтролировать получение этих денег моим агентом в Онфлёре. Этот агент должен будет положить деньги на счет компании, владельцем которой он является, и через шесть — семь месяцев переправить в банк West Atlantic Bank в Лондоне. Дальнейшее передвижение денег — не моя забота. Иногда, в особых случаях, которых при Горбачеве стало много, деньги, попавшие на счета моих агентов, в Лондон не переводились, а тратились по приказу из Москвы, как правило, на покупку лекарств или медицинского оборудования для Четвертого главного управления Минздрава. Конечно, теперь, в эпоху электронных переводов, можно придумать что-нибудь посовременнее, но этой системой пользовались уже лет двадцать, сбоев она не давала, и отказываться от нее не собирались.

В самолете рядом со мной оказалась женщина лет сорока в строгом темно-сером костюме. Уверенные жесты человека, привыкшего летать первым классом, выдавали в ней жену советника посольства или выше. Выпив лимонаду, она сразу перешла к вопросам:

— Вы в Браззу?

Да, в Браззу.

— В торгпредство? В посольство?

В посольство.

— И я в посольство. Я посольская.

И доложила, что она жена советника, летала в Москву на две недели на свадьбу дочери.

— Вы бывали ранее в Браззе?

Да, бывал. Но давно, последний раз три года назад.

Я тогда впервые оказался в Африке. Первую ночь после прилета переночевал в гостинице, а на следующий день тогдашний резидент повез меня «на водопады»: посмотреть Африку. Я ожидал по дороге лицезреть обезьян, слонов, зебр. А лицезрел кур и коров, правда, коров не европейских, а каких-то особенных, с большими рогами. Зато на водопаде увидел настоящего туземца, в набедренной повязке и с копьем. Его за деньги фотографировали. Потом туземец заявил, что у него обеденный перерыв, оделся в европейский костюм, сел в «Мерседес» и уехал. «Отличный бизнес!» — сказал мне тогда оказавшийся рядом торгпред.

— У нас посол старый, а посланник новый, — продолжала моя спутница.

— И секретарь парткома новый? — подсказал я.

— Да. Пичугин, Андрей Иванович. Знаете его?

Нет, не знаю.

— Очень скрытный человек. Для секретаря парткома это не плюс. Но часто бывает в коллективах. И очень идейный. А вот жена у него… я вам скажу… Да вы сами узнаете.

Так обычно говорят о женщинах, не ведущих монашеский образ жизни. Впрочем, мне было все равно. И о Пичугине я спросил для проформы. Скрытный, не скрытный, бывает в коллективах или нет — какая разница? Илья Муромец, как назвал его Кузякин. Получу коробку, отдам в резидентуру, ее упакуют вместе с деньгами.

— Надолго к нам?

— На неделю.

— Температура воздуха в Браззавиле двадцать четыре градуса, — объявила стюардесса.

Самолет пошел на снижение.

«Сейчас расскажет, — подумал я, — что во время войны резиденция де Голля находилась в Браззе, и по личному указанию Гитлера два пилота Люфтваффе были направлены ее разбомбить, но найти Браззавиль не смогли».

Она начала:

— Посмотрите, внизу высокие здания — это Киншаса. А Браззавиль не виден, он весь в зелени.

— Мне рассказывали, что Гитлер… — я опередил ее.

Самолет пошел на снижение.

«Валерка уже ждет», — думал я.

С Валеркой Болтовским, резидентом в Конго, я учился вместе. В центральном ведомстве я быстро дошел до полковника, а Валерка мотался по африкам и только подполковник.

— До полной остановки самолета просьба не отстегивать ремней.

Все будет, как обычно. Валерка предложит остановиться у него дома. Я откажусь. Меня отвезут в гостиницу. Помоюсь, отдохну. Потом в резидентуру, и вечером обед дома у Валерки. Завтра упаковка груза, беседа с коллективом, и потом в гости или к послу или к посланнику. А, может, к этому Пичугину. Интересно, кого выделит Валерка лететь со мной в Женеву. На такое выделяют любимчиков. В Москве я просмотрел список сотрудников резидентуры, прочел характеристики. В особых любимчиках у резидента, скорее всего, Папонин. Стало быть, со мной полетит он.

Сначала пригласили выходить пассажиров первого класса. Я спускался по трапу и искал глазами серый тропический костюм Валерки.

Но у трапа никто меня не встречал. Такое бывает редко.

Полицейский контроль, никакой таможни. Какие-то люди встречают мою попутчицу.

Ко мне никто не подходит. Странно.

У журнального киоска я начал рассматривать газеты. Африка она, конечно, Африка, но газеты парижские, свежие. На меня обратила внимание моя спутница по самолету. Сейчас она подойдет и спросит, встречает ли меня кто-нибудь.

В этот момент рядом со мной оказался запыхавшийся парень.

— Евгений Николаевич?

— Я.

— Извините. Валерий Анатольевич не смог вас встретить. Поручил мне. Моя фамилия Папонин.

Конечно, Папонин.

— У вас есть багаж?

Багажа у меня не было.

— Тогда в машину?

У Папонина был взволнованный вид, он суетился.

— У вас что-нибудь случилось?

— Валерий Анатольевич расскажет.

— Говори.

— У нас такое!

— Выкладывай!

— Такое случилось!

— Что?!

— Вчера один… Сбежал.

— Как сбежал?

— А просто. Сел с женой в самолет — и в Париж.

— Кто такой?

— Секретарь парткома. Пичугин.

Глава вторая

СОРОЧИНСКАЯ ЯРМАРКА

Болтовский, естественно, был мрачнее тучи.

— Понимаешь, просто сел в самолет и улетел.

— С багажом?

— С багажом.

— В Москве у него семья?

— Вроде бы. Сын, что ли. Где остановишься?

— В гостинице.

— Она у нас старая.

— Знаю. Зато близко к посольству.

Сейчас скажет, чтобы ходил в посольство осторожней. В каком-то справочнике написано, что в парке, на территории которого располагается посольство, водится сорок четыре породы змей, из них тридцать три ядовитых.

Но сейчас резиденту было не до змей.

— Он мне не понравился с первого взгляда.

— С кем-нибудь здесь контачил?

— Да нет.

— А жена? — я вспомнил разговор в самолете.

— Та еще бабенка!

— С кем-нибудь…

— Кто ее знает! Вообще-то у меня были сигналы…

Он замялся:

— Кое-что было…

Я понял:

— С кем-нибудь из наших?

Он вздохнул:

— Верно. Филин, знаешь такого?

Как не знать! Борис Филин. Окончил МГИМО, отучился два года в известном заведении имени Андропова и потом стажировался у меня с полгода.

— Он еще здесь?!

— Не дождусь, когда заменят. А в отношении Пичугиной… Конечно, только слухи.

Понятно, тень на Филина — это и тень на него самого. Но теперь — момент истины.

— Уже потрошил?

— Да нет еще. Он, знаешь, какой… Будет молчать, как Зоя Космодемьянская. Слушай, Женя, может, тебе с ним потолковать? Мне он точно ничего не скажет.

Понятно, хочет меня подключить. Потом напишет: «В расследовании принимал участие сотрудник Центрального аппарата тов. Лонов Е.Н.»

— А мне скажет?

— А ты добрый следователь. Тебе может и сказать.

— Вряд ли. Я написал ему такую характеристику… Кроме Африки ему ничего не светило. Как он работает?

— Плохо. А условия отличные. Он здесь под крышей «Известий». До него тут был просто журналист. Тип, я скажу тебе, в высшей степени странный. Нечесаный, немытый, везде совал свой нос, связей куча, а писал плохо и редко. Лучшего предшественника не придумаешь. А Филин — ни контактов, ни связей. Правда, пишет хорошо. В «Известиях» им довольны. Они — да, а я — нет. Только и слышу: «не успел», «опоздал», «не сообразил».

— А по женской части?

— Вот-вот. Жена пишет диссертацию в Москве, он здесь один. При его внешности и манерах найти утешительниц — не проблема.

— Находит?

— Конечно! Я уже несколько раз имел с ним беседы. Ну так как? Поможешь?

Валерке надо помочь. Неприятностей у него будет с вагон. Нужно поучаствовать самую малость, чтобы потом в Москве слово замолвить.

— Когда удобней?

— Прямо сейчас. Он у себя в бюро.

— Мне бы сначала в гостиницу.

— Мои орлы твои вещички доставят туда по первому классу.

— У меня только портфель.

— Тем более.

— Машину дашь?

— Обижаешь. Чацкий с корабля на бал на карете, а ты на моем новом «Пежо».

Корпункт «Известий» размещался в трехкомнатной квартире на четвертом этаже высокого жилого дома в центре города.

Когда я появился в дверях, радость встречи с начальством Борис продемонстрировал вяло.

Оглядевшись и наскоро похвалив мебель в гостиной, я, не ожидая приглашения, направился в кабинет. Борис сделал какое-то неуклюжее движение, чтобы помешать, но было поздно: я открыл дверь кабинета.

В кресле у окна восседала, или, точнее, возлежала женщина в длинном африканском платье.

Увидев меня, она радостно вскочила:

— Евгений!

Галина. Галина Скакунова. Вот уж кто не подпадал под категорию ведущих «монашеский образ жизни», так это Галя Скакунова.

Она подскочила ко мне, приняла в свои мощные объятия, чмокнула в щеку.

— Ты не знал, что я в Браззе?

— Не знал. И Леша с тобой? Как всегда командует Аэрофлотом?

Леша — это ее муж, Леша Скакунов.

— А куда я без него?! Я как птичка перелетная: кто закольцевал, за тем и лечу.

Птичка перелетная снова плюхнулась в кресло.

Борис подтянулся, посерьезнел:

— Вам нужно о чем-то поговорить со мной? Галя, ты не могла бы…

Галина начала неохотно подниматься с кресла. Я ее остановил:

— Сиди, сиди. Я сюда просто так. Сегодня прилетел.

— Ну да, просто так! Я не дура. Хочешь поспрашивать по поводу этой шлюхи. Ему есть о чем рассказать.

Вмешательство Галины было не только удивительным, но и полезным.

Я строго посмотрел на Бориса:

— О какой шлюхе она говорит?

— Не знаю, — в его глазах промелькнул страх.

Галина не отступала:

— Колись, колись! Все равно Евгений тебя расколет.

— Не понимаю, о чем речь! — Теперь он изображал негодование.

Я не колебался:

— Вообще-то, я хотел поговорить с тобой в отношении жены Пичугина наедине, но думаю, Галина нам не помешает.

Галина обрадовалась:

— Это у вас называется перекрестный допрос?

— Это называется допрос в присутствии важного свидетеля.

— Но я ничего не знаю, — мямлил Борис.

Я решил применить другую тактику:

— Или ты все рассказываешь здесь, или мы едем в посольство и ты будешь говорить в присутствии резидента и под стенографистку.

И не дав ему опомниться, спросил:

— Что ты знаешь про Пичугина?

— Мы с ним никак. Он вообще с нашими никак. Он только со своими из парткома, а я…

— А ты только с его Аленой! — взорвалась Галина. — Я тебя предупреждала!

— Да ничего… Мы только…

— Сначала ты расскажешь Евгению все, что его интересует. Потом я его попрошу сделать так, чтобы тебя за это не выгнали с работы и чтобы от тебя не ушла жена. А потом, когда он уйдет, у нас будет серьезный разговор.

Я решил немного успокоить Бориса:

— Все, что ты скажешь, останется между нами. Если, конечно, ты не знал об их планах и не ходил покупать им билеты.

Тут уже испугалась Галина:

— Да нет. Не знал он ничего. Не такая она дура.

— Думаю, — осторожно начал Борис, — и она ничего не знала. Мы с ней договаривались на сегодня. А вчера утром она мне позвонила и сказала, мол, так получилось, что все откладывается. А сама злющая.

— Тебе не показалось, что она с тобой прощается?

Борис не торопился с ответом.

— Ее муж был ревнив?

— Не знаю.

— Вы встречались с ней здесь.

— Да. Но только несколько раз. Муж ее в это время был в отъезде.

— Куда он уезжал?

— Он уезжал два раза и оба раза в Намибию.

— В Намибию! Ишь куда! А что, Намибия входит в его епархию?

— Там наших немного. Он их курировал по партийной части.

— Ездил только два раза?

— Да.

— За какой период?

— За два месяца.

— А раньше не ездил?

— Нет.

— Почему вдруг такое внимание к Намибии?

— Алена рассказывала, когда он туда ездил в первый раз, то договорился, что ему там смастерят какую-то безделушку. А потом ездил за ней.

— Эта безделушка, случаем, не алмазы?

Снова вмешалась Галина:

— За алмазами далеко ехать не надо, их тут на каждом углу продают.

— Не скажи! — огрызнулся Борис. — Алмаз алмазу рознь. Может быть, какой особый. Хотя… Большой алмаз заказать нельзя, а он сначала что-то заказал, а потом за этим приезжал. Хотя…

— Что «хотя»?

Борис мялся:

— Да так, ничего.

— Еще? Что еще? — не отставал я.

— Ничего.

— Правда ничего, — подтвердила Галина. — Я его уже допрашивала.

И принялась кокетничать:

— Видишь, Евгений, и от меня польза есть. А Борис никак не хочет этого понять. У меня чутье прирожденного агента.

Я понял, что ничего больше не узнаю, и направился к двери.

— В посольство? — спросила Галина.

— Только на минуту. А потом в гостиницу. Надо выспаться.

В дверях Борис смущенно улыбнулся:

— Я — не очень?

Я не стал его утешать:

— Очень. Но я — по другим делам. А ты все равно крепись. Не ровен час!

Борис только вздохнул:

— Мне недавно цыганка предсказала счастливую карьеру.

— Одной даме предсказали, что она выйдет замуж и у нее будут три близнеца. И что ты думаешь?! Близнецы родились, а замуж она так и не вышла. Но ты все равно крепись.

* * *

Я поднялся в кабинет Болтовского.

— Что-нибудь интересное узнал?

— Практически ничего. Кроме того, что он два раза летал в Намибию. Первый раз что-то заказывал, второй раз получил заказ.

— Не ахти. Будем писать или подождем?

По этому неуверенному «будем писать», я понял, что писать об этом в Москву ему не с руки, ибо надо будет упоминать источник, от которого получены сведения, а сведения получены от его сотрудника, находившегося в интимных отношениях с женой бежавшего.

— Понимаешь, — он замялся. — Москва и без того лютует.

Вошел шифровальщик, протянул розовый листок входящей телеграммы. Болтовский прочел, потом протянул мне.

— Тут для тебя.

— Это то, о чем я тебе рассказывал.

— Читай дальше.

— Поедем ко мне, пообедаем, — предложил Болтовский.

— Хочу с дороги помыться, отдохнуть. Вчера замотался.

— Ладно, отоспишься, приходи.

* * *

Гостиница находилась рядом с посольством около паромной переправы в соседний Заир. Мой номер выходил на реку. Небольшая кровать, стол и два стула. На одном лежал мой портфель. Я разделся, принял душ и сразу в кровать.

«Надо поставить будильник на четыре, а то проспишь до ночи», — думал я, засыпая.

Но ставить будильник оказалось излишним.

— Просыпайся, просыпайся!

Я открыл глаза. Передо мной стояла Галина.

— Как ты сюда проникла?

— Для белой женщины в Африке закрытых дверей не существует.

«И закрытых платьев», — отметил я про себя. На Галине было нечто, что кофтой назвать было бы преувеличением.

Это черно-кружевное «нечто» без рукавов на двух расхлябанных пуговицах заканчивалось джинсами до колен, стянутыми широким кожаным ремнем с массивной металлической пряжкой. Выглядела она подтянутой и посвежевшей. Я одобрительно покачал головой:

— Хорошо выглядишь, птичка перелетная.

Я взял ее за руку, хотел подтянуть к себе, но она отстранила:

— Я не за этим. У меня дело.

— Слушаю. Садись.

Галина продолжала стоять.

«Считает, что стоя выглядит лучше, — решил я. — Впрочем, может быть, и права. Действительно лучше».

— Я тебе кое-что хочу рассказать. Но, разумеется, Борис об этом знать не должен. У кубинцев есть один такой Рауль. Не буду тебе морочить голову, но мы с ним… Он хороший парень, красивый… Ты, Евгений, должен меня понять.

— Надеюсь, ты пришла не исповедоваться. Но, если хочешь, грехи могу отпустить.

— Не смейся. Это касается дела, за которым ты пришел к Филину.

Становилось интересным. Я скинул простыню, сел на кровать.

— Тебя не смущает?

Моя одежда, а точнее, ее отсутствие Галину не смутила:

— Не в первый раз. Но я пришла не за этим.

— Ты пришла покаяться, что была в интимных связях с Пичугиным.

— С этим козлом?! Ты с ума сошел! Я тебе начала рассказывать про Рауля.

— Этот грех я тебе уже отпустил.

— А вот тут не торопись. Мы с Раулем иногда встречались в каморке Аэрофлота в аэропорту. Знаешь, в аэропорту много народу…

— Понятно, муж дома, а ты на его рабочем месте. Но причем здесь Пичугин?