Девочка с косичками E-Book

Wilma Geldof

Het meisje met de vlechtjes

Luitingh-Sijthoff

Вильма Гелдоф

Девочка с косичками

По мотивам подлинной истории самой юной участницы нидерландского Сопротивления

Перевод с нидерландского Ирины Лейченко

Москва Самокат

Информацияот издательства

Художественное электронное издание

Серия «Встречное движение»

Для старшего школьного возраста

В соответствии с Федеральным законом № 436 от 29 декабря 2010 года маркируется знаком 16+

1941 год, Нидерланды под немецкой оккупацией. Фредди Оверстеген почти шестнадцать, но с двумя тонкими косичками, завязанными ленточками, она выглядит совсем девчонкой. А значит, можно разносить нелегальные газеты и листовки, расклеивать агитационные плакаты, не вызывая подозрений. Быть полезными для своей страны и вносить вклад в борьбу против немцев — вот чего хотят Фредди и ее старшая сестра Трюс. Но что, если пойти на больший риск: вступить в группу Сопротивления и помогать ликвидировать фашистов? Возможно ли на войне сохранить свою личность или насилие меняет человека навсегда?

Роман Вильмы Гелдоф «Девочка с косичками» написан по мотивам подлинной истории самой юной участницы нидерландского Сопротивления Фредди Деккер-Оверстеген и переведен на семь языков. В 2019 году книга вошла в шорт-лист премии Теи Бекман и подборку «Белые вороны» Международной мюнхенской библиотеки.

Книга издана при финансовой поддержке Нидерландского литературного фонда

Любое использование текста и иллюстраций допускается только с письменного согласия Издательского дома «Самокат».

Het meisje met de vlechtjes © 2018 by Wilma Geldof

Originally published by Uitgeverij Luitingh-Sijthoff B.V., Amsterdam

© Ирина Лейченко, перевод, 2023

ISBN 978-5-00167-500-6

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2023

Посвящается Фредди(06.09.1925–05.09.2018)

Мы девочки, но девочки с характером.

Парафраз цитаты из рассказа «Титанчики» нидерландского писателя Нескио (1882–1961 гг.): «Мы были мальчиками, но добрыми мальчиками».

Мы дочери разбойниц, в нас — их отвага.

Йови Шмитц,

нидерландская писательница, автор книг для детей и взрослых

Настоящая опасность, особенно в нестабильные времена, — это простые люди, которые вместе и составляют государство. Настоящая опасность — это я, это вы. Без нас диктаторы — всего лишь пустозвоны, напичканные ненавистью и беспомощными мечтаниями о насилии.

Ги Кассирс,

режиссер спектакля по роману «Благоволительницы» Джонатана Литтелла

Пролог

Октябрь 1933 года

Мама усадила меня на стол и принялась заплетать мне волосы.

— Ну как, все запомнила? — спросила она.

Я кивнула, но машинально — мама отпустила косы и обхватила мое лицо руками. Повернула его так, чтобы я смотрела прямо на нее.

— Да-а, — протянула я и пошевелила пальцами ног. Точнее, попыталась: старые боты сестры были слишком тесны. Подошвы прохудились, каблук еле держался. Ходить в них удавалось, только поджав пальцы.

— И что же ты будешь делать? — спросила мама.

— Да ничего особенного. Сидеть, пока не получу то, за чем пришла.

— И почему?

— Потому что у меня есть на это право, — ответила я.

Мама рассмеялась и чмокнула меня в лоб.

— Вот и правильно, милая!

На большой перемене я постучала в дверь директорского кабинета. Ответа не последовало. «Никого нет, — с облегчением подумала я. — Теперь можно домой». Я не виновата, мама, директор как раз вышел. Мама пристально заглянет мне в глаза, в ее взгляде мелькнет разочарование. «Придется мне самой идти», — скажет она.

Живот скрутило, но я постучала снова, громче. Опять тишина. Может, директор и правда вышел. Я взглянула на портрет королевы Вильгельмины над дверью, но и королева не знала, что делать. Подождав, пока дыхание немного выровняется, я взялась за ручку, бесшумно нажала и открыла дверь.

А вот и он, сидит за большим письменным столом. Не поднимая головы, директор коротко взглянул на меня и продолжил писать. Белая рубашка, черный галстук, фрак. Все в нем было толстое и короткое: толстая короткая шея, толстые короткие пальцы. В стеклянной пепельнице на столе тлела толстая сигара.

— Моя мама просит карточку на новую одежду, — дрожащим голосом произнесла я.

Директор затянулся сигарой, положил ее обратно в пепельницу и выдохнул дым в мою сторону, ничего не ответив.

— Моя мама просит карточку на новую одежду, — закашлявшись, повторила я. — Карточку материальной помощи.

Продолжая писать, директор медленно и устало покачал головой.

Я хорошенько вдохнула, переступила через порог и с колотящимся сердцем уселась на стоящий у стола стул.

Теперь-то директор посмотрел на меня по-настоящему.

Я сложила руки на груди, зацепилась ногами за ножки стула.

— Мама велела сидеть тут до тех пор, пока не получу карточку.

— Тогда сиди, — невозмутимо ответил он и, обмакнув перьевую ручку в чернильницу, снова стал писать. Его губы чуть дрогнули в улыбке.

За его спиной, в рамке большого окна, по школьному двору бежали двое — соседский Петер и другой мальчик, незнакомый. Вокруг старого дуба с оголенными осенью ветвями на одной ножке прыгала моя сестра. Внезапно она подняла с земли скакалку и подбежала к директорскому окну. Теперь с каждым прыжком за стеклом мелькало ее обеспокоенное лицо. Я покачала головой. Не получается, Трюс. Не уходи! Иначе я тоже уйду. Трюс отбежала обратно к дереву и прислонилась к стволу. Она подождет, в этом я не сомневалась. Но теперь я едва видела ее: в своем коричневом платье сестра почти слилась с дубом. На дворе больше никого не было. Вид из окна превратился в мертвый пейзаж.

В кабинете слышалось лишь тихое поскрипывание пера по бумаге. От сигары в пепельнице поднимался прямой столбик дыма. Я принялась рассматривать стены. Совершенно голые, даже часов нет. Мы с директором сидели как будто в мыльном пузыре. Даже дышать страшно. Я досчитала до ста. И проколола пузырь.

— Учитель, можно мне бутерброд? — услышала я свой голос. — Сейчас обед, а домой я уже не успею.

Директор засопел, нагнулся и вынул откуда-то коричневый бумажный пакет. Молча протянул мне ломтик ржаного хлеба. Я так же молча стала его жевать. И ждать дальше. А директор обмакнул ручку в чернила и вернулся к письму.

Он все писал и писал. Больше ничего не происходило. Только кончик сигары, когда директор затягивался ей, время от времени вспыхивал оранжевым.

Я посчитала от ста до нуля. Потом встала.

— Моя мама просит карточку на новую одежду, — громко сказала я. Получилось неожиданно визгливо. Чего доброго, еще раскричусь. Я сжала губы.

— Твоя мама? — переспросил директор. Он затушил сигару в пепельнице и язвительно хмыкнул.

Маму он знал. Ее все знали. На прошлой неделе я принесла ей письмо из школы. На конверте значилось: «Для юфрау1 Ван дер Молен».

— Не знаю такой, — отрезала мама, не заглядывая в конверт. — Отнеси обратно.

— Как же в таком случае зовут твою маму? — спросил тогда директор.

— Мефрау Ван дер Молен, — ответила я.

Его глаза удивленно расширились, и он оглушительно расхохотался: жена рабочего — это тебе не мефрау, а уж бывшая жена и подавно.

— Твоя мама… — повторил теперь директор, аккуратно макая перо в чернила. — На прошлой неделе принять карточку материальной помощи она не пожелала. А теперь, выходит, я должен выписать ей новую?

Я пораженно уставилась на узкий рот, из которого вылетели эти слова, потом на короткие толстые пальцы, так осторожно, почти нежно берущие промокашку, чтобы не допустить клякс и разводов. Мой взгляд остановился на чернильнице.

Я рванулась вперед и одним махом сбросила чернильницу со стола. Она отскочила от металлического шкафа и ударилась о стену, по полу потекли черные, как запекшаяся кровь, ручейки. Мы оба воззрились на доказательство моего преступления. Через мгновение директор вскочил и занес руку для удара.

Упредив его, я кинулась к двери.

— Вон! — завопил он. — Вон отсюда! Ты точно такая же, как твоя мать!

— Неправда! — прокричала я в ответ. — Мама никогда ничего не проливает!

— …отстраняю!.. На три ме… — донеслось из кабинета, но меня уже и след простыл. Пылая гневом, я вылетела на улицу.

1

Это начало — август 1941-го.

С господами в шляпах мы знакомства не водим. Перегнувшись через мамину кровать, я чуть приподнимаю бумажную светомаскировочную занавеску и удивленно разглядываю стоящего у двери человека. Зову маму, она наверху.

— В шляпе? — переспрашивает из гостиной сестра.

— Высокий и стройный… — таинственным тоном сообщаю я и присвистываю сквозь зубы. — Лицо — что твой принц. Кинозвезда, Трюс! Поди, твоей руки просить пришел.

Я слышу, как мама открывает входную дверь.

— Хорош ребячиться. — Трюс опускает в кастрюлю последнюю картошку, осторожно, словно та стеклянная, и вытирает грязные руки о синее платье. — Можно подумать, тебе не пятнадцать, а десять, — говорит она, но все же улыбается.

— Вообще-то, почти шестнадцать. — Я улыбаюсь в ответ. — А вот тебе, можно подумать, скоро не восемнадцать исполнится, а все восемьдесят.

Пришел он не к ней, понятное дело. Не такая уж она красавица. Но вслух я этого никогда не скажу.

В комнату заглядывает мама.

— Он хочет поговорить, — тихо сообщает она. — С вами.

— С нами?

До сегодняшнего дня мы разговаривали только с мужчинами в кепках!

Трюс прыскает со смеху и относит кастрюлю с картошкой на кухню. Я глупо хихикаю. Пытаюсь поспешно закрыть раздвижные двери, разделяющие гостиную пополам, — хочу спрятать мамину кровать, — но из-за этого идиотского смеха ничего не выходит. Двери слегка перекошены и не поддаются.

— Да, с вами. Я немного знакома с ним по партийной линии. — Мама состоит в Коммунистической партии. Вернее, состояла: сейчас партия под запретом, ведь коммунисты — враги нацистов. — Это связано с Сопротивлением.

Трюс изумленно смотрит на маму. Мы-то просто разносим нелегальные газеты, всего-навсего. При виде озадаченного лица сестры на меня опять нападает смех.

— Да хватит тебе, Фредди! — шепчет Трюс, прикрывая рот рукой, чтобы самой не расхохотаться.

Мама открывает дверь, впуская господина в шляпе, а я все не могу стереть с лица улыбку. Даже когда, борясь со щекоткой в горле, протягиваю ему для рукопожатия свою обмякшую от смеха ручонку. Он представляется, но его имя от меня ускользает.

Из-за его плеча на меня умоляюще смотрит Трюс. Я закусываю губу. Надо перестать смеяться.

— Я вам нужна? — спрашивает мама.

— Нет-нет, — отвечает гость. Голос у него спокойный, теплый.

— Тогда я буду наверху, — говорит мама. — В наши дни меньше знаешь — крепче спишь.

Другая мама настояла бы на том, чтобы остаться. Другие мамы у себя в доме заправляют всем, но наша не такая. Мама нам вроде старшей сестры.

Дверь закрывается, мамины шаги, простучав по лестнице, исчезают наверху. Мы с Трюс остаемся в маленькой гостиной, наедине с гостем. Внезапно я затихаю. По комнате кружит пчела, несколько раз проносится между нами, потом отлетает и со стуком врезается в стекло раздвижной двери. В этой внезапной тишине, когда слышно только, как пчела бьется о дверь, я замечаю, что господин в шляпе нравится сестре не меньше моего. Уши у Трюс пылают так же ярко, как ее рыжие волосы, щеки зарумянились, а сидит она с прямой как дощечка спиной, не касаясь спинки дивана, будто перед ней и впрямь звезда кинематографа. Обычно Трюс, самая благоразумная из нас, всегда знает, что делать, но сейчас, похоже, она не способна выдавить из себя ни слова.

— Садитесь, пожалуйста, — торопливо говорю я и ука­зываю на красивое кресло, обитое темно-красной материей, но он опускается в другое, проваленное, с торчащей пружиной. «Нет-нет, не туда», — хочу сказать я, но он уже сел. Я с любопытством ищу в его лице признаки испуга или боли. Но нет, ни следа. А он молодец! Я улыбаюсь Трюс и плюхаюсь на диван рядом с ней, со всей силы, так что она слегка подпрыгивает.

Господин снимает шляпу. Вообще-то, внешность у него не такая уж и примечательная, но есть в ней что-то элегантное. На нем твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях. В нашей части города такие не носят. И черты лица у него тонкие, интеллигентные, от них веет спокойствием, хоть ему в задницу и впивается пружина.

— Так, значит, вы обе уже весьма активно участвуете в Сопротивлении? — начинает он.

Чего? Что за идиотский вопрос! Мы ведь даже не знаем, можно ли этому незнакомцу доверять! Мы с Трюс одновременно пожимаем плечами. О подобных вещах не болтают.

Он улыбается.

— Я все знаю.

Трюс напрягается.

— Это еще откуда? — неохотно заговаривает она. От румянца не осталось и следа.

— Товарищи рассказывали, — быстро отвечает господин. — Партийцы.

Ах да, он же тоже красный. Тоже коммунист.

— Говорят, дочери Красной Трюс не робкого десятка.

Красная Трюс — так прозвали нашу маму.

Я в растерянности смотрю на сестру. Ты отвечай за нас, пытаюсь внушить я ей взглядом, ты же из нас самая старшая и благоразумная, сама ведь говоришь!

— Что вам от нас нужно? — спрашивает Трюс. Ее слова звучат строго, по-взрослому.

Гость складывает руки на коленях.

— Я собираюсь организовать антифашистскую боевую группу, — серьезно отвечает он. — Чтобы задать фрицам по первое число. И для этого мне понадобятся люди рисковые, смелые. — Он умолкает и по очереди смотрит на нас. — Те, кто способен не только работать посыльными, расклеивать плакаты или раздавать стачечные листовки…

Он снова умолкает. В наступившей тишине я понимаю: а ведь ему совершенно точно известно, чем мы занимаемся, — работаем посыльными, расклеиваем плакаты и раздаем стачечные листовки.

Начали мы год назад. У мамы тогда разболелось колено. «Пойдете вместо меня?» — спросила она. Мы легко справились. А уж после каждый день — «Вперед, за работу!».

Выходит, этот господин решил, что мы как раз такие, каких он ищет, — рисковые и смелые. Я молчу, Трюс тоже.

— Вы еще ходите в школу?

— Нет, — коротко бросаю в ответ я.

Я бы ходила, да и учитель уверял маму, что я бы прекрасно успевала и в средней школе, но денег на учебу не хватило. И все. Уже десять лет с тех пор, как отец от нас ушел, мы живем на пособия. Или на те гроши, которые мама зарабатывает, когда ей удается найти работу. В прачечной она получала… Сейчас вспомню… Ах да, две трети от того, что платили мужчинам.

— Жаловаться вздумала? — возмутился начальник, когда она упомянула прибавку к зарплате. — Да такие бабы, как ты, всю работу у мужиков забирают!

— Ничего подобного, — возразила мама. — Ни один мужик за такие деньги и пальцем не шевельнет.

С прачечной пришлось распрощаться.

— Не ходите, значит. Работаете? — интересуется гос­подин.

— Нет, — так же коротко отвечает Трюс.

Горничной из нее не вышло. Как раз на днях ее в очередной раз погнали с места. Мы помогаем маме по дому. Да и на помощь Сопротивлению уходит немало вре­мени.

— Чего вы от нас хотите? — холодно спрашивает Трюс. — У вас есть для нас работа?

Гость улыбается, потом, посерьезнев, объясняет:

— Да. Я хочу создать группу активного сопротивления. Мы будем пускать под откос поезда с боеприпасами. Подрывать железнодорожные пути. Красть оружие у фрицев или у полиции. Расправляться с предателями. — Он умолкает в ожидании нашей реакции. Потом добавляет: — Это будет группа насильственной борьбы.

И он приглашает нас в эту группу?

— Вы мне нужны, — говорит он.

Мы? Девчонки?!

У меня перехватывает дух. Нет, думаю, в такую группу мы вступать не станем, ясное дело. Ни в жизнь! Надо признать, его планы отличаются от того, что советует населению правительство в лондонском изгнании2, — «приспосабливаться» и «продолжать жить как обычно». И от речей тех, кто уверяет, что «все будет хорошо», ведь немцы и голландцы — близкие по расе и языку народы. Причем речи такие ведут не только местные национал-социалисты. А вот слова этого господина — решительные слова — мне больше по нраву. Хотя в группу его я, само собой, не пойду! Не способна я на такое. И Трюс не способна. Я невольно отсаживаюсь от визитера подальше, пока не натыкаюсь на спинку дивана.

— Я не просто так к вам зашел, — продолжает он. — Мой выбор пал именно на вас.

Я зажимаю ладонью рот, чтобы не фыркнуть. Когда он уйдет, нам с Трюс будет над чем посмеяться.

Трюс молча сидит рядом. Щурясь, разглядывает его, изучает, будто пробует на вкус.

— Почему? — хочет знать она.

— Потому, что слышал от партийцев, что вы храбрые, и… — он улыбается, — …потому что группе нужны женщины.

Женщины, повторяю я про себя. Женщины… Что до Трюс, так она скорее наполовину мальчишка. Не сорвиголова, нет. Просто из тех, кто сидит, широко расставив ноги, как парень. Ей место в порту или — с ее вечно мятой одеждой — за тележкой старьевщика. Но я не такая. Со-вер-шен-но не такая. Я кладу ногу на ногу и выпрямляю спину.

Он широко улыбается.

— Вы же еще совсем девчонки! Фрицам и в голову не придет вас заподозрить!

— Значит, — говорит Трюс, — вы выбрали нас потому, что фрицы не примут нас всерьез?

— Точно, — отвечает он.

— Отлично! — язвит Трюс.

Я вдруг вижу нас его глазами. Нас обеих. Две девочки в линялых матросских платьях, белых носочках и ботах. Я худенькая, метр шестьдесят ростом, выгляжу на двенадцать. Щеки мягкие, круглые, как у ребенка. Ни единого прыщика на лице. Вместо груди — две горошины на полочке.

Господин смотрит на меня и склабится.

— Косички лучше оставить.

Я часто заплетаю волосы, так проще всего. Я тереблю косички, слабо улыбаюсь в ответ и чувствую, что заливаюсь краской.

— Еще бантики завяжи! — советует он.

Я натягиваю подол платья на костлявые колени, ковыряю корочку на ранке.

— А еще, — снова посерьезнев, продолжает он, — я нау­чу вас обращаться с пистолетами, ручными гранатами и взрывчаткой.

Я ошарашенно таращусь на него.

— Нам придется стрелять в людей? — Трюс задает этот вопрос с бесстрастным выражением лица, будто осве­домляется, не пойдет ли завтра дождь.

— В людей — нет, — многозначительно произносит он.

— А! — Я облегченно выдыхаю.

— В гестаповцев. Или в предателей.

— Убивать мы никого не станем, — решительно заявляет Трюс. — Не все немецкие солдаты — нацисты.

— Мы ведь стреляем не во всех солдат подряд. — В его голосе проскальзывает нотка нетерпения, но быстро исчезает. — Вы наверняка слышали о боевой группе «Гёзы»?

— Да, — дружно отзываемся мы. Это ужасная история.

— Всю группу арестовали и расстреляли, — продолжает он. — Восемнадцать человек. Один умер от пыток. — Он многозначительно замолкает.

Я невольно сжимаю кулаки и в то же время слегка съеживаюсь.

— Того гада, что их сдал, надо наказать, согласны?

Мы послушно киваем. Конечно надо!

— Зачем? — Господин обращается ко мне. — Зачем его наказывать?

— Зачем? — повторяю я. — Ну как же, он ведь гад! Вы же сами говорите!

— Нет! Мы наказываем не для того, чтобы отомстить, а для того, чтобы он не сдал кого-нибудь другого.

Ах вот как!

— В Советском Союзе женщины и дети тоже помогают армии, — добавляет он.

Я медленно киваю, но мне вдруг стало трудно дышать.

— Мы что, будем… — начинает Трюс.

Гость строгим голосом прерывает ее:

— Я не говорю, что вам лично придется устранять предателей. Но вы должны быть с этим согласны. — Затем улыбается, тон его теплеет. — Вы идеально подходите нашей группе. Не могу представить себе лучших кандидаток для этой работы. Правда. Подумаете над моим предложением? Пожалуйста.

Он встает, берет свою шляпу и, не двигаясь с места, испытующе смотрит на нас.

— Через три дня, в четверг после обеда, я вернусь за ответом. Если он будет отрицательным, вы меня никогда не видели и ни разу со мной не разговаривали. Это ясно?

Мы киваем.

— А если положительным… — Он делает длинную паузу. — То вам нельзя будет об этом говорить. Для меня это все равно что предательство. И тогда… — Он быстро проводит рукой у горла и строго смотрит на каждую из нас по очереди. — Так что никому ни слова. Даже матери. Это…

— Но как же? — обрываю я его. — Маме-то рассказать можно!

— Можете рассказать, что я пригласил вас в группу. Но не о том, чем именно мы занимаемся. Понятно?

Мы потрясенно киваем.

Входная дверь захлопывается, а мы так и сидим, молча уставившись перед собой.

— Это слишком рискованно, Фредди. Я боюсь, — через какое-то время шепчет Трюс. — Нельзя соглашаться.

— Конечно, нельзя, — вторю я ей. — С чего вдруг?

Мы молчим. Смотрим на стену. На то место, где стояла мефрау Кауфман…

***

Мефрау Кауфман…

Это случилось месяц назад. У нашего дома остановился автомобиль. Рокот мотора. Хлопающие дверцы. Стук в дверь. Не кулаками — громче, ружейными прикладами. Мы всегда думали: евреи, которых мы укрываем, смогут быстро спрятаться. Но в тот момент ме­фрау Кауфман и маленький Авель, как назло, находились внизу. С нами. В гостиной.

— Фрицы, мама! Фрицы! — глухо закричала я.

Поспешно приколов обратно светомаскировочную занавеску, я взглянула сначала на маму, потом на ме­фрау Кауфман. Та схватила сына за руку и в панике повернулась к маме. Мефрау Кауфман была молодой женщиной с волнистыми каштановыми волосами и добрыми карими глазами. Мне она казалась ужасно красивой. У ее сына, крепкого белоголового мальчугана пяти лет, были такие же глаза.

— Наверх! Быстро! — прошипела я. Хотя тогда они должны будут пробежать мимо входной двери. А в нее все еще колотят. — Нет, в сад!

Мама покачала головой. Так им тоже придется пройти по коридору. Она кинулась к двери. Если не открыть, ее проломят прикладами.

— Kommen Sie herein, meine Herrschaften3, — любезно заговорила она, будто приветствуя старых друзей.

Из сумерек в нашу тесную гостиную ввалились два армейских чудовища. Вид у них был знакомый. Я встречала их раньше — все на одно лицо. Серая форма, черные перчатки и сапоги из блестящей кожи, знаки различия на воротниках, рукавах и погонах. Эсдэшники4. Глаза у них были как пули, и они пальнули ими прямо в мефрау Кауфман. Та вместе с Авелем отпрянула и прижалась к стене.

По лестнице загромыхали солдатские сапоги, топот переместился наверх. Вскоре солдаты спустились обратно, вместе с Трюс — она вбежала в гостиную и встала рядом со мной у раздвижных дверей, плечом к плечу. Один из фрицев опустился в кресло.

— Sie haben hier Juden untergebracht!5 — крикнул он маме. Уголки его рта в гневе поползли вниз. Он поднялся, шагнул к мефрау Кауфман и сказал по-немецки: — Пять минут на сборы.

— Прошу прощения? — переспросила мама.

— Они нелегалы! — рявкнул он. — В Вестерборке, на северо-востоке страны, устроен лагерь для беженцев. Им место там.

За спиной у мамы мефрау Кауфман прижала к себе маленького Авеля. Дом затаил дыхание.

Эсдэшник схватил мефрау Кауфман за плечо, и мама бросилась между ними.

— Sie! — воскликнула она. — Sie sind ein gebildeter Mann! Sie lassen sich als Menschenjäger benutzen?6 — Она возмущалась так, будто готова была накинуться на самого фюрера.

— А ну заткнись, баба! — прорычал эсдэшник ей в лицо. — Или тоже хочешь прокатиться, с дочерьми?

Он так сильно толкнул маму, что она ударилась об стол. Мы с Трюс тут же встали между ней и немцем. Не произнесли ни слова, но наши напряженные позы говорили: только попробуй еще раз!

Авель по-прежнему жался к стене, бледный, как обои. Трюс подошла к нему и взяла за руку.

Эсдэшник повернулся к мефрау Кауфман и стал выталкивать ее в коридор. Другой немец проворчал:

—А мы-то что поделаем? Befehl ist Befehl7.

С лестницы, а потом со второго этажа доносились крики мефрау Кауфман. Авель вырвался из рук Трюс. Мама кинулась в коридор, вверх по лестнице, Авель за ней. Мы с Трюс хотели было ринуться за ними, но мама прокричала, чтобы мы оставались в гостиной. Мы метнулись к маминой кровати в другой половине комнаты и, приподняв занавеску, выглянули на улицу. Солдаты с винтовками наизготовку. Полицейский грузовик. В кузове люди, сидят потупившись, будто им стыдно. Тут мы увидели мефрау Кауфман. Двое солдат выволокли ее из дома, вытолкали на улицу, ударами погнали в машину. Она уронила чемодан, он упал на тротуар и рас­крылся.

— Mutti! Mutti!8 — заплакал малыш. Он полез в кузов, но споткнулся на ступеньке. Один из фрицев грубо подсадил его.

Между тем мама торопливо запихивала в чемодан розовую блузку. Не успела она защелкнуть металлические замки, как солдат выхватил чемодан у нее из рук, швырнул его в грузовик и запрыгнул следом.

Больше мы Кауфманов не видели.

2

На лестнице раздаются мамины шаги. Мы с Трюс так и сидим на диване.

— Чего хотел Франс ван дер Вил? — спрашивает она, вываливая на стол гору чистого белья.

Вот, значит, как его зовут.

— Франс… э… — говорю я, быстро перекинувшись взглядами с Трюс, — Франс пригласил нас присоединиться к его группе Сопротивления. — Мой голос звучит беспечно, будто такие приглашения нам поступают каждый день. — Ты его знаешь, мам?

— И что вам придется делать? Что-нибудь опасное?

— Ты же ничего не хотела слышать, — напоминает ей Трюс.

— Подробности — нет! Только то, что ему нужно от вас. Ничего опасного?

Трюс молчит.

— Что тогда? Подделывать продовольственные карточки?

Трюс кивает.

— Заниматься саботажем? — Мама раскладывает гладильную доску.

— Чего-чего? — не понимаю я.

— Перерезать телефонные кабели, перегораживать рельсы и тому подобное?

— Да, и это тоже, — отвечает Трюс и быстро спрашивает: — Но как ты думаешь, мам? Ему можно доверять?

— Я его едва знаю. — Мама задумывается. — Поспрашиваю у товарищей по партии.

Как всегда по вечерам, Трюс укладывается на старом диване в гостиной. Я лежу напротив нее, на двух сдвинутых креслах. Мама — на кровати за раздвижными дверями, в другой половине комнаты. Мама сказала, что теперь мы снова можем спать наверху, в наших кроватях, но для нас это означает смириться с тем, что произошло с Кауфманами.

Я поудобней устраиваюсь на подушке. Под подушкой — сиденье кресла. На этом кресле месяц назад сидел своей немецкой задницей тот фриц, и всего несколько часов назад — этот господин. Настоящий господин в шляпе. Франс ван дер Вил. Который выбрал нас для своей боевой группы. Меня и Трюс!

— Если мы скажем этому Франсу «да», все изменится, — шепчу я сестре.

Мама легла полчаса назад. Я слышу ее ровное дыхание: она спит.

Трюс невесело усмехается.

— Все изменилось давным-давно, — говорит она.

Я киваю, хоть сестра и не видит.

— Еще когда немцы разбомбили Роттердам9, — добавляет Трюс.

— Ну да, — бормочу я.

Тогда мы быстро поняли, чего ждать от этих подонков. Хотя позже в газетах писали, что немецкие солдаты ведут себя «чинно и любезно». Бомбы они тоже чинно и любезно кидали? Предварительно извинившись?

— Нет, — вспоминаю я. — Еще раньше. Когда они стали гоняться за евреями.

Тогда, после Хрустальной ночи, здесь появились первые беженцы. С тех пор прошло три года.

— Нет, еще раньше, — вспоминает Трюс. — В тридцать третьем, когда к власти пришел Гитлер.

Я нарочито громко вздыхаю.

— Нет. Еще раньше, — говорю я. — Сразу после Мировой войны, потому что… э…

Я замолкаю, потому что не знаю, что именно тогда пошло не так. От истории у меня голова идет кругом. Это как в детстве, когда я писала свои имя и адрес:

Фредди Оверстеген

улица Брауэрсстрат

район Лейдсеварт

город Харлем

Нидерланды

Европа

Мир

Вселенная

…и чувствовала, что проваливаюсь в головокружительную, невообразимую бесконечность.

***

Разузнать побольше о Франсе ван дер Виле мама сможет только через несколько дней, но я уверена: ничего плохого не выяснится. Ведь он настоящий джентльмен!

Жаль, что того же нельзя сказать о моем отце. Он вольная птица, ему милее летать по белу свету, чем жить с нами. Мы для него — клетка. Мама говорит: когда у него к тому лежала душа, он работал (нечасто), а когда нет — пил (очень часто). И гонялся за женщинами. Я знаю: слышала разговоры мамы и тети Лены. Отец даже к тете Лене подкатывался! К маминой сестре! Прямо дома, на кухне. Мама лежала со мной в постели — я тогда только родилась, — а отец заглядывался на тетю Лену. Точнее, не просто заглядывался. Пытался добиться… ну, того самого.

К счастью, ничего у него не вышло: тетя Лена влепила ему пощечину.

— Такие, — говорит мама с влажными глазами, как только речь заходит об отце, — нам не нужны, правда ведь?

— Правда! — соглашаемся мы с Трюс.

Когда другие дети спрашивают, где мой папа, я говорю: «Умер». У меня есть мама и Трюс. Всё. Нас трое. По отцу мы не скучаем. Наша семья — это мы. Не он.

— Кстати, о Франсе, — начинает мама.

Они с Трюс складывают белье. Мама не глядя соединяет уголки простыни — точность ей не важна — и подходит к Трюс, чтобы сложить обе половины. Отдает ей простыню и садится на диван.

— Да, что ты слышала? — Трюс замирает с простыней в руках.

— Ему можно доверять, — просто говорит мама.

— Что тебе рассказали? — не терпится узнать мне.

— Что из него выйдет прекрасный командир группы. Людей он подобрал отличных. О тех, кого не знал лично, выведал все до мельчайших подробностей.

— Серьезно? — удивляется Трюс.

— Серьезно.

Так я и думала!

— Что скажешь, Трюс? — Я опускаюсь на диван рядом с мамой. На подоконнике у нее за спиной качает головой моя игрушечная жестяная черепашка — вверх-вниз, вверх-вниз. «Соглашайтесь! — говорит она. — Соглашайтесь!»

— Не торопитесь с решением, — советует мама.

— Как это — не торопитесь? — Я думаю о госпоже Кауфман и маленьком Авеле.

— Война, она, может, еще целый год продлится, — говорит мама.

— Менейр Ван Гилст говорит, Сопротивление бесполезно. — Трюс еще раз складывает простыню. — От немцев, мол, все равно не избавиться. Это навсегда. Нидерланды теперь — часть Германии.

— Ах, да не слушайте вы этого бакалейщика! — отмахивается мама.

— Он же отец Петера! — напоминаю я.

— И рассуждает как настоящий торговец.

— Вообще-то, многие так рассуждают. — Трюс кладет сложенную простыню на стол.

— Они неправильно мыслят. Они ведь не коммунисты! — Мама потирает костяшки пальцев, покрасневшие от стиральной доски. — Легко кричать, что Германия сильнее, ведь тогда незачем и бороться с несправедливостью. Но не выбирать — это тоже выбор. — Она смотрит перед собой. — Нельзя смириться с немецким ярмом. Ни с каким ярмом нельзя.

Кажется, ее взволновали собственные слова. О ком она думает? О фрицах? О моем отце?

Я хочу погладить ее по плечу, но она уже пришла в себя.

— Нидерланды будут свободными, Трюс. — В ее голосе звучит знакомая уверенность. — Это вопрос времени.

— На свете есть добро и есть зло, — говорю я. — И со злом нужно бороться. Так ведь, Трюс?

Трюс задумчиво склоняет голову. Потом медленно поднимает на меня глаза и кивает.

— Вы правда хотите в группу Франса? — спрашивает мама. На миг на ее лице проступает улыбка, глаза блестят. Но через секунду она уже тревожно морщит лоб. — Вы ведь не обязаны соглашаться. Вы — самое важное в моей жизни, а эта работа смертельно опасна. Вы и так уже помогаете, раздавая листовки. Тоже достойное дело.

— Мам, я хочу делать больше! — возражаю я. — И ты сама говоришь: это не навсегда!

Мама пожимает плечами.

— Но это ведь не значит, что нужно немедленно вступать в Сопротивление…

— Ты сама разрешила нам поговорить с Франсом! — напоминает Трюс.

— Да, но я же не знала… — Мама умолкает, устремляет задумчивый взгляд в пустоту. Потом говорит: — А что, если это продлится дольше года?

— Я все время думаю о мефрау Кауфман и Авеле, — говорит Трюс, — и о том, что происходит с евреями. Им теперь все запрещено, скоро их всех увезут, мам! — Ее голос срывается.

Трюс права.

— Да пусть эта война хоть два года продлится! — кричу я.

Воцаряется тишина. Высоко в небе гудят самолеты. Надеюсь, британские бомбардировщики на пути в Германию.

Мама испытующе смотрит на меня.

— Скажу вам одну вещь… — Она берет Трюс за руку и мягко усаживает ее рядом со мной. — Не знаю, чем именно вы будете заниматься, да вы и сами не знаете, но… — Она проводит пальцем по моей щеке. — Всегда оставайтесь людьми. — Ее взгляд серьезен, слова падают тяжело, весомо. — Не уподобляйтесь врагу. Не марайте руки. Никаких оправданий вроде «приказ есть приказ». Всегда думайте своей головой.

— Да, конечно, — тут же соглашаюсь я.

Трюс кивает.

— Мы же не дурочки. Мы всегда будем думать самостоятельно. По крайней мере, я.

— Я тоже!

Мама внимательно смотрит на нас.

— И не убивайте, — говорит она. — Никого, даже злодеев.

Трудно поверить, что она так серьезна. Она еще никогда с нами так не разговаривала.

Может, я и не такая рассудительная, как Трюс, но способна отличить добро от зла. Я нарушаю тишину.

— Я прислушиваюсь к себе. К своему… — Кладу руку на грудь, но речь не о сердце. — К своему нутру.

Я краснею — так высокопарно это звучит. Но мама говорит:

— Как ты хорошо сказала, малышка!

Я кладу голову ей на плечо. За моей спиной она протягивает руку Трюс. Я слышу над собой мамин голос:

— Мир больше нас. А вы всегда в моих мыслях. Не забывайте об этом, никогда.

3

— Прежде чем я допущу вас на собрание группы, — говорит Франс, — вам придется выполнить одно задание.

Он стоит, прислонившись к большому дубу на краю лесопарка Харлеммерхаут, напротив винного магазина «Де Хаут», где он назначил нам встречу. На его губах играет странная улыбка.

Мы с Трюс переглядываемся. В ее глазах вопрос: «Это что еще значит?» Я пожимаю плечами. Видно, так у них принято, ну и что? Трюс повсюду мерещится подвох!

— Пойдемте, — машет нам Франс и ступает на лесную тропу. Быстрым пружинистым шагом он ведет нас за собой.

Мы входим в лес, в темноту. Пахнет влажным мхом. Я вглядываюсь вдаль, где тропинка сужается. Конца не видно.

Вечер сегодня ясный, но в чаще об этом забываешь. Тропа не такая уж узкая, а деревья высокие. Высокие и черные. Идешь будто по туннелю. Месяц скрывается за облаком.

— Осторожно, барышни, — предупреждает Франс: дорогу преградило поваленное дерево.

Я смотрю то на тропинку, то на спину Франса. Впереди все равно не видать ни зги. Наши ноги почти бесшумно переступают через дерево, шагают по земляной тропе, по сухим листьям, вдоль густых кустов. Как далеко еще идти? Что придется делать? От напряжения у меня сводит плечи. Тут и там из кустов доносится шорох — ночные звери. Мыши, наверное. Или птицы? Понятия не имею. Я выросла в городе.

Постепенно глаза привыкают к темноте. Мы приближаемся к какой-то блестящей поверхности. Черный пруд, вижу я, подходя. Это сюда мы направлялись? Франс указывает на глубокую яму у воды, грязную, грозную яму.

— Сюда мы будем сбрасывать приговоренных, — говорит он.

Я слышу тяжелое дыхание Трюс. Мое сердце рвется из груди. Мы обе не произносим ни слова.

Франс останавливается так внезапно, что я чуть не натыкаюсь на него. Оборачивается и как-то странно, визгливо смеется.

— Скажите-ка, а вот Ханс Мок — где живет? — спрашивает он. — Вы же знаете адрес. Где это?

Я ошарашенно таращусь на него. Разве можно задавать такие вопросы?! Трюс потрясенно разевает рот. Мы никогда не выдадим чужого адреса. Никогда!

Ханса Мока мы знаем, он товарищ мамы по партии. Живет на Зейлвег, напротив лицея Святой Троицы. Старается помогать Сопротивлению как может, но может он немного: Ханс — еврей.

— Зачем вам? — ледяным тоном спрашивает Трюс.

— Попались, дамочки! — шепчет Франс.

Вдруг я вижу: в правой руке у него какой-то тусклый черный предмет. Я отшатываюсь. На нас надвигается его рука с… да, черт подери, с пистолетом!

— Я из гестапо. Наша группа работает на СД.

Свободной рукой он вытаскивает из внутреннего кармана большой кожаный бумажник, раскрывает его и демонстрирует удостоверение со свастикой. Из-за документа выглядывает уголок письма с… марками Третьего рейха? С немецкими печатями? Чтобы рассмотреть как следует, пришлось бы наклониться поближе.

— Мы охотники за головами. — Франс гогочет. — За головами борцов Сопротивления.

Я перестаю дышать. Повисает мертвая тишина. Даже ветер в ветвях не шумит. Лишь в небе, где-то высоко, гудит самолет. Другие звуки внешнего мира до нас не долетают. Здесь только мы и Франс.

— Сволочь! — кричит Трюс.

Франс прячет бумажник обратно в карман и машет пистолетом в нашу сторону.

— А теперь — адрес Мока!

— Кроньестрат, — выпаливаю я.

— Сундастрат, — почти одновременно вырывается у Трюс.

— Да, — сдавленным голосом говорю я. — Номер 20.

Франс хватает меня за волосы и приставляет пистолет к моему виску.

— А теперь — настоящий адрес, — шепчет он.

Он тянет меня за волосы, больно. Мама! О боже, мама. Помоги!

— Я знаю, что это недалеко от вашего дома. Так что хватит выдумывать! — Дуло пистолета сползает к щеке, заставляет меня повернуть голову. — Ну же! Настоящий адрес! — Теперь Франс обращается к Трюс: — Не скажешь, застрелю ее у тебя на глазах. Считаю до десяти. Раз…

Моя голова раскалывается. Руки и ноги цепенеют.

— …два…

Я хочу закричать, но из горла не вылетает ни звука.

— …три…

Холодная сталь упирается в щеку. Я смотрю прямо перед собой. Трюс! Ну говори же! Улица… Какой там у него адрес?

— …четыре… пять…

— Он живет на… на… — Я буквально вижу его дом. Он недалеко от нашего. Такая красивая улица. Высокие дома. Но я не помню, правда.

— …шесть…

Когда отец напивался, он иногда бил маму. А она хорошенько давала ему сдачи и выставляла за дверь. Раз — и готово: проваливай! Была бы мама здесь!

Трюс вся посерела.

— Франс, покажи-ка мне еще раз удостоверение, — звенящим голосом просит она.

Левой рукой Франс тянется к карману, правая, с пистолетом, сдвигается на сантиметр. Холодная сталь на миг соскальзывает с моего лица. Ровно в этот момент Трюс бросается вперед и что есть силы бьет Франса по руке. Пистолет вылетает у него из пальцев. Я вырываюсь, не глядя начинаю пинаться, попадаю ему между ног. Он сгибается пополам, и я запрыгиваю ему на спину. Трюс отбрасывает пистолет подальше. Франс едва держится на ногах, и Трюс тоже наваливается на него. Вместе мы прижимаем его к земле, топчем, царапаем.

— Хватит! — хрипит Франс. — Это была проверка!

Он пытается оттолкнуть нас и подняться. Я впиваюсь зубами в отпихивающую меня руку.

— Проверка! Ай! Хватит! — кричит он. — Это была проверка! Это не взаправду!

Я и слышу, и не слышу его. Мы с Трюс деремся, как слаженный механизм. Как машина. Прикрывая одной рукой лицо, Франс хватает Трюс за запястье.

— Стоп! — с трудом выговаривает он. — Это была… проверка!

Трюс слезает с него, я остаюсь сидеть у него на груди, придавливая коленями. Трюс подбирает пистолет и целится Франсу в голову.

— Ну так стреляй! — ревет он. — Давай же!

— Нет! — выдыхаю я.

Трюс молча отступает на шаг, не отводя пистолет. На щеке у нее краснеет ссадина.

— Жми на спуск! — гаркает Франс.

Конечно, Трюс не стреляет. Я вижу, как она цепенеет. Франс вырывается, и я валюсь на землю. Лодыжку пронзает жгучая боль.

— Он не заряжен! — кричит Франс.

— Что? — не понимает Трюс.

— Пистолет не заряжен!

Наконец до нас доходят его слова. Франс с трудом поднимается на ноги. Хотя уже темно, я отчетливо вижу, что у него ободрана щека. Из носа течет кровь. От элегантного господина в шляпе ничего не осталось, от кинозвезды и подавно. Да и мы не в лучшем виде: моя блузка порвана, а Трюс… Трюс с сомнением смотрит на пистолет. Потом целится в сторону и очень медленно нажимает на спусковой крючок.

Гремит выстрел. Эхом разлетается по тихому лесу. По деревьям пробегает дрожь. Трюс отпрыгивает, я мигом вскакиваю на ноги.

— Обойма пустая! — кричит Франс. В его лице ни кровинки. — У нас не было патронов!

Он зажимает рот рукой, отворачивается. Сгибается пополам. Его тело содрогается. Кажется, будто его рвет, но нет. Франс распрямляется, поворачивается к нам и переводит взгляд с меня на Трюс.

— Проверка… — в очередной раз повторяет он, тяжело дыша. — У нас кончились боеприпасы.

Трюс еще раз жмет на спуск. И еще раз. Раздаются металлические щелчки. И ничего больше.

— Ты мог умереть! — восклицает она. — Ты. Или моя сестра! — Она швыряет пистолет на землю и складывает руки на груди.

— Никому нельзя доверять, — говорит Франс. — Вот чему я хотел вас научить.

— Что ж, у тебя получилось, ничего не скажешь. — Лицо у Трюс такое же бледное, как у Франса.

Он подбирает пистолет.

— Нету у нас боеприпасов! Магазин был пустой. Смотрите. — Он открывает пистолет. — В обойме ничего не было, но здесь… — он указывает на ту часть, что находится выше, — в патроннике, судя по всему, еще оставалась пуля. — Он качает головой. — Я устроил вам экза­мен на храбрость. Всего лишь хотел понять, можно ли вам доверять.

— И как? — спрашиваю я. — Доволен? Мы выдержали экзамен?

— Summa cum laude10, — отвечает Франс.

— Чего? Какой суммакум? — не понимаю я. — Это еще что значит?

Он еще и мудреными словами бросается, чтобы мы окончательно почувствовали себя тупицами?

— Фредди, пойдем. — Трюс берет меня за руку. — Пора уходить. А то еще нарвемся на патруль.

— Позвольте мне все исправить! — восклицает Франс. — Я не хотел, чтоб так вышло. Честное слово!

Мы притворяемся, что не видим его протянутую в знак примирения руку.

Я ушибла ногу и очень стараюсь не хромать, а Трюс, кажется, вот-вот грохнется в обморок, но мы удаляемся с высоко поднятыми головами.

По дороге домой нас разбирает нервный смех.

— Мы отличницы, Фредди, мы выдержали экзамен! — хихикает Трюс, крутя педали.

— Суммакум-отличницы! — вторю я ей.

***

Через несколько дней нас допускают на собрание. И мы идем. Я твердо решаю, что и рта не раскрою. Волнуюсь ужасно, как и Трюс. Как у них там все заведено, мы не знаем, женщин в группе нет, мужчины, конечно, все старики, а мы для них — дети. Особенно я. Хотя сегодня я нарочно не стала заплетать косички.

Мы вежливо представляемся. Кроме Франса, «нашего командира», на собрании (в том же лесу) присутствуют семеро. И действительно, им лет тридцать, не меньше, если не считать Абе. Он не такой древний и, кажется, весельчак: с его губ не сходит усмешка, и он приветливо улыбается мне. А вот вдовцу Виллемсену, мяснику и соседу Франса, похоже, далеко за шестьдесят. У него низкий прокуренный голос, хриплый, как у осла.

— Мы что, нуждаемся в помощи детей? — ворчит он, обращаясь к Франсу — тихо, но не настолько, чтобы я не слышала.

— Провалиться мне на этом месте! Да этой мелкой не больше тринадцати! — громко удивляется другой, рыжий, как лис.

«Мне только что исполнилось шестнадцать», — хочу возразить я, но молчу. Франс смеется.

— Потому-то они нам и пригодятся, — объясняет он. — Их никто не заподозрит.

— Да уж, таких-то соплячек, — бормочет Вил­лемсен.

Уже сгущаются сумерки, хорошенько рассмотреть остальных собравшихся трудно. Но мы знакомимся с Яном, невозмутимым крепышом с копной светлых кудрей, который работает на стальной фабрике в Эймёйдене и состоит в тамошней группе Сопротивления, с Тео, работником цветочной фермы, серьезным типом с большими глазами и тонкими усиками, и с Сипом, молчаливым силачом, шурином Франса, по профессии, кажется, дорожным рабочим. Что до двух других, то я успеваю запомнить только их внешность и фамилии: Румер, который з-з-заикается и, видимо, поэтому по большей части молчит. Он похож на добродушного пса с грустными карими глазами и обвисшими щеками. Ну и тот лис, Вигер, внешне полная противоположность Румера: рыжий, с худым, резким лицом и бледной кожей.

— И эти девочки не из трусливых, — заверяет Виллемсена Франс.

Я расплываюсь в улыбке и приосаниваюсь. Мне очень хочется быть такой, какой он меня видит. И если я буду делать как он говорит, обязательно стану ей.

— Вы не думайте, наши фамилии ненастоящие, — с хитрой улыбкой сообщает Вигер.

— Нет, конечно, — отзывается Трюс. — Само собой.

Почему Франс не предупредил, что нужно использовать вымышленные имена? Мы с Трюс дружно бросаем на него сердитый взгляд и продолжаем рассматривать остальных.

— Ну и как, Трюс, — спрашивает Вигер, заметив, как она изучает присутствующих, — кто тут тебе по вкусу?

— Здесь собрались не самые смазливые типы, — говорит Франс, многозначительно косясь на Вигера. — Красавчики слишком привлекают к себе внимание.

Мужчины, конечно, разражаются хохотом. Трюс смущенно теребит подол юбки. Я делаю вид, что ничего не слышала.

К счастью, это не то собрание, на котором все с важным видом сидят за круглым столом и перебрасываются заумными словечками. Это всего лишь кучка людей, которые стоят в сумрачном лесу, курят и толкуют о том о сем. Я согласно киваю в ответ на все, что они говорят. А обсуждают они нападение Германии на Советский Союз, подходящие для собраний адреса, предстоящие операции. И оружие: как организовать налет на полицейский участок, чтобы раздобыть пистолеты и боеприпасы.

И теперь я и Трюс — мы с ними заодно.

Франс бросает на меня взгляд и замечает:

— Вы с Абе могли бы быть парой.

Я заливаюсь краской, но он поясняет, что мы с Абе вместе пойдем на задание. Я нужна затем, чтобы на Абе никто не обратил внимания.

— Захвати две бутылки с бензином. Сможешь? — спрашивает Франс.

Получив свое задание, дальше я слушаю вполуха. Я иду на свою первую акцию! Я! Фредди Оверстеген! Уже послезавтра! Вместе с Абе. Я расправляю плечи и смотрю на Трюс. Ее взгляд прочесть невозможно, но, надеюсь, она не завидует.

Франс снова заводит речь о гибели «Гёзов», но его останавливает старик Виллемсен:

— Господи, Франс, да ты перепугаешь детей!

— Меня не напугать! — вдруг выпаливаю я.

Это первое, что я говорю по собственной воле, но я действительно в это верю. По крайней мере, в тот миг. Чем больше я узнаю´, тем больше крепчает во мне чувство: надо что-то делать. К тому же, напоминаю я себе, та история с «Гёзами» случилась много месяцев назад.

— Вообще-то, бояться стоит, — подает голос Тео, тот серьезный тип. У него большие круглые глаза, как у совы. — Я как раз этого больше всего и страшусь — что с нами произойдет нечто подобное. Что нас предадут. Им достаточно опознать кого-то одного из нас…

— Одного! Слышите? — Старик Виллемсен едва не срывается на крик, пинает кучу сухих листьев.

— Одного, — спокойно повторяет Тео. — Установить за ним слежку, пока он не приведет к нам и… — Он беспомощно разводит руки. Верхняя пуговица его рубашки расстегивается, и он краснеет.

— Что будет, если нас поймают? — робко спрашивает Трюс. За все время это ее первые слова.

— Будут допрашивать, — отвечает Тео, застегивая пуговицу. — И ты расколешься, потому что тебя подвесят за запястья, будут бить, пинать. Ты выдашь…

— Вот мерзавцы! — восклицаю я. — Фрицы правда на такое способны?

Я зажимаю рот рукой и отворачиваюсь. Деревья вокруг — темные тени.

— Да, Фредди, способны, — тихо говорит Трюс.

Да, думаю я. Конечно. Я ведь и сама знаю.

— Начиная с сегодняшнего дня вам больше нельзя просто так доверять людям, — говорит Франс, строго глядя на меня.

Я вспоминаю наш экзамен на храбрость, слабо улыбаюсь и киваю. Потом вспоминаю мефрау Кауфман и ее сына. Ведь мы понятия не имеем, кто их выдал. «Нет смысла об этом думать, все равно не узнаем», — вздохнула мама, когда Кауфманов увезли. А потом сказала то же, что и Франс: «В конечном итоге доверять нельзя никому».