Смерть парфюмера E-Book

Ashley Weaver

The Essence of Malice

© Ashley Weaver, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

* * *

Глава 1

Озеро Комо, Италия

Апрель 1933 года

Если мой муж не погибнет при попытке совершить эту глупость, я и сама могу его прикончить.

На берегах озера Комо стоял чудесный весенний день, но мои мысли занимала не погода и не дивные виды на озеро, окруженное синеватыми, покрытыми туманом горами, что лежали передо мной. Я стояла на балконе виллы, прикрыв рукой глаза от солнца, и смотрела, как гидроплан нырял вверх-вниз и скользил высоко над блестящей водной гладью. За его штурвалом сидел мой муж Майло, и сказать, что я была недовольна, – значит выразиться очень мягко.

Утро началось без малейшего намека на надвигавшуюся опасность. Майло проспал дольше обычного, и после завтрака я решила прогуляться вдоль берега. Вернувшись час спустя на виллу, я обнаружила наспех нацарапанную записку от Майло о том, что он собирается полетать на гидроплане. Мне пришлось дважды ее прочесть, чтобы убедиться: я не ошиблась. С учетом того, что он, насколько я знала, ни разу в жизни не сидел за штурвалом гидроплана – или вообще любого самолета, если уж на то пошло, – перспектива открывалась довольно тревожная.

Однако я не могла сказать, чтобы это меня сильно удивило. Еще вчера Майло жаловался, что для катания на водных лыжах слишком холодно, так что, похоже, он решил использовать другой, более рискованный способ покалечиться.

Более того, я совершенно точно знала, кто в ответе за то, что приобщил его к новому опасному времяпрепровождению. Это Андре Дюво, наш сосед. Его вилла находилась рядом с нашей, и в моем муже он нашел единомышленника в том, что касалось гонок, азартных игр и, очевидно, риска для жизни. Неудивительно, что они быстро подружились.

Самолет резко устремился к воде, и моя душа ушла в пятки. Я машинально вцепилась в край каменного вазона, стоявшего на небольшом возвышении у перил. Когда казалось, что аэроплан неминуемо рухнет в воду, он задрал нос и снова взмыл ввысь. Внезапно у меня появилось отчетливое ощущение, что Майло знает о том, что я на балконе, и нарочно меня пугает.

Я наблюдала за тем, как самолет карабкался все выше и выше, пока больше не смогла смотреть на это, развернулась и вошла в комнату. Если уж Майло решил убить себя, я не собиралась любоваться тем, как он это сделает.

Примерно через час я услышала приближение чьих-то шагов к двери гостиной, где я изучала французский журнал мод и надеялась, что мне не придется летом носить траур.

В комнату вошел мой муж в сопровождении Андре Дюво. Оба были одеты в рубашки с короткими рукавами и заправленные в сапоги брюки, что, как я полагала, должно составлять экипировку авиаторов.

За несколько недель, проведенных нами под средиземноморским солнцем, Майло загорел. Темный цвет лица подчеркнул черноту его волос и сделал его голубые глаза еще ярче. Однако я была не в том настроении, чтобы восхищаться тем, как он был хорош этим утром с взъерошенными ветром волосами. Я сделала все, чтобы никак не выдать своего облегчения от того, что он благополучно вернулся домой.

– Значит, ты вернулся живым? – спросила я, откладывая журнал.

– Вижу, ты нашла мою записку, – с улыбкой ответил Майло. Он подошел и наклонился, чтобы чмокнуть меня в щеку, затем устроился на стоявшем напротив стуле. Его явно не ввело в заблуждение мое напускное равнодушие. – Не надо было волноваться, дорогая. Ты же знаешь, что никто не возвращает меня на землю так, как ты.

Я воздержалась от язвительной ремарки и повернулась к нашему гостю, перестав делать вид, что все в порядке.

– Мне следовало бы очень на вас разозлиться, мсье Дюво.

Он улыбнулся.

– Позвольте мне извиниться, миссис Эймс. Я был бы глубоко потрясен, оказавшись у вас в немилости.

Несмотря на свои французские имя и фамилию, он говорил почти без акцента, проведя, по его словам, большую часть детства в Англии. В настоящее время он проживал в Париже, помимо других мест, но озеро Комо было его любимым пристанищем. Он владел здесь большой виллой вместе с несколькими аэропланами, на которых часто летал.

– В любом случае я не могу возложить вину всецело на вас, – сказала я мсье Дюво, когда тот садился. – Майло всегда поступает так, как ему заблагорассудится.

Учитывая то, как Майло любил рискованную жизнь, я полагала, что мне повезло в том, что до этого он не летал. К счастью, мы не собирались долго оставаться на Комо. Мы сняли виллу всего на полмесяца и намеревались в течение недели вернуться в Лондон. Проведя прошлый месяц на Капри, мы начали планировать возвращение домой, когда Майло вдруг решил, что не будет лишним посетить озеро Комо. Конечно, я хотела подольше побыть в Италии – мы прекрасно проводили время, чему благоволило знакомство с мсье Дюво.

– Значит, я прощен? – с нажимом спросил мсье Дюво, весело сверкая глазами.

– Да, – смилостивилась я. – Полагаю, да.

Он снова сверкнул ослепительной улыбкой, и я подумала о том, как трудно долго сердиться на мсье Дюво. Как и мой муж, он обладал чрезвычайно привлекательной внешностью и невероятным обаянием – перед сочетанием этих качеств было очень трудно устоять. Волосы у него всегда находились в некотором беспорядке вне зависимости от того, летал он на самолете или нет. За короткое время нашего знакомства я неоднократно видела, как женщины краснели под удвоенным натиском его теплых темных глаз и шаловливой улыбки.

– Это мне нужно искать прощения, – обратился к нему Майло. – Моя жена не одобряет эти аэропланы.

– Я в полной мере ценю преимущество аэропланов, – возразила я. – Мне не нравится то, что мой муж находится на высоте трехсот метров над землей.

– Уверяю вас, миссис Эймс, у вашего мужа задатки прекрасного пилота. Еще несколько вылетов, и мы, возможно, пройдем квалификацию на соревнования на кубок Шнейдера.

Я вовсе не была уверена в том, что Майло может пристраститься к полетам, не говоря уже об участии в состязаниях гидропланов. Будь это так, я бы точно нашла что сказать, но теперь не время для подобных дискуссий.

– Вы останетесь пообедать, мсье Дюво? – спросила я.

– Предложение заманчивое, но, боюсь, у меня нет времени. Утром я возвращаюсь в Париж, и до отъезда у меня очень много важных дел.

– О, я не знала, что вы так скоро уедете, – сказала я.

– Я и не собирался, однако появились… некоторые обстоятельства, требующие моего внимания.

«Женщина», – сразу подумала я. Та осторожная манера, с которой он говорил о неотложном деле, навела меня на подозрения о том, что здесь замешаны дела сердечные. Я полагала, что дама оценила бы его полет к ней. Довольно романтичный жест.

– Очень жаль, что вам необходимо уехать, – произнесла я. – Желаю вам счастливого пути.

– Благодарю вас. Было чрезвычайно приятно с вами познакомиться. У меня такое чувство, что я покидаю старых друзей. Кстати, я приготовил вам на прощание подарок.

Я не замечала небольшую коробочку у него в руке, пока он не протянул ее мне.

Я взяла ее, открыла и увидела небольшой стеклянный пузырек на подушечке из бархата. Я достала его из коробочки и рассмотрела. Стеклянные грани сверкали и переливались в свете, струившемся из больших окон у меня за спиной.

– Какая прелесть, – сказала я, вытащила пробку, и меня окутал насыщенный цветочный аромат.

– Это совершенно новый аромат, – заметил мсье Дюво. – Вы станете одной из первых женщин, кто им воспользуется.

– Очень мило с вашей стороны, – произнесла я, обмакнув пробку в пузырек и похлопав ею по запястью. Запах был прелестный, успокаивающе знакомый и в то же время экзотичный.

– Я заметил, что вы любите аромат гардений, – продолжил он. – И решил, что мой подарок может вам понравиться. Духи называются «Шазади». Они цветочные, но в них есть теплые, чувственные ноты, которые вам так подходят.

– Благодарю вас. Я с огромным удовольствием буду ими пользоваться.

Андре улыбнулся:

– Весьма надеюсь. А теперь я должен откланяться. Был очень рад с вами познакомиться. Возможно, мы как-нибудь увидимся в Лондоне?

– С превеликим удовольствием, – заверила я.

– Может, в следующий раз полетаем на истребителе, а, Эймс? – спросил мсье Дюво, подмигнув мне, и удалился.

Убедившись в том, что он ушел, я повернулась к мужу:

– Я знаю, что бесполезно просить тебя не совершать таких безрассудных поступков, но ты мог бы по крайней мере лично сказать мне последнее прости, прежде чем сделать меня вдовой.

Майло, как я и предполагала, отмахнулся от моего беспокойства:

– Ты слишком сильно переживаешь, моя прелесть. Гидропланы совершенно безопасны. Полеты на них не очень-то отличаются от вождения автомобилей.

Я не собиралась с ним спорить. За несколько лет я научилась контролировать себя. И могла лишь надеяться, что с отъездом Андре Дюво Майло потеряет доступ к этому источнику неприятностей.

– Если оставить гидропланы, то очень жаль, что мсье Дюво пришлось уехать, – заметила я. – Он очень мил.

Я помахала запястьем у лица и снова вдохнула аромат духов. В нем присутствовало нечто опьяняющее.

– В известной мере, – заговорил Майло, вставая со стула, – когда человек замечает, какой аромат нравится чужой жене, и дарит ей духи с «чувственными нотами», то это, возможно, самое время для прекращения дружбы с ним.

Я рассмеялась.

– Разве странно помнить о том, что мне нравится запах гардений? Мне показалось, любезно с его стороны подарить мне духи.

– Не так уж и любезно, как ты думаешь. У него какие-то финансовые интересы в парфюмерном деле. Ему, наверное, дали целые ящики этого зелья, чтобы всучивать его доверчивым дамочкам.

– Сегодня утром ты просто неотразим, – сухо произнесла я.

Майло подошел ко мне, взял за руку и поднес ее к лицу.

– На тебе они пахнут просто дивно.

– И тебе кажется, что чувственные ноты мне подходят? – тихо спросила я.

– О, чрезвычайно.

Он притянул меня к себе и прижался ко мне губами, и меня снова охватило непривычное чувство полного умиротворения, которое в последнее время я часто испытывала. Я была отдохнувшей, расслабленной и очень счастливой. Всего лишь год назад я пребывала в уверенности, что мой брак вот-вот рухнет. Теперь же мне казалось, что лучше и быть не может.

Тут Майло внезапно замер, немного отстранившись от меня.

– А когда принесли почту?

Я подняла на него глаза и заметила, что его взгляд устремлен за мое плечо. Очевидно, этот неожиданный поворот в его поведении произошел, когда он взглянул на небольшой столик за моей спиной, где стопкой лежала утренняя почта.

– Не так давно, – ответила я. – Ее принесла Винельда. Я еще не просматривала.

Майло выпустил меня из объятий, протянул руку и взял письмо. Было всегда ужасно трудно распознать его настроение, но я чувствовала, как оно переменилось, когда он принялся рассматривать конверт.

– В чем дело? – спросила я.

Он слегка замешкался, и, хотя выражение его лица не изменилось, меня охватила тревога.

– Кое о чем я тебе не рассказал, – признался муж.

Мне представился целый веер вероятного развития событий. С учетом довольно бурного прошлого моего мужа, можно было вообразить самые разные неприятности. Оставалось ждать, что он скажет дальше.

– У меня был скрытый мотив для того, чтобы заехать на озеро Комо, – продолжил он, даже не пытаясь меня успокоить.

– Вот как?

– Он связан с мадам Нанетт.

Я постаралась не выдать своего несказанного облегчения. Мадам Нанетт была няней Майло, женщиной, которая его вырастила. В чем бы ни состояла тайна Майло, она не могла быть такой страшной, как я опасалась.

– И что с ней?

– Когда мы были на Капри, я получил от нее письмо, которое переслали из Ладлоу. Она нашла место в Париже и со всей семьей собиралась на Комо. Из светской хроники она узнала, что мы в Италии, и поинтересовалась, не могли бы мы ее навестить.

Пока мы были за границей, Майло получил несколько писем, пересланных нашим поверенным, так что это не привлекло моего внимания. Но странно – что он предпочел не делиться со мной этим известием, пока мы находились на Капри. Это приглашение ведь не было какой-то неприятностью – совсем наоборот.

– Какая прелесть, – сказала я. – Я бы с радостью с ней увиделась.

Майло подошел к стоявшему в углу столику, взял нож для бумаги, вскрыл конверт и вытащил письмо. Быстро пробежал глазами текст, его лицо при этом оставалось бесстрастным.

Наконец он поднял глаза.

– Она собирается остаться в Париже. И просит нас туда приехать.

– У нее что-то со здоровьем? – спросила я взволнованно. Просить приехать – очень не похоже на мадам Нанетт. Хотя они с Майло прекрасно друг к другу относились, тесной связи они не поддерживали. Я встречалась с ней всего два раза: на нашей свадьбе и когда мы на Рождество оказались в Париже проездом.

– Она не пишет. Письмо очень короткое.

– Можно мне прочесть?

Майло молча протянул его мне. Я взглянула на лист. Это была плотная, высокого качества почтовая бумага с тисненым гербом – геральдическим знаком дома, где, видимо, мадам Нанетт работала.

Почерк у нее был исключительно красивый и идеально ровный.

Мой дорогой Майло!

Я все-таки не могу уехать из Парижа. Было бы просто чудесно, если бы ты со своей премилой супругой мог найти время приехать и навестить меня.

С любовью,

мадам Нанетт.

В приписке она указала свой номер телефона и попросила позвонить, как только мы приедем.

– Не очень-то много, – заметила я.

– Да, немного, – согласился Майло.

Краткость, с которой было написано письмо, отчего-то меня тревожила, хотя я и не знала, почему.

– Не возражаешь, если мы отправимся в Париж? – спросил муж.

– Конечно, нет. По-моему, нам нужно выехать как можно скорее. И лучше прямо сейчас начать собирать вещи, – ответила я, мысленно принимаясь делать необходимые приготовления. – Завтра можем сесть на поезд.

Майло вдруг улыбнулся одной из тех своих улыбок, от которых мне становилось не по себе.

– Дорогая, а как ты насчет того, чтобы полететь в Париж?

Глава 2

Мы выехали из Милана ночным поездом.

– Сейчас уже были бы в Париже, – пробормотал Майло, когда мы после ужина готовились лечь спать в нашем отдельном купе, за окнами которого пролетали темные пейзажи.

– Но поезда более романтичны, – заметила я.

– Возможно, если бы была кровать, способная вместить нас обоих, – возразил он, взглянув через дверь небольшого холла на узкие кроватки в соседней спальне.

Присаживаясь на банкетку, я пропустила его недовольные замечания мимо ушей. Самолетом, возможно, и быстрее, но я предпочитала путешествовать, стоя обеими ногами на твердой поверхности.

К тому же мне нравились поезда. В теплом желтом свете ламп тускло мерцают полированные деревянные панели, вагон тихонько покачивается, колеса ритмично стучат по рельсам. Все это успокаивает, и меня охватывает умиротворенная дремота.

Я взглянула на Майло, в котором не было ни умиротворения, ни дремоты. Сегодня вечером из него била неуемная энергия, и я знала, что ему не очень-то нравилось сидеть в тесном купе. Однако он отказался от моего предложения выпить, когда мы закончили с кофе после ужина.

– Присядь, – пригласила я, похлопав ладонью по соседней банкетке. Он завязал пояс на халате и присоединился ко мне. Достав из кармана серебряный портсигар и зажигалку, он закурил и со вздохом откинулся на спинку сиденья.

На мгновение я вгляделась в гладкие очертания его профиля, прежде чем спросила:

– Ты ведь не сердишься, что мы не отправились в Париж самолетом?

Он посмотрел на меня.

– Нет, дорогая, – ответил он, протягивая руку, чтобы сжать мою ладонь. – Дюво наверняка полетел бы на истребителе «Хитрый лис», а там всего два места.

– Ты мог бы полететь и без меня.

– Я не столь дорожу обществом Дюво, чтобы предпочесть его тебе.

– Но тебе бы очень понравилось полететь на аэроплане.

– Я бы отдал все аэропланы мира за тесное купе с тобой, – произнес Майло, поднося мою руку к губам и целуя ее.

Я улыбнулась, но ощутила нарастающую тревогу. Обычно Майло всегда говорил правильные вещи. Но когда он проявлял такую нежность, это вызывало подозрение. Это чувство не отпускало меня с той минуты, как я прочла письмо мадам Нанетт. В нашей поездке в Париж таилось нечто большее, чем лежало на поверхности.

Я повернулась, чтобы посмотреть ему в глаза.

– Майло, я хотела тебя кое о чем спросить.

– Да? – отозвался он, беря французскую газету, разворачивая ее и пробегая глазами заголовки. – И о чем же?

– Почему ты не сказал мне на Капри, что тебе писала мадам Нанетт?

Он пожал плечами:

– Да не было особых причин.

– Но ты мог хотя бы обмолвиться, что это стало причиной приезда на Комо, – не унималась я.

На секунду Майло замялся, и у меня создалось впечатление, что он колеблется, соврать или нет.

– Полагаю, я об этом не подумал, – беззаботно ответил он, не отрываясь от газеты.

Теперь я точно знала, что он врет. Майло обладал многими качествами, но забывчивость к ним никак не относилась.

В нашем браке был период, когда я бы снисходительно отнеслась к подобной невнимательности, но за последние месяцы многое изменилось. Я была не в том настроении, чтобы мною играли. Я с подозрением на него посмотрела.

– Что ты недоговариваешь, Майло?

– Ты слишком подозрительна, душа моя, – сухо ответил он, сворачивая газету.

– И кто, по-твоему, в этом виноват? – полушутя поинтересовалась я.

– Целиком и полностью я, – отозвался Майло, отбросив газету и наклонившись ко мне. – Я жуткий негодяй, изводящий твое невинное сердце постоянными подозрениями. – Взгляд Майло говорил, что он сделает все возможное, чтобы отвлечь меня от этой темы.

Это подтвердилось, когда он прижался своими губами к моим и обнял меня, и на какой-то момент я почти забыла, что злюсь на него. Почти.

Я отстранилась и оттолкнула его.

– Ответь мне, Майло!

У него дернулся уголок рта, и это выражение свидетельствовало о раздражении и веселости. Он со вздохом откинулся на спинку сиденья.

– Я ничего об этом не сказал, опасаясь, что ты сделаешь то, что делаешь сейчас: примешься бросаться на малейший запах неприятностей, словно взвинченная ищейка.

Я вздернула брови.

– Сделаю вид, что я не заметила столь оскорбительного описания моей заинтересованности, и попрошу тебя всего лишь объясниться. Каких неприятностей?

Майло перегнулся через меня, чтобы затушить сигарету в бронзовой пепельнице, стоявшей на небольшом столике у окна.

– Я и сам точно не знаю. В первом письме мадам Нанетт дала понять, будто что-то случилось.

– Что ты хочешь сказать?

– Начнем с того, что она писала о деликатном деле, которое хотела со мной обсудить. И я тотчас же обратил внимание на расплывчатость и неопределенность формулировок. У нее никогда не возникало трудностей с выражением своих мыслей, так что тщательный подбор слов был очень неожиданным. В самой тональности письма сквозило что-то не то.

Расплывчатость сама по себе не является причиной для тревоги, но я верила чутью Майло. Когда он этого хотел, он был хладнокровным и проницательным.

– Напрямую она ничего не сказала, – продолжил муж, – однако у меня сложилось впечатление, что семья, в которой она работает, испытывает некие трудности.

– Они должны были приехать на отдых на озеро Комо, – напомнила я.

– Да. Я об этом не сказал, потому что не знал, имеет ли это какое-то значение. Мне казалось, что я мог бы отправиться поговорить с ней, ничем тебя не тревожа.

– Но сегодня утром ты получил второе письмо, – добавила я, – в котором говорится, что она задерживается в Париже.

Майло кивнул:

– Похоже, это подтверждает мои подозрения. Иначе бы она не просила меня приехать.

Даже исходя из имевшейся у нас скудной информации, я не могла не согласиться с его предположением, что что-то случилось. И жалела, что он не поделился со мной этим раньше.

– Знаешь, ты мог бы все-таки мне сказать, – заметила я.

Майло не выказал ни малейших признаков раскаяния.

– В последнее время ты и так пережила много опасностей. Я твердо решил не впутывать тебя в неприятности и не стану за это извиняться.

Я нахмурилась. Верно, за последний год мы не единожды оказывались в нежелательных ситуациях, но не являлось ли это веской причиной, чтобы мы помогли мадам Нанетт разрешить ее проблему? Мы становились специалистами в подобных вещах.

– Разумеется, дело не в опасности, – сказала я. – Если мадам Нанетт испытывает какие-то трудности, мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы помочь ей.

– Я сделаю все, что нужно, – заявил Майло непререкаемым тоном, который вызвал у меня раздражение.

– Ну, без меня тебе не справиться, – заметила я.

Он пару секунд смотрел мне в глаза и покачал головой.

– Почему ты так на меня смотришь? – спросила я.

– Это твое выражение лица. Я знаю, что оно означает.

– И что же?

– Большие неприятности, – вздохнул он.

Мы прибыли в Париж теплым утром, полным яркого солнца и напоенным ароматом гелиотропа.

Несмотря на переживания по поводу мадам Нанетт и раздражение из-за скрытности Майло, под мерное покачивание вагона я крепко заснула и проснулась посвежевшей и полной сил. Возможно, все обстояло не так уж и плохо. Вероятно, мадам Нанетт просто захотелось с нами увидеться. В конце концов, с нашей последней встречи прошло много времени.

Мы пообедали в кафе, а затем отправились к себе в гостиницу – дивное каменное строение с синими ставнями и ящичками за окнами, где росли яркие цветы. Обычно, приезжая в Париж, мы останавливались не там, но гостиница располагалась по соседству с указанным в письме мадам Нанетт адресом, и мы решили, что лучше всего поселиться поближе к ней.

Майло послал ей телеграмму, извещавшую о нашем приезде, и задержался у стойки портье узнать, не поступало ли записок.

– Одна, – ответил портье, протягивая Майло листок.

Майло пробежал его глазами.

– Она говорит, что зайдет сегодня вечером после ужина, если сможет вырваться.

Я кивнула, а мой оптимизм вдруг начал улетучиваться. Я искренне надеялась, что ничего серьезного не произошло, что она здорова. Хотя Майло и не из тех, кто выставляет свои чувства напоказ, я знала, что он очень заботливо относится к мадам Нанетт. Его мать умерла вскоре после его рождения, и мадам Нанетт практически заменила ему мать.

Он, похоже, уловил мое волнение, поскольку ободряюще улыбнулся и сжал мою руку, когда мы вышли из лифта и последовали за посыльным к нашему номеру.

Я вошла в апартаменты и огляделась, пока посыльный расставлял в коридоре наш багаж. Наши чемоданы прибыли немного раньше вместе с моей горничной и камердинером Майло.

– Все в порядке? – спросил Майло, дав молодому человеку на чай и закрыв за ним дверь.

– Да, просто чудесно, – ответила я.

Дверь из коридора вела в гостиную, изысканно убранную в пастельных и приглушенных цветочных тонах. Перед мраморным камином стояли диванчик и кресло с атласной обивкой, а на стенах висели миленькие пейзажи и пасторали. Вдоль стены выстроились в ряд окна от пола до потолка, я подошла к ним по пышным коврам и отдернула шторы. Внизу под полуденным солнцем сверкала Сена.

– Как хорошо снова вернуться в Париж, – сказала я. – Кажется, будто сто лет прошло.

Хотя и говорила искренне, я все же произнесла эти слова без особого воодушевления. Похоже, я не могла стряхнуть нараставшее беспокойство. Это, очевидно, не ускользнуло и от Майло, подошедшего вслед за мной к окну и вставшего рядом.

– Нет никаких оснований волноваться, дорогая, – пробормотал он, обнимая меня и целуя в щеку. – Я совершенно уверен, что все будет прекрасно.

– Да, – согласилась я, и его уверенность передалась и мне. – Не сомневаюсь, что ты прав.

Позади нас раздались шаги, и я поняла, что о своем присутствии объявил камердинер Майло – Паркс. Он с исключительной трепетностью относился к любому нашему с Майло проявлению чувств и прилагал огромные усилия к тому, чтобы невольно не стать их свидетелем.

– Да, Паркс? – спросил Майло, отпуская меня и поворачиваясь к нему.

– Все ваши вещи разложены, сэр, и я приготовил вам вечерний костюм. Что-нибудь еще?

– Не думаю, – ответил Майло. – Почему бы вам вечером не отдохнуть, Паркс? Полагаю, в Париже для вас найдутся подходящие развлечения.

– Несомненно, сэр, – произнес Паркс без малейшего воодушевления. – Благодарю вас.

– А Винельда рядом? – поинтересовалась я.

– Думаю, что она в ближайшем магазине, мадам, покупает, э-э-э, печатную продукцию. – В его словах сквозило явное неодобрение.

Я прекрасно знала, какую именно печатную продукцию покупает Винельда. Желтую прессу со сплетнями. Моя горничная больше всего на свете обожала громкие скандалы, и я была уверена – Париж предоставит их ей в изобилии. Однако я сомневалась, что ее ждет большой выбор прессы на английском.

– Благодарю вас, Паркс.

Камердинер кивнул и бесшумно вышел из апартаментов.

– Бедняга едва сдерживает нетерпение в предвкушении вечера в Париже, – сухо заметил Майло.

Я улыбнулась.

– Мне иногда бывает очень интересно, а каков Паркс наедине с собой. Как ты думаешь, он всегда такой респектабельный?

– Несомненно. Я почти уверен, что он даже спит в костюме.

– Я знаю, что работа рядом с Винельдой для него – тяжкое испытание. – Винельда была столь же капризной, сколь Паркс надежным, и я подозревала, что она очень его раздражала.

– Тебе не стоит волноваться. Эта девица вполне может пропасть в Париже, – произнес Майло. – Или она потеряет голову из-за какого-нибудь усатого соблазнителя, или же окажется в кабаре, выплясывая на сцене.

– Нет, только не это, – возразила я. – У нее проблемы с равновесием.

Именно в этот момент дверь в апартаменты открылась, и вошла Винельда с пачкой журналов. Увидев нас, она замерла и неуклюже сделала книксен.

– Ой, мадам, миссис Эймс, я не знала, что вы приехали. Я просто вышла на улицу кое-что купить. То есть… я… ну, я почти распаковала ваши чемоданы, мадам. Разобрать ваш дорожный саквояж?

В последний раз взглянув на открывающийся из окон живописный мир, я повернулась и стянула перчатки.

– Да, Винельда, благодарю тебя. И приготовь мне какой-нибудь вечерний туалет.

– Я думала, вы пойдете покупать новые наряды, – удивилась Винельда. В ее голосе ощущался шок от того, что я надену нечто из старого, когда в моем распоряжении все парижские магазины.

– Я могу пройтись по магазинам, – улыбнулась я, – но не перед ужином.

Она выглядела слегка разочарованной, поэтому я спросила о том, что должно было ее воодушевить ее:

– Что-нибудь интересное в светской хронике?

Винельда с великим наслаждением погружалась в пороки богатых и знаменитых особ. Теперь, когда Майло удалось на несколько месяцев исчезнуть из желтой прессы, я относилась к ней с меньшим отвращением, чем в то время, когда его имя непременно связывалось с красивыми светскими львицами и кинозвездами.

– Мне пришлось просмотреть массу журналов, чтобы найти хоть что-то интересное, – мрачно ответила Винельда. – Почти все они на французском, а на обложках везде какой-то старик.

– Старик? – переспросила я.

– Да, и его фотография почти на всех обложках. Он очень старый и совсем не симпатичный.

– Вот ведь беда, – заметила я, сдерживая улыбку.

– Я купила журналы, которые смогла найти на английском и еще кое-какие на французском. Я думала, что вы, возможно, позже расскажете мне, что в них пишут.

– Разумеется.

Если бы я знала, какой оборот примет наша поездка в Париж, я бы с самого начала уделила светским сплетням куда больше внимания.

Глава 3

Мы рано поужинали и вернулись в гостиницу, где стали ждать прихода мадам Нанетт. Майло распорядился, чтобы к ее визиту нам в номер подали кофе, так что оставалось только ждать. Я включила радио, а Майло сидел и курил, сохраняя непринужденный вид.

Я испытывала облегчение оттого, что Винельду и Паркса мы этим вечером отпустили, чтобы побыть одним. Паркс – сама скрытность, но Винельда имела неискоренимую страсть к подслушиванию. Совершенно невинную и безвредную, однако будет куда легче сосредоточиться на разговоре с мадам Нанетт, не гадая, не притаилась ли где-то поблизости наша Винельда.

Без нескольких минут десять в дверь негромко постучали, и Майло поднялся, чтобы открыть. На пороге стояла мадам Нанетт. Они поздоровались по-французски; в голосе Майло прозвучала необычная нежность, которую я слышала лишь изредка.

Она взяла его за руки, глядя ему прямо в глаза.

– Прекрасно выглядишь, – наконец произнесла она. – Конечно, слишком много солнца вредно для кожи, но ты никогда не обращал внимания на подобные пустяки.

Майло рассмеялся, наклоняясь и целуя ее в лоб.

– Я мог бы догадаться, что ты заметишь.

Мадам Нанетт улыбнулась в ответ и потрепала его по щеке, прежде чем войти в номер.

Я пристально взглянула на нее, выискивая признаки болезни, и с облегчением убедилась, что она буквально лучится здоровьем. Она была среднего роста, довольно стройная, с приятным лицом и проницательными темными глазами. Она надела темно-серое платье, немного старомодное по покрою, но из качественного материала. В ее некогда черных волосах проглядывала седина, но на лице морщин почти не было, и она легко могла сойти за куда более молодую женщину.

Мадам Нанетт подошла ко мне, нежно взяла за руки и поцеловала в обе щеки. Затем отступила на шаг, не выпуская моих рук, и оглядела меня.

– Вы выглядите просто замечательно, миссис Эймс. Очень счастливой.

– О, зовите меня просто Эймори, прошу вас. – Эти слова я повторяла при каждой встрече, но ей еще предстояло привыкнуть к подобной неофициальности.

Она сжала мои руки и повернулась к Майло.

– Твоя жена светится от счастья. Наверное, потому, что ты хорошо себя ведешь. За несколько месяцев я не видела почти ни слова о тебе в светской хронике.

Майло улыбнулся, принимая возможный мягкий упрек как комплимент.

– Да, в последнее время я веду себя чрезвычайно послушно. На самом деле мне немного жаль. Уже много лет я не получал хорошего нагоняя.

– Уверена, тебе причитается масса запоздалых наказаний, – произнесла мадам Нанетт. В ее глазах искрилась улыбка, что противоречило ее строгому тону. – Ты по-прежнему слишком красив, но с этим, похоже, ничего не поделаешь. А теперь, Эймори, присядьте-ка рядом и расскажите о своей поездке в Италию.

Мы подошли к камину. Мы с мадам Нанетт устроились на диване, а Майло сел на стоявший рядом стул. Я разлила кофе из серебряного кофейника в гостиничные чашки из тонкого белого фарфора. Мадам Нанетт пила кофе с двумя ложками сахара и без молока, как и Майло.

Мне, конечно же, не терпелось узнать истинную цель ее визита, однако она, похоже, не торопилась ее раскрывать. Я рассказала ей о нашем отдыхе в Италии, а Майло сидел, курил сигарету и время от времени вставлял фразу-другую. Я почти было поверила, что мы сами придумали какой-то тревожный подтекст в ее письмах, если бы не едва заметное беспокойство в ее взгляде, которое она пыталась скрыть.

Наконец Майло решил, что обмен любезностями закончен. Он поставил на стол чашку с блюдцем, затушил сигарету в хрустальной пепельнице и перевел взгляд на мадам Нанетт.

– В твоей просьбе приехать содержалось нечто большее, чем желание услышать, как там в Италии. Зачем ты на самом деле попросила нас приехать в Париж?

Уголки ее губ тронула улыбка.

– Как всегда, проницателен и нетерпелив.

– По-моему, до этого момента я был необычайно терпелив.

Гостья неодобрительно щелкнула языком, услышав его тон, но его замечание, похоже, подтолкнуло ее к действию. И после секундного замешательства мадам Нанетт заговорила:

– Происходит что-то недоброе. Я подозревала это, когда писала тебе. Теперь я в этом уверена.

– Почему бы вам не рассказать об этом? – подбодрила я ее.

– Это касается моего работодателя, – продолжила мадам Нанетт.

Майло кивнул. Я знала – он думал, что дело, скорее всего, касается ее работодателя.

– А у кого вы работаете? – поинтересовалась я.

– Вы слышали об Элиосе Беланже?

Я удивилась. Конечно же, я о нем слышала. Элиос Беланже был одним из ведущих парфюмеров Франции. Он являлся создателем более десятка популярных ароматов. Девиз «Парфюм Беланже» гласил – «Достойны королев». Ни одна уважавшая себя светская дама не обходилась без изделий Беланже. Дома на моем туалетном столике стояло несколько пузырьков с его духами.

Я взглянула на Майло. Он не был удивлен, и у меня появилось подозрение, что он знает куда больше, чем говорит.

– Не знаю, слышали ли вы, – продолжила мадам Нанетт, – но четыре года назад он женился на очень молодой женщине.

– Да, – произнес Майло. – Кажется, я слышал об этом.

– Через год после свадьбы у них родился ребенок, девочка по имени Серафина. Теперь ее вверили моим заботам.

Майло кивнул.

– А есть ли что-то в работе в доме Элиоса Беланже, что стало причиной вашего беспокойства? – спросила я.

Гостья снова замялась, потом сложила руки на коленях.

– Наверное, мне следует рассказать с самого начала, – ответила она. – Вам известно об Элиосе Беланже, но вам, возможно, неизвестны факты, необходимые для полного понимания этой истории.

Майло откинулся на спинку стула.

– Пожалуйста, расскажи нам.

Я налила мадам Нанетт еще кофе, и она начала свой рассказ теплым и мелодичным голосом. Ее акцент значительно смягчили двадцать с лишним лет жизни и работы в Англии, но в ее речи по-прежнему слышалась мелодичная беглость французского языка.

– За Элиосом Беланже стоит долгая и известная история богатства. Он человек, которому на каждом жизненном повороте сопутствовал успех благодаря его непреклонному характеру и удачливости. Начинал он отнюдь не блестяще, хотя эта часть его биографии известна очень немногим. Родился он в Марселе, его отец – француз, а мать – гречанка. Оба скончались, когда Элиос был еще юношей. Оставшись сиротой, он перебрался сюда, в Париж, где много лет провел на улицах. Но эти годы не прошли для него даром. Он научился пользоваться своим умом и превосходно разбираться в людях. И не только этому: он всегда заявлял, что его острое обоняние развилось тогда, когда он ночами спал под открытым небом в ботаническом саду и среди клумб в парке Монсо.

Я представила юношу, слонявшегося в сумерках по аллеям парка в поисках места для ночевки среди пышной растительности и глядевшего на звезды.

– Он был умен и сообразителен, так что вскоре устроился на работу к фармацевту. Его хозяин, бывший солдат, рассказывал Элиосу о своих странствиях по миру и привил ему желание побывать в чужих краях. Когда Элиос не стоял за прилавком, он смешивал травы и цветы, создавал ароматы, которые его хозяин в конце концов разрешил ему продавать. Вот так я с ним и познакомилась.

Я подняла глаза, немного удивившись. Я не ожидала, что мадам Нанетт знала его юношей. Я бросила взгляд на Майло, но он смотрел в другую сторону.

– Еще очень молодой женщиной я целое лето проработала в цветочном магазине, – продолжила она, – а Элиос туда частенько заходил, чтобы купить цветов. Он мог часами говорить об ароматах и о тонких различиях между ними. Иногда он провожал меня домой и еще до того, как мы заворачивали за угол, мог по запаху определить, какие цветы стояли в уличных горшках за поворотом. Он был веселым, милым, и я очень к нему привязалась.

Во время этого рассказа ее взгляд стал отстраненным, и мне показалось, будто годы схлынули с ее лица. На какое-то мгновение я увидела, как мадам Нанетт, очевидно, выглядела в молодые годы.

– Ты была в него влюблена, – вдруг произнес Майло, впившись в нее острым взглядом.

Она улыбнулась, немного грустно, как я решила.

– Трудно сказать. Я, разумеется, думала, что все именно так, будучи восемнадцатилетней девчонкой. Но что молодежь действительно знает о любви?

На этот раз Майло быстро взглянул на меня. По-моему, мы оба поразились такому повороту истории и гадали, куда же он приведет.

– Какое-то время я тешила себя надеждой, что мы поженимся, но этому не суждено было случиться. Наши пути разошлись.

Как внезапно закончилась романтическая история! Я была уверена, что в ней содержалось гораздо больше, чем рассказала мадам Нанетт, и перебирала варианты того, что же между ними произошло.

– Элиос отправился посмотреть мир, а вскоре после этого я получила место няни. Уехала в Англию, чтобы там начать жизнь вместе с тобой. – Она улыбнулась Майло, и я почувствовала в ее словах теплоту и привязанность.

– И больше ты от него никаких известий не получала? – спросил Майло.

– До прошлого года, – ответила она. – Я жила в Лионе, только что оставила место, когда получила от него письмо. Он писал, что умерла его жена Элен. Он женился во второй раз и спрашивал, не интересует ли меня место няни его новорожденного ребенка от второй жены.

– Как оскорбительно, – заметил Майло.

Мадам Нанетт мягко улыбнулась.

– Ничего подобного. Нельзя ожидать, чтобы он после стольких лет сохранял ко мне нежные чувства. Я решила, что очень мило с его стороны вспомнить обо мне и захотеть доверить мне заботу о его ребенке.

Вид Майло говорил о том, что ее слова его не убедили, и я в чем-то с ним соглашалась. У Элиоса Беланже должны были иметься причины на то, чтобы разыскать женщину, которую он не видел тридцать лет, дабы она стала няней его ребенка.

– И вот я отправилась работать в его доме, – продолжила мадам Нанетт. – Он очень изменился, но поначалу я видела в том человеке, каким он стал, некие черты юноши, которого я когда-то знала. Когда я приехала, он был очень добр ко мне.

– Действительно? – уточнил Майло, потянувшись за сигаретой к стоявшей на столе коробочке.

– Нельзя так хмуриться, мой милый. Между нами не было никаких романтических чувств, ни единого намека на прежнюю любовь. После приезда я едва видела Элиоса. Более того, едва я успела поселиться в доме, как начала чувствовать, что что-то не так.

– Что ты имеешь в виду? – поинтересовался Майло.

– Трудно сказать. Ребенок, Серафина, просто прелесть. Молодая жена тоже очень приятная женщина. И все же что-то было не так. Мне нелегко это выразить словами. Просто в доме царила какая-то напряженность. Накаленная атмосфера. Несмотря на все внешние признаки, это был неблагополучный дом. Сначала я не придавала этому значения. В конце концов, я работала во многих неблагополучных домах.

Я взглянула на Майло, гадая, относилась ли к таким домам его семья, однако его лицо было непроницаемым. Он никогда не рассказывал о своем детстве. Отец Майло умер, когда тот учился в университете, но у меня никогда не складывалось впечатления, что Майло сильно по нему скорбел.

– Но затем обстановка начала ухудшаться, – тихо продолжила мадам Нанетт.

– Каким образом? – спросила я.

– Как я уже говорила, тот Элиос Беланже, у которого я начала работать и чье имя мелькало во всех рекламах, очень сильно отличался от юноши, которого я когда-то знала. Хотя наши пути пересекались довольно редко, мне было вполне понятно, в кого он превратился. Этот человек стал тираном. Непредсказуемый, зачастую капризный и взбалмошный, он управлял своим делом – и семьей тоже – железной рукой.

– Это одна из причин неблагополучия и разлада, – заметил Майло. – А кто еще живет в доме?

– Все его дети живут с ним. Мне кажется, что он хочет, чтобы они все время находились рядом. Помимо младенца, у него есть два сына и старшая дочь. Антуан – самый старший. Он очень серьезный, сдержанный. Он всегда был правой рукой отца, но мне кажется, что к делу относится без души. Для Антуана запах денег превыше всего.

Другое дело старшая дочь, Сесиль. Она разделяет любовь и страсть отца к парфюмерному делу. Она часами пропадает в теплице и в лаборатории, которые для нее построил Элиос, придумывая и совершенствуя ароматы. Как и отец, она обладает очень сильной волей и часто конфликтует с братьями.

Мадам Нанетт сделала почти незаметную паузу, прежде чем добавила:

– Есть еще Мишель, младший сын. У него очень плохая репутация.

– Да, – согласился Майло. – Я знаком с Мишелем Беланже.

Я почему-то не удивилась тому, что паршивая овца семьи Беланже водит знакомство с моим мужем. Майло довольно долго прожил в Париже, и распутный отпрыск знаменитого рода, казалось, составлял ему вполне достойную компанию.

Мадам Нанетт кивнула, словно тоже этому не удивилась.

– Он привлекательный, почти все время проводит в развлечениях и попойках, к тому же замешан в многочисленных скандалах с женщинами. У него очень вспыльчивый характер. С мужем одной дамы произошел инцидент, в результате которого мсье Беланже пришлось хорошенько раскошелиться, чтобы его замять.

– А что за инцидент?

– Подробностей не знаю, но полагаю, что мужа крепко поколотили.

Этот Мишель Беланже и вправду представал весьма сомнительным типом.

– А молодая жена? – поинтересовался Майло. – Какая она?

– Она англичанка, очень милая и хорошенькая, – ответила мадам Нанетт. – В девичестве Берил Норрис. Она из очень хорошей портсмутской семьи. Насколько я понимаю, Элиос познакомился с ней на отдыхе и женился сразу по возвращении домой, что стало для его детей серьезным потрясением. Многого о ней сказать я не могу, но, по-моему, она хорошая мать. Не знаю, любила ли она Элиоса, когда выходила за него, но своего ребенка любит.

– Значит, эта несчастная семья обитает в большом доме на Фобур-Сен-Жермен, – заключил Майло. – И когда ты поняла, что они не просто несчастны?

Похоже, мадам Нанетт призадумалась над этим вопросом.

– По-моему, все начало проясняться около полугода назад. Мсье Беланже и мсье Мишель однажды вечером устроили громкий скандал. Это было в порядке вещей. Они часто скандалили. В то время я почти не придавала этому значения.

– Но позже начали придавать, – заметила я.

Она кивнула:

– На следующее утро Элиос уехал рано и отправился в Грасс.

– Где находится его фабрика, – пояснил Майло. В Грассе располагались многие парфюмерные предприятия, поскольку местный климат очень благоприятен для выращивания жасмина, лаванды и других растений, использующихся в парфюмерной промышленности.

– Да. Он вернулся через несколько дней и ходил угрюмый и мрачный. Похоже, с той поры у него начались перепады настроения: он был то веселым, то резко становился сердитым. Очень часто я наблюдала, как он смотрел куда-то вдаль, словно на душе у него лежало тяжкое бремя.

А затем все, казалось, стали в его присутствии чувствовать себя не в своей тарелке. Его жена часто вздрагивала, когда он начинал говорить. Неблагополучный дом превратился во что-то еще. Что-то изменилось. В воздухе повисло нечто тяжелое. Страх. Возможно, даже злоба.

– Очень интересно, – сказал Майло.

– Да, – согласилась я. – Может, нам надо найти способ познакомиться с мсье Беланже.

Мадам Нанетт подняла глаза, и в ее взгляде читалось беспокойство.

– В том-то и дело. Вот так подтвердились мои подозрения. Элиос Беланже умер.

Глава 4

– Умер? – Я была потрясена до глубины души. История закончилась совсем не так, как я ожидала. – Как? Когда это произошло? Мы, конечно, что-нибудь об этом услышали бы. – И тут я вспомнила недовольство Винельды из-за какого-то «старика» на обложках всех парижских бульварных изданий. Может, речь шла об Элиосе Беланже.

– Это случилось всего три дня назад, – ответила мадам Нанетт. – Довольно внезапно.

Что-то в ее словах заставило меня замереть, и я ощутила, как меня начинает охватывать знакомое чувство тревоги.

Майло, похоже, не удивился, поскольку совершенно бесстрастным тоном переспросил:

– Внезапно?

Мадам Нанетт взглянула на него, и мне показалось, что между ними установилась незримая связь. Они понимали друг друга. Я подавила в себе зависть, потому что никогда не могла угадать, о чем думает Майло.

– Да, – сказала она. – Всему виной авиакатастрофа.

Я не могла не бросить на Майло многозначительный взгляд. Я знала, что авиация – штука небезопасная, и это явилось доказательством тому, что переживала я не напрасно.

– За два дня до смерти Элиос отправился в Грасс на свою фабрику. С управляющим производством он согласовывал планы выпуска новых духов. При приземлении в Париже возникли трудности. Самолет совершил жесткую посадку, сильно вилял по полосе и воткнулся носом в землю.

– Он был ранен?

– Говорили, что видимых ранений не было. Он вылез сам и отмахнулся от людей, ринувшихся ему на помощь.

– Он был один?

– Да. В последний год он начал летать на самолете. Элиос находил это более удобным способом добираться до Грасса. Он мог чаще наведываться на свои фабрики.

– Что случилось с самолетом? – спросил Майло.

– Самолет был, конечно, сильно поврежден, но я не слышала, чтобы в нем обнаружили какие-то неисправности. – Она замялась. – Полагали… посчитали, что с мсье Беланже было что-то не так.

– Он был пьян? – уточнил Майло. Я посмотрела на него. Он немного подался вперед, взгляд его стал острым. Я редко наблюдала, чтобы он проявлял к чему-то подобный интерес, но тут он явно был заинтригован.

– Не знаю. По-моему, решили именно так. Говорили, что он выглядел оглушенным и нетвердо стоял на ногах.

– Понимаю, – произнес Майло.

– Наверное, авария так на него подействовала, – добавила мадам Нанетт. – Подобные происшествия любому потреплют нервы.

– Да, конечно, – согласился Майло.

Мадам Нанетт улыбнулась:

– Не надо мне потакать, мой дорогой. Я знаю, что ты думаешь: мои чувства могут помешать разобраться в сути, однако уверяю тебя, что дело совсем не в этом. Не думаю, что он был пьян, поскольку он не из тех, кто пьет сверх меры. Ему всегда нравилось обуздывать свои чувства, даже в молодости. Как-то раз он мне сказал, что его самое мощное оружие – это ум, и он не хочет его притуплять.

Майло, похоже, с этим согласился.

– Его шофер был там?

Она покачала головой:

– Нет. Он оставил свой автомобиль на аэродроме. Говорили, что Элиос настоял на том, чтобы самому поехать домой.

С их стороны казалось довольно безрассудным позволить ему самому садиться за руль, учитывая пережитую им авиакатастрофу. И тут я снова отметила, что Элиос Беланже был не из тех людей, кого можно легко переубедить, когда он на что-то решился.

– До дома он благополучно добрался? – спросила я.

– О да. Открывший ему дверь дворецкий не заметил ничего из ряда вон выходящего. Он сказал, что мсье Беланже выглядел немного усталым, и добавил, что он тяжело опирался о перила, но дворецкий не придал этому значения. На следующий день он выглядел гораздо лучше, и о происшествии почти забыли. Но через два дня Элиос скончался. В последний вечер он сидел со всей семьей за ужином, а на следующее утро… его обнаружила горничная.

– Горничная? – уточнил Майло. – Его жена не спала с ним вместе?

Вопрос был довольно личный, однако он не смутил мадам Нанетт.

– Нет, – ответила она. – Они спали в разных комнатах.

Подобное было в порядке вещей, но эти слова навели меня на размышления о том, каковы же были отношения между Элиосом Беланже и его молодой женой.

– А что говорилось в официальном заключении? – спросил Майло, озвучив мой вопрос.

– Сердечная недостаточность.

– Вызванная, возможно, потрясением после аварии.

– Да. – Однако мне было достаточно одного взгляда на мадам Нанетт, чтобы понять: она не верит в это простейшее объяснение.

– Но? – не унимался Майло.

– Но Элиос всегда отличался отменным здоровьем. Я ни на мгновение не поверю, что у него могло быть что-то с сердцем. Его личный врач казался чрезвычайно удивленным.

Я не стала спорить, однако не думала, что сердечная недостаточность могла полностью исключаться как причина смерти. Человек, подверженный переменам в настроении, с семейными неурядицами и управляющий многомиллионной империей, мог, безусловно, находиться в постоянном напряжении. Подобные факторы пагубно влияют на сердце.

– Если не сердце, то что тогда? – продолжил расспрашивать Майло.

Мадам Нанетт перехватила его взгляд, и лицо у нее помрачнело.

– Я полагаю, что его убили.

Я подозревала, что она клонит именно к этому, но ее слова, тем не менее, прозвучали весьма неожиданно.

Майло, похоже, тоже ожидал подобного признания, поскольку это заявление не застало его врасплох.

– Ты думаешь, что авиакатастрофа могла быть первым покушением на его жизнь?

– Возможно, – ответила она. – Его могли чем-то опоить или отравить, а убийца надеялся, что он погибнет в аварии. Когда это не получилось, вторая попытка оказалась успешной.

– Кто еще был в доме вечером перед его смертью?

– Вся семья и герр Йенс Мюллер, немецкий скульптор. Все ели за ужином одно и то же, но кто-то мог что-нибудь подмешать ему в стакан коньяка, который он обычно выпивал после еды для улучшения пищеварения.

– А вы кого-нибудь подозреваете? – Я была больше не в силах молчать.

Мадам Нанетт взглянула на меня, и ее губы тронула печальная улыбка.

– В том-то и загвоздка, Эймори. Подозреваемых слишком много. Как мне ни больно признавать, но, боюсь, каждый из них вполне на это способен.

– А чего же тогда ты хочешь от меня? – спросил Майло.