Лекок — агент сыскной полиции E-Book

Эмиль Габорио

• Herausgeber: XSPO
• Kategorie: Krimi
• Sprache: Russisch

Seitenzahl: 371

Veröffentlichungsjahr: 2025

Beschreibung

Эмиль Габорио (1832–1873) — один из основателей детективного жанра, чьи произведения стали основой для множества последующих авторов. Его первый же роман, «Дело Леруж» (1866), вызвал большой резонанс, представив публике новый тип героя — умного, проницательного сыщика, в котором общество увидело своего рода «ангела-хранителя». Именно таким персонажем стал его знаменитый полицейский инспектор Лекок, предшественник Шерлока Холмса. Артур Конан Дойл признавал влияние Габорио, а Эдгар Уоллес и многие другие авторы черпали вдохновение в его детективных построениях. В этом томе представлен роман «Лекок — агент сыскной полиции», начинающийся с загадочного преступления: в парижском кабачке «Перечница» убиты трое мужчин. Две женщины, ставшие невольными свидетельницами, исчезают до прибытия полиции, а убийца… сдаётся без сопротивления, хотя мог беспрепятственно скрыться. Почему он добровольно отдал себя в руки правосудия? Каковы его истинные мотивы? Ответы скрыты в хитроумном расследовании, которое шаг за шагом проведёт читателя через клубок тайн, интриг и неожиданных разгадок.

Leseprobe

Автор: Эмиль Габорио

Перевод: Н. Скарятин

Серия: Всемирная библиотека классики

Издательство: XSPO

Аннотация

Эмиль Габорио (1832–1873) — один из основателей детективного жанра, чьи произведения стали основой для множества последующих авторов. Его первый же роман, «Дело Леруж» (1866), вызвал большой резонанс, представив публике новый тип героя — умного, проницательного сыщика, в котором общество увидело своего рода «ангела-хранителя». Именно таким персонажем стал его знаменитый полицейский инспектор Лекок, предшественник Шерлока Холмса. Артур Конан Дойл признавал влияние Габорио, а Эдгар Уоллес и многие другие авторы черпали вдохновение в его детективных построениях.

В этом томе представлен роман «Лекок — агент сыскной полиции», начинающийся с загадочного преступления: в парижском кабачке «Перечница» убиты трое мужчин. Две женщины, ставшие невольными свидетельницами, исчезают до прибытия полиции, а убийца… сдаётся без сопротивления, хотя мог беспрепятственно скрыться. Почему он добровольно отдал себя в руки правосудия? Каковы его истинные мотивы? Ответы скрыты в хитроумном расследовании, которое шаг за шагом проведёт читателя через клубок тайн, интриг и неожиданных разгадок.

ЛЕКОК — АГЕНТ СЫСКНОЙ ПОЛИЦИИ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СЛЕДСТВИЕ

I

В воскресенье, 20 февраля 187... г., Масленицу, около одиннадцати часов вечера полицейский дозор выезжал с поста у старой Итальянской заставы. Обязанность дозора состояла в том, чтобы обследовать обширный квартал, простирающийся от Фонтенбло до Сейна и от Внешних бульваров до крепостей.

Эти пустынные места славились очень дурной репутацией. Ночью находиться здесь считалось чрезвычайно опасным, даже солдаты из крепостей, имевшие право бывать в театре, получили приказ ждать друг друга у заставы и возвращаться не иначе как группами по три-четыре человека. Эта местность за полночь становилась обиталищем бродяг. Преступники назначали здесь свои свидания. Если день у них был удачен, они устраивали тут пир из украденных съестных припасов. Восход солнца заставлял их скрываться под навесы фабрик или между нежилых домов.

Было предпринято все, чтобы выжить этих опасных постояльцев, но и самые энергичные меры оставались без успеха. Будучи под надзором, утомленные постоянным преследованием, они возвращались туда с идиотским упрямством, будто повинуясь какой-то притягательной силе. У полиции была там огромная мышеловка, в которую постоянно попадалась дичь.

Результат этого рейда был так хорошо известен, что начальник полиции закричал удалявшемуся отряду:

— Я буду готовить квартиры вашим гостям! Желаю хорошей охоты и бездны удовольствий!

Последнее пожелание было, впрочем, иронией, потому что погода была отвратительна. Все предшествующие дни шел сильный снег. Неприятный сырой холод проникал до костей. К тому же туман был такой густой, что нельзя было рассмотреть протянутую перед собой руку.

— Вот собачья работа! — проворчал один из полицейских.

— Да,— ответил инспектор, командовавший отрядом,— я думаю, будь у тебя хотя бы тридцать тысяч дохода, ты бы не пошел сюда.

Смех, встретивший эту незамысловатую шутку начальника, выражал глубочайшее к нему уважение.

Инспектор был действительно одним из самых ценных служак префектуры. Он знал свое дело основательно. Практика дала ему непоколебимый апломб и уверенность в себе и своих силах. Ко всем его достоинствам и недостаткам присоединялось еще одно качество: необыкновенная храбрость. Он брал рукой за горло самого ужасного злодея так же спокойно, как какая-нибудь богомолка опускает свою руку в кропильницу.

Человек этот был лет сорока шести, крепкого сложения, с грубыми чертами лица, ужасными усами и маленькими серыми глазами, которые выглядывали из-под целого леса бровей. Звали его Жевроль, но обычно его называли Генералом. Прозвище это льстило его немалому самолюбию, которое было хорошо известно его подчиненным.

— Если вы уже теперь охаете,— продолжал он своим грубым голосом,— что же будет дальше?

На самом деле жаловаться было еще не на что. Маленький отряд выбрался в это время на дорогу Шуази: тротуары были относительно чисты, и окна лавок, принадлежавших виноторговцам, достаточно освещали шествие. Все торговые заведения были открыты. Масленицу у заставы справляли шумно, напиваясь по кабакам и суетясь на публичных балах. Из отворенных окон слышались то громкие крики, то звуки отчаянной музыки. Мало-помалу стали приближаться к укреплениям. Огни попадались реже, пустые пространства между домами увеличивались.

— В линию налево, ребята! — приказал Жевроль.— Мы направимся по дороге д’Иври, пересечем ее и проберемся на улицу Шевареле.

С этой минуты экспедиция становилась действительно нелегким делом. Отряд направился по дороге, пересекаемой рытвинами и заваленной щебнем, туман же, грязь и снег делали ее достаточно опасной. Тут уже не было ни огней, ни кабаков, не слышно было ни человеческих голосов, ни шагов... Пустота, тьма, тишина... Только они миновали улицу Шадо-де-Рантье, как вдруг послышался душераздирающий крик. Отряд остановился.

— Вы слышали, Генерал? — спросил один из полицейских.

— Да, вероятно, кого-то душат вблизи... но где? Молчите и слушайте.

Все остановились как вкопанные, навострив уши, затаив дыхание, и вскоре раздался второй крик, скорее похожий на рычание.

— А! — вскричал начальник.— Это в «Перечнице»!

Это название, однако, ничего не говорило полицейским.

— Как! — продолжал Жевроль.— Вы не знаете кабака тетки Шупен, там, направо?.. В галоп! Вот я же им задам!

Он бросился в указанном направлении. Его люди последовали за ним — и в одну минуту они очутились перед ветхим домишкой ужасного вида, который стоял уединенно в этой пустоши. Именно из этого вертепа и слышались крики. Крики усиливались, раздались два выстрела.

Дом был заперт, но через отверстия в форме сердечек, сделанных в ставнях, мелькал красноватый огонь. Жевроль подбежал к двери.

— Отворите!..— закричал он, громко стучась в двери.

Ответа не было, слышался только топот, шум отчаянной борьбы, ругательства, глухое рычание и временами рыдания женщины.

— Ужас!..— произнес полицейский, вцепившийся в ставню и смотревший в отверстие.

Это восклицание заставило решиться Жевроля.

— Именем закона отворите! — крикнул он.

Ответа не последовало. Жевроль отошел и затем со всего размаха, словно ломом, выбил дверь плечом. Тут стали понятными испуганные восклицания полицейского, смотревшего в щель ставни. Нижняя комната «Перечницы» представляла собой такое зрелище, что Жевроль и его подчиненные остановились, пораженные ужасом. Все в кабаке говорило о жестокой, кровавой борьбе. Свечи, должно быть, были потушены в самом начале драки, но ярко пылавший камин освещал все углы. Столы, стаканы, бутылки, кухонная посуда, табуреты и скамьи — все было перебито, опрокинуто, разбросано.

Два человека лежали на полу около камина. Третий лежал посреди комнаты. В глубине, направо, на первых ступенях лестницы, ведущей на верхний этаж, сидела на корточках женщина. Закрыв голову передником, она издавала какие-то невнятные звуки.

Против двери, ведущей в другую комнату, за огромным и тяжелым дубовым столом, как за баррикадою, стоял бледный человек. Он был средних лет, среднего роста, с бородой. Одет так, как обычно одеваются рабочие, разгружающие барки на пристани Гары, но платье его было все в лохмотьях, забрызгано грязью, вином и кровью. Судя по всему, это был убийца. Выражение лица его было ужасно. Безумие сверкало в глазах, конвульсивная улыбка искажала черты. Из двух ран на шее и на щеке бежала ручьями кровь. В правой руке, обернутой клетчатым носовым платком, этот человек держал пятиствольный револьвер.

— Сдавайся! — крикнул ему Жевроль.— Ты пойман! Клади оружие!

— Я невиновен,— произнес человек хриплым голосом.

— Может быть, но это нас не касается!

— На меня напали, спросите вот у этой старухи; я защищался... я убил... я вправе был это сделать!

Между Жевролем и незнакомцем начались переговоры, во время которых полицейский, что стоял у окна, обежал вокруг дома и вошел через заднюю дверь. Убийца собрался было бежать, но полицейский бросился на него, уцепился за его пояс и сильно толкнул. Потеряв равновесие, незнакомец зашатался и упал на стол.

— Пропал!..— крикнул он.— Это пруссаки явились.

Убийца был связан.

— Ну,— сказал Жевроль,— теперь позаботимся о других.

Жевроль нагнулся над двумя, лежавшими у камина, дотронулся до их сердец: они не бились. Он поднес к их губам свои часы: стекло не запотело.

— Здесь все кончено,— проворчал он.— Посмотрим на третьего.

Третий еще дышал. Это был молодой человек в мундире линейного пехотного полка. Его приподняли, он открыл глаза и попросил пить.

— Вы ранены? — спросил Жевроль.

— В голову... взгляните... вот,— отвечал он, силясь приподнять руку.

Полицейский агент, который загородил путь убийце, подошел к молодому человеку и перевязал рану, находившуюся немного повыше затылка.

— Это еще не большая беда,— произнес он.

Но, судя по выражению его губ, нельзя было ошибиться в предположении, что рана была очень опасна, если только не смертельна.

— Я не жалуюсь,— сказал раненый,— я получил то, что заслужил. Агенты при этих словах повернулись к убийце, думая, что он воспользуется этим случаем, чтобы возобновить уверения в своей невиновности.

— Вот разбойник этот,— продолжал раненый,— Лашенер.

— Лашенер?

— Да, Жан Лашенер, старый актер! Он затащил меня сюда, сказав, что я могу быть богат по-прежнему... О, как мне хочется отомстить!..

Он сжал кулаки.

— Я хочу отомстить,— сказал он еще раз.— Я о нем знаю гораздо больше, чем он думает... я все расскажу!

Молодой человек слишком понадеялся на свои силы. Гнев возбудил на мгновение всю его энергию, но он поплатился за это остатком жизни.

— И здесь кончено! — сказал Жевроль.— Но мы узнаем все, что нам будет интересно. Этот молодец военный... у него на пуговицах номер полка.

Полицейский агент разуверил Жевроля в этом. Тогда обратились к тетке Шупен, содержательнице кабака «Перечница».

Шупен уверяла, что ничего не знает, что, услышав шум, она сбежала вниз и застала то, что видели уже агенты. Жевроль припугнул старуху:

— Мне кажется, что недели две, которые ты проведешь в Сен-Лазаре, несколько развяжут твой язык.

Упоминание о Сен-Лазаре произвело действие. Шупен разразилась ругательствами.

Жевроль повернулся к тому, кого считал убийцей:

— Ну, не скажешь ли ты чего-нибудь?

— Я сказал вам все. Старуха и этот умирающий подтвердили мою невиновность. Судье я, может быть, расскажу еще что-нибудь, но вам — ни одного слова.

...Когда они отошли несколько шагов от дома, молодой полицейский агент обратился к Жевролю:

— Мне хотелось бы узнать, Генерал, что вы думаете об этом деле?

— Я думаю, любезный друг, что эти четыре негодяя встретились в этом разбойничьем вертепе. Они поссорились, а за бранью последовала драка. У одного из них был револьвер, и он убил других. Это ясно как божий день.

— И вы находите, что бесполезны розыски и расследования?..

— Совершенно бесполезны.

Молодой агент задумался о чем-то.

— Мне кажется, Генерал, что дело это не совсем чисто. Рассматривали вы убийцу? Вглядитесь в его манеры, заметьте его взгляд!

— Ну, что же дальше?

— Мне кажется... может быть, я ошибаюсь, но все-таки я думаю, что наружность нас обманывает. Я предчувствую что-то...

— Как же ты объяснишь свое предчувствие?

— А как вы объясните чутье охотничьей собаки?

— Одним словом,— сказал ему Жевроль,— ты предугадываешь во всем этом мелодраму? Здесь, по-твоему, было место свидания знатных вельмож? Ну, разыскивай, мой любезный, ищи, ищи, я тебе позволяю...

— Как! Вы мне это позволяете? — радостно воскликнул молодой агент.

— Я тебе это приказываю... Ты останешься с одним из твоих товарищей, которого ты выберешь сам... И если ты найдешь здесь что-нибудь такое, чего не увидел я, позволяю тебе подарить мне очки.

II

Агент, которому Жевроль предоставил расследование,— по его мнению, совершенно бесполезное,— был начинающим в отряде полицейского дозора.

Звали его Лекок.

Это был человек лет двадцати пяти. Роста он был невысокого, хорошо сложен, и каждое движение его выказывало необычайную силу и мужество. Особенно замечательного в нем не было ничего, кроме глаз, которые, казалось, то бледнели, то потухали, как огни маяка, и носа с широкими ноздрями, изумительно подвижного.

Отпрыск богатого и честного нормандского семейства, Лекок получил хорошее и основательное образование. Он только что начал свою службу в Париже, как вдруг удар за ударом настигли его. Отец совершенно разорился и умер, а мать пережила отца только несколькими часами. Лекок остался один в целом мире, и, главное, без средств. Он попробовал было испытать ценность своих познаний, но увы — они оказались ничтожными. Университет с бакалаврским дипломом оказался недостаточным патентом на пожизненный доход. Лекок испробовал все: давал уроки, разносил объявления, исполнял всевозможные поручения и наконец нашел себе работу у астронома барона Мозера. Здесь он проводил целые дни за перепиской счетов и вычислений. За это он получал сто франков в месяц, но от такой работы у него кружилась голова.

Прошло пять лет, в продолжение которых Лекок находился все на одной точке. Он приходил просто в бешенство, особенно когда начинал перебирать в уме все свои надежды, тщетные усилия, перенесенные обиды... Осужденный на беспрерывные лишения, Лекок старался утопить действительность, погружая ее в мечты. Предаваясь химерам, Лекок открыл в себе замечательную способность к изобретениям, направленным, к сожалению, в дурную сторону. Он стал говорить с собой все чаще и чаще о том, что «стоит только захотеть!». Он совершал в уме страшные злодеяния, математически точно рассчитывая успех и спасение от наказания.

Однажды он решил в уме чрезвычайное дело и рассказал своему патрону-астроному. Дело это при помощи двух писем и одной телеграммы давало ему возможность украсть шестьсот тысяч франков; в успехе нельзя было сомневаться, а главное, нечего было опасаться навлечь на себя какие-нибудь подозрения.

Астроном нашел, что держать у себя такого изобретательного секретаря было бы безрассудно.

— Имея такие способности, как ваши, люди делаются или знаменитыми ворами, или знаменитыми сыщиками. Суть в выборе.

Астроном выдал Лекоку деньги и отказал от места.

Лекок ушел, но слова астронома засели у него в голове.

Сыскная полиция не внушала ему отвращения. Часто он восхищался таинственной силой, которую никто не видит и не слышит, но которая все видит и все слышит. Его соблазнила перспектива быть орудием этого маленького провидения. Жизнь полна волнений, борьбы, бесконечных приключений, и в конце всего — известность, а может быть, и слава...

Лекок увлекся, и через неделю благодаря рекомендательному письму барона Мозера он уже был определен в префектуру.

Жестокое разочарование ожидало его поначалу, потому что ему приходилось видеть результаты работы, а не методы. Но Лекок не унывал, сознавая, что попал на свою дорогу. Он искал своего случая и наконец нашел его в кабаке «Перечница».

В то время, когда он виснул на окне и смотрел в отверстие ставни на происходящее в кабаке, честолюбие уже пророчило ему дорогу к успеху. Видя, как Жевроль пренебрег первоначальными формальностями, и слыша, как он решил, что тройное убийство следует приписать одной из тех зверских драк, которые так часто происходят между бродягами у этой прославившейся заставы, он думал: «Хорошо, обманывайся, верь внешности, если глаза твои не в состоянии заглянуть внутрь. Я тебе докажу, что моя молодая теория стоит больше твоей старой практики».

Полученное позволение было для него триумфом, но он старался скрыть его и тихим голосом попросил одного из товарищей остаться с ним.

Едва все ушли, Лекок повернул назад. Теперь ему нечего было скрывать своей радости. Глаза его блестели, когда он вошел в кабак «Перечница».

— Теперь мы вдвоем! — вскричал он радостно.

III

Уполномоченный выбрать себе товарища, Лекок выбрал такого, которого меньше всех других считал способным. Тут не было расчета, чтобы в случае успеха иметь право не делиться выгодами, он сделал это, чтобы при необходимости заставить его повиноваться себе беспрекословно.

Человек, которого выбрал Лекок, был лет пятидесяти. Выйдя в отставку из кавалерии, он поступил в префектуру и исполнял свои обязанности слепо, бессознательно, как старая лошадь, что по привычке кружится в манеже. Когда у него были свободные минуты и при этом деньги, он пил, пил и пил. Звали его все Абсинт.

— Ты хорошо сделал, что оставил меня здесь,— сказал он Лекоку.— За это спасибо. Покуда наши будут месить грязь и снег, я отлично сосну.

— Похерьте сон в ваших бумагах, Абсинт,— сказал ему Лекок,— мы здесь остались не спать, а действовать. Через несколько часов придут полицейский комиссар, доктор и следственный пристав, а потому необходимо приготовиться к рапорту.

Предложение это не понравилось старику.

— К чему это,— заметил он Лекоку,— неужели ты думаешь найти что-нибудь там, где ничего не нашел Генерал?

— Я думаю, Жевроль может ошибаться, как и все.

— Ты, может быть, и прав, но я все-таки пойду лягу и не буду мешать тебе в поисках. Если ты что-нибудь найдешь, разбуди меня.

— Впрочем, папаша, вы свободны. Только, да будет вам известно, если я буду заниматься делом один, то награду я положу только в свой карман.

При слове «награда» старый полицейский навострил уши.

— Докажи мне возможность этой награды,— сказал он и сел.

— Во-первых, скажите, по вашему мнению, что за человек тот, которого мы арестовали?

— Вероятно, работник с барок...

— То есть вы хотите сказать, что он человек, принадлежащий к низшему разряду общества, лишенный всякого образования?

— Именно.

— Ну,— продолжал Лекок,— а что вы мне ответите, если я докажу, что этот человек получил высшее, и самое утонченное, образование?

— Я отвечу, что это очень удивительно... но так как я глуп, то ты мне этого никогда не докажешь.

— Припомните те слова, которые он произнес, падая от моего толчка!

— Он сказал: «Это пруссаки!»

— Понимаете ли вы, что он хотел этим сказать?

— Что за вопрос? Он не любит пруссаков и обругал нас этим словом.

Лекок ожидал этого ответа.

— Ну, Абсинт, вы не туда попали. Вот эта-то фраза и есть доказательство его образования, фраза эта для меня путеводная нить!

Физиономия старика вытянулась, и он на мгновение растерялся, не зная, что ему делать: сердиться или смеяться.

— Ты слишком молод, чтобы смеяться над стариком,— сказал он гневно.

— Выслушайте,— прервал его Лекок.— Вы, вероятно, слышали о том ужасном сражении, которое было так злополучно для Франции, сражении при Ватерлоо?

— Да.

— Ну, в таком случае, папаша, вы должны знать, что победа вначале клонилась на сторону Франции. Англичане начинали ослабевать, и император уже кричал: «Они в наших руках!» В это мгновение было замечено приближение полков. Это была прусская армия — и сражение было проиграно.

За всю жизнь Абсинт не делал таких умственных усилий, чтобы понять что-нибудь. На этот раз, впрочем, усилия не были тщетны, он вскричал: «Я понял!» Крик этот был таков, что напомнил собой крик Архимеда.

— Я еще не окончил,— сказал ему на это Лекок.— Если император был смущен появлением пруссаков, так это потому, что он ожидал одного из своих генералов и тридцать пять тысяч солдат. Итак, восклицание этого человека есть намек на то, что он рассчитывал не на неприятеля, который изменил все его положение, а на друзей.

— Черт возьми! — вскричал Абсинт.— Ты рассказываешь это так самоуверенно... Ты, наверное, видел что-нибудь через ставню? — спросил он.

Лекок отрицательно покачал головой:

— Клянусь честью, кроме драки...

— Удивительно, удивительно,— пробормотал старый агент.

— И вот еще что увеличило мои подозрения. Я думал, зачем, например, этот человек ждал, вместо того чтобы бежать?.. Чего он ждал, стоя у дверей и переговариваясь с нами?

— Зачем? — вскричал Абсинт.— Потому что у него были сообщники и он хотел дать им время скрыться. Теперь-то я действительно все понимаю.

Торжествующая улыбка озарила лицо Лекока.

— Теперь,— сказал он,— нам легко проверить наши подозрения. На улице снег, не так ли?

При этих словах старый агент схватил фонарь и в сопровождении своего товарища побежал к задней двери дома, которая выходила в садик. В этом месте снег не так сильно растаял, и на его белом ковре виднелись темные пятна многочисленных следов.

Лекок припал на колени и стал рассматривать следы.

— Здесь были и женщины,— сказал он торжественно и поднялся.

IV

С этого времени ветеран вполне уверился, что Жевроль ошибся. Радости его не было границ, когда он услышал, будто и женщины присутствовали при ужасной сцене в «Перечнице».

— Славное дело! — покрикивал он.— Превосходное дело!

Лекок молчал. Открытие, приводившее в восторг Абсинта, сильно смутило его. Оно уничтожило все его заветные мечты и надежды. С открытием этой тайны не было нужды в торжественном следствии, не было и сопряженной с ним славы. Присутствие двух женщин в этом вертепе проясняло дело самым простым образом. Положение убийцы становилось понятным. Он стоял в дверях, чтобы выиграть время и дать возможность скрыться двум женщинам; он предавал себя, чтобы укрыть их от преследования.

— Ну, чего же мы остановились? — сказал Абсинт.— Наши поиски обещают нам принести блестящие результаты.

— Оставьте меня в покое! — грубо произнес Лекок.— Еще я попрошу вас не ходить в сад, вы испортите все следы.

Добряк Абсинт выругался и замолчал, чувствуя над собой превосходство товарища. Лекок снова предался размышлениям.

«Убийца,— думал он,— выходя с бала в “Радуге”, которая неподалеку, пришел сюда с двумя женщинами... Здесь он находит трех пьяниц, которые то смеются над ним, то пристают к женщинам... Он сердится. Те начинают угрожать. Будучи вооружен и окружен троими, он теряется и стреляет... Но действительно ли сам убийца привел женщин?.. Попробую выяснить это».

Лекок прошел кабак насквозь, сопровождаемый своим спутником, и принялся осматривать дверь, выломанную Жевролем. Поиски были напрасными! Там оставалось совсем немного затоптанного снега, на котором нельзя было ничего различить.

Лекок плакал от бешенства.

— Нечего время терять! Скоро суд придет, а что мы будем рапортовать? Если ты намерен ротозейничать, я буду действовать один! — воскликнул старик.

Молодой полицейский улыбнулся.

— Ну, примемся за дело,— сказал он, вздохнув.

Новый осмотр убедил Лекока, что женщины вышли черным ходом, а что они бежали — это было видно по их следам. Разница ног была также очевидна: у одной из женщин следы были маленькие, обувь на высоком каблуке, у другой ступня была расплывшаяся, широкая и короткая. Рассматривая снег, Лекок заметил также следы сапог — такие явственные, что можно даже было сосчитать гвозди.

— Смотрите, Абсинт! — сказал Лекок.

— А! Шаги мужчины... Но, кажется, этот человек не из кабака вышел.

— Нет! Но он близко подходил сюда. Он на цыпочках подкрадывался и, вероятно, услыхав шум, со страху убежал.

— Или женщины выходили ему навстречу.

— Нет. Женщины уже вышли в сад, когда он подходил сюда. Я вам докажу это,— сказал Лекок.— Следы мужчины лежат поверх следов женщин.

Старик был поражен этим соображением.

— Теперь,— продолжал Лекок,— надо узнать, принадлежат ли эти следы сообщнику убийцы, которого он поджидал. Не был ли это случайный прохожий, привлеченный сюда выстрелами? Это необходимо узнать!

Решетка высотою в метр отделяла пустырь от сада вдовы Шупен. Когда Лекок бежал вокруг кабака, чтобы захватить убийцу, он наткнулся на эту загородку и, боясь опоздать, перелез через нее, не предполагая тут другого выхода, который, однако, существовал. Легонькая решетчатая дверца на петлях, поддерживаемая деревянной планкой, служила входом и выходом с этой стороны. Следы на снегу привели сыщиков к этому месту.

— О! — вскричал Лекок.— Женщины не в первый раз были в «Перечнице». В густом тумане этот выход совершенно незаметен, а между тем женщины знали эту дорогу раньше и шли, не отыскивая дороги и не сбиваясь.

— Честное слово, ты мастерски ведешь дело,— сказал старик.

— Теперь я могу вам совершенно определенно сказать, что женщины хорошо знали эту дорогу, а мужчине она была известна только по слухам. Видите, как он долго колесил тут, шарил руками... вот даже следы его пальцев на снегу решетки. Пойдем дальше!

Они вышли из сада направо, к улице Патай. В этом глухом месте, кажется, никто не проходил с того самого времени, как выпал снег. Четыре следа, из них два женских, образовали тропинку, один мужской след шел вперед, другой назад. В нескольких местах мужской след покрывал женские следы, поэтому не было никакого сомнения в том, что в критическую минуту этого вечера здесь был наблюдатель, следивший за ходом дела.

В ста метрах от «Перечницы» Лекок остановил своего приятеля.

— Стой! — скомандовал он.— Мы напали на верные приметы.

Они стояли около старого дровяного двора. Там были навалены чурбаны, огромные камни и доски. На одной из этих досок весь снег был вытерт.

— Тут,— произнес Лекок,— наши беглянки встретились с мужчиной и держали совет. Женщина с маленькими ногами даже отдыхала сидя.

Лекок бегал, ощупывал, разглядывал все: землю, дрова, камни, то стоя, то на коленях, то ползая на животе, и все его движения сопровождались такими странными гримасами, что можно было счесть его помешанным. Через четверть часа он подошел к Абсинту и сказал:

— Теперь я все знаю.

— О! Не скоро ли? — ответил старик.

— Что говорят эти следы беглецов? Для вас — ничего. А для меня они одушевлены, они живут подобно тем, кто их оставил, они дышат, они обвиняют!

— Слушайте,— продолжал Лекок,— вот что я узнал. В то время, когда убийца отправлялся в «Перечницу» с двумя женщинами, его сообщник ждал его здесь. Это человек средних лет, высокий, в мягкой фуражке, в коричневом пальто, видимо, женатый, потому что у него на пальце кольцо.

— Ты глумишься надо мной,— прервал его старик.

— Нет,— отвечал молодой человек,— я не смеюсь и уверен, что потом вы убедитесь в обоснованности моих предположений.

— Посмотрим,— сказал с покорностью старик.

— Итак, сообщник убийцы ожидал здесь. В нетерпении он ходил взад и вперед и останавливался, временами прислушиваясь, но не слышно было ничего; он с досады топал ногой. Я насчитал, что он сделал тридцать концов, когда послышался глухой шум... это возвращались женщины.

Старик слушал этот рассказ как волшебную сказку.

— Тут оканчивается верность моих изысканий и будут следовать одни догадки. Я уверен, что наши беглянки оставили кабак в самом начале драки, раньше крика, который привлек нас сюда. Кто они такие? Я могу только догадываться. Однако подозреваю, что положение их в свете различно. Одна из них, должно быть, госпожа, другая служанка.

— Судя по разнице обуви, ты, может быть, и прав,— произнес старик.— Мои выводы основаны на другом. Когда эти несчастные выбежали испуганные из кабака, женщина с маленькими ногами бросилась в сад и потащила за собой спутницу. Ужас положения, боязнь скандала, мысль, как бы спастись, придали ей необыкновенную энергию. Но это усилие продолжалось недолго, ноги у нее подкосились. Через десять шагов она покачнулась и упала, это заметно по кругу, который образовали ее юбки. Тогда к ней подошла женщина с низкими каблуками. Она поддержала госпожу, их следы смешиваются, потом подымает ее сильными руками и несет — маленькие следы исчезли...

Абсинт сомневался в доводах Лекока. Он взял фонарь и вскоре нашел и смешанные следы, и круг от юбки.

— Не сердись на старика! Как Фома неверный, я хотел все осязать своими руками,— произнес Абсинт.

— Затем,— продолжал Лекок,— дожидавшийся сообщник, увидев бегущих женщин, бросился к ним навстречу и помог служанке нести другую женщину. С той, вероятно, сделался обморок. Тогда сообщник снял фуражку и сгреб снег с доски, а затем вытер ее полой своего пальто. Интересно бы выяснить: была ли то любезность кавалера или предупредительность слуги? Верно же то, что пока одна женщина отдыхала, полулежа на доске, другая увлекла сообщника шагов на шесть влево, до большого чурбана. Там она говорила с ним, и, слушая ее, мужчина машинально положил руку на чурбан и оставил на снегу след удивительной красоты...

Абсинт остановил Лекока наивным вопросом:

— А что говорил сообщник этой женщине?

Лекок улыбнулся:

— Предполагаю, что она посылала его в кабак узнать, что там происходит. Он побежал: следы по тропинке начинаются от этого камня; затем, перепуганный, возвратился к женщинам и убедил их бежать, что они и сделали. Желая помочь своему сообщнику, мужчина свернул с дороги, прошел здесь, и вот его последняя тропинка, которая ведет в сторону улицы Шато-де-Рантье. Он пожелал узнать об убийце и отправляется на его дорогу.

— Вот так следствие! — вскричал Абсинт.— А говорят еще, что Жевроль силен.

Лекок просиял:

— Вы слишком снисходительны, папаша. Я узнал только, что мужчина был средних лет,— это по его тяжелой поступи. По руке я определил его рост. Наконец, если я узнал цвет его пальто, так это потому, что, вытирая снег с шершавой доски, он оставил маленький клочок материи. Это пустяки! Это только путеводная нить, а нужно дойти до конца. Идем же вперед!

V

Появление полиции до того перетревожило бродяг, скрывавшихся около «Перечницы», что они спали всю ночь весьма тревожно. Разбуженные выстрелами, они приготовились бежать при малейшей опасности. Около двух часов ночи они стали свидетелями такого происшествия, которое вновь возбудило их опасения.

Невдалеке показался огонек. Те, кто поглупее, приняли его за светляков, но этот светляк был фонарем двух полицейских.

Лекок был в нерешительности: он находился между двумя тропинками; с одной стороны шла тропинка, по которой бежали две женщины, с другой стороны был след сообщника убийцы. «Следуя за мужчиной,— бормотал он,— ничего нового не узнаю. Идти за женщинами,— неизвестно, к чему это приведет».

Он встал: выбор был сделан. Они отправились по следам двух беглянок. Но вскоре они должны были умерить шаги, ибо следы постоянно смешивались с другими следами и даже совсем терялись. Абсинт втыкал палку в снег, и они начинали искать с фонарем. Десять раз они могли сбиться, если бы не след изящного ботинка с высоким каблуком, принадлежащего женщине с маленькой ножкой.

Беглянки не пошли по улице Патай, как этого можно было ожидать.

Вероятно, она им показалась опасной, слишком освещенной.

— Эти негодяйки хорошо знакомы с местностью,— ворчал Лекок.

С улицы Патай следы свернули вправо, чтобы миновать большие рвы, откуда извлекалась глина для кирпичей. Тут они добрались до улицы Шевареле, где снегу было уже совсем мало, начиналась грязь, и следы терялись.

Взбешенный тем, что верная добыча уходит из рук, Лекок принялся за новые поиски.

— Нашел! — вскричал он неожиданно.— Я угадываю, я вижу!

Абсинт подошел.

— Посмотрите туда,— сказал Лекок.— Что вы замечаете?

— Следы колес кареты.

— Ну, папаша, эти следы проясняют все. Выйдя на эту улицу, наши беглянки заметили фиакр, едущий из Парижа. На их счастье, он, верно, был пуст, они наняли его. Конечно, обещали хорошо на водку, если кучер согласится повернуть назад. И вот почему следы кончаются здесь.

— Что ж, это нас не продвинуло вперед,— хмуро сказал старик.

Лекок пожал плечами:

— Неужели вы надеялись, что следы поведут нас до самого их дома?

— Нет, но...

— В таком случае, чего же лучше! Не думаете ли вы, что завтра я не сыщу кучера? И вот мои соображения: он возвращался порожний ночью, следовательно, извозчичий двор находится в этом квартале. Вы думаете, он не вспомнит двух дам, что сажал на улице Шевалере? Он нам скажет, где их высадил, и расскажет нам их приметы, как они были одеты, каких лет, каковы их манеры. Теперь скорее в «Перечницу»! Старина, тушите фонарь!

Стараясь поспеть за своим товарищем, который почти бежал, Абсинт был задумчив. Около двадцати пяти лет он служил в префектуре, и, как сам выражался, многие его сослуживцы «переехали ему дорогу» и добивались повышения, в котором отказывали ему, Абсинту, несмотря на его долгий срок службы. Он обвинял начальство в несправедливости, а своих противников в низкой лести. По Абсинту, единственная заслуга в повышении состояла в старшинстве.

В эту же ночь Абсинт сделал открытие, что есть кое-что поважнее старшинства и что «выбор» может существовать. Он сознавался себе, что этот новичок, которого он так небрежно третировал, произвел такое расследование, какого ему, старому ветерану, никогда не удалось бы сделать.

— Вы ничего не говорите,— начал он.— Можно подумать, что вы чем-то недовольны.

Это «вы» удивило бы Лекока в другое время, теперь же мысли его были по крайней мере за тысячу миль отсюда.

— Я действительно недоволен,— сказал Лекок.

— Полноте, еще четверть часа назад вы были веселы, как зяблик!

— Потому что тогда я не предвидел несчастья, которое мне угрожает.

— Несчастья? — спросил Абсинт.

— Да. Чувствуете ли вы, что погода сделалась гораздо теплее? Ясно, ветер с юга. Туман рассеялся, но погода пасмурна: она грозит дождем. Может, через час пойдет дождь!

— Через час? Накрапывает уже... Я чувствовал капли...

Лекок при этой фразе встрепенулся и ускорил шаги. Абсинт побежал за ним... Минут через десять они были уже в кабаке тетки Шупен. Первым движением старика было сесть и вздохнуть,— но Лекок не разрешил этого.

— Вставайте, папаша, добудьте мне чашку или просто какой-нибудь сосуд, дайте мне воды; соберите мне все доски, ящики, все, что попадется.

Абсинт отправился на поиски. Лекок поднял осколок бутылки и начал с ожесточением скрести штукатурку с загородки, отделяющей нижний этаж от кабака тетки Шупен. Набрав горстей восемь штукатурки, Лекок распустил часть ее в воде, наподобие теста, а остальное отложил в тарелку.

— Теперь, папаша, идите и светите мне.

Придя в сад, Лекок стал отыскивать самые глубокие следы, затем, встав на четвереньки, он начал свои опыты с мучительной тревогой. Он, во-первых, насыпал на след сухой извести и на этот слой с великой предосторожностью начал лить понемногу свой раствор, пересыпая его известью.

Ему сопутствовало счастье: опыт удался! Все вместе образовало однородную глыбу и вылилось в форму, если и не особенной чистоты, то все же слишком достаточной для доказательства.

Когда Лекок кончил работу, грянул дождь. Поспешно прикрыв собранными Абсинтом досками и ящиками порядочное количество следов, Лекок вздохнул свободно.

— Ну,— сказал он,— теперь следственный пристав может являться.

VI

Не менее четырех часов потребовалось Лекоку и Абсинту, чтобы собрать сведения вне дома, и все это время кабак тетки Шупен оставался открытым настежь и потому доступным для всякого встречного. Когда Лекок, возвратившись, заметил эту важную ошибку, он не встревожился. «Кто мог за полночь проходить близ этого кабака? — рассуждал он.— Его страшная репутация испугает каждого».

— Ну, мы вне дома покончили,— сказал Лекок своему товарищу по розыскам,— не заняться ли нам теперь внутренней частью?

Принялись за поиски. Вдруг Абсинт вскрикнул. Лекок повернулся и увидел, что тот стоит бледный.

— Что случилось? — спросил он.

— Случилось то, что в наше отсутствие здесь кто-то был.

— Пустое. Это невозможно,— говорил, озираясь, Лекок.

— Но, однако, это правда,— ответил Абсинт.— Слушайте! Когда Жевроль сорвал передник с тетки Шупен, он его бросил на лестнице, никто из агентов его не тронул... А теперь посмотрите, карманы у него вывернуты!

Лекока это открытие поразило.

— Кто же мог прийти сюда? — бормотал он.— Воры? Это невозможно...

После долгих раздумий он наконец сказал:

— Тот, кто приходил сюда, был не кто иной, как соучастник. Но мало одних подозрений, нужно удостовериться...

После долгих и тщательных поисков они нашли наконец у той двери, которую выломал Жевроль, следы от башмаков с гвоздями и пришли к выводу, что это следы того самого человека, который подсматривал в саду.

— Это он,— сказал Лекок.— Он следил за нами, видел, когда мы ушли, и вошел. Но зачем? Какая необходимость могла заставить его решиться на такую опасность? Я догадываюсь. Он потерял или оставил здесь что-то, что могло его изобличить. И значит, мы лишаемся верного доказательства по моей оплошности... Ужасный урок,— сказал Лекок с отчаянием и вдруг остановился с открытым ртом, указывая рукой в угол комнаты.

— Что с вами? — спросил старик.

Лекок, ничего не отвечая, сделал несколько шагов, наклонился и поднял серьгу, сделанную наподобие пуговицы с одним большим бриллиантом. Отделка его была чрезвычайно искусна.

— Этот бриллиант стоит не менее шести тысяч,— сказал Лекок.

— В самом деле?

— Наверняка.

— Может быть, серьгу искал сообщник? — заметил старик.

— Нет, для этого ему не нужно было рыться в переднике тетки Шупен. Он искал другое... Например, письмо.

Старик молча рассматривал серьгу.

— Кто бы мог подумать, что женщина, имеющая в одних только ушах десять тысяч франков, была в кабаке «Перечница»,— сказал он.

Лекок задумчиво покачал головой.

— Да, это непостижимо,— ответил он.— Однако мы еще увидим много подобного, если нам удастся сорвать покров с этого таинственного дела.

VII

Только к утру Лекок со своим товарищем окончили поиски. В кабаке не осталось ни одного местечка, которое бы они тщательно не осмотрели. Оставалось составить рапорт. Молодой полицейский сел за стол и принялся набрасывать план кабака, который стал местом ужасного происшествия.

— А вот Жевроль, и с ним еще два полицейских, и комиссар, и еще двое каких-то господ,— объявил Абсинт, сидящий на пороге.

— Ну, старик! — вскричал Жевроль.— Будешь ли ты нам рассказывать мрачную и таинственную мелодраму?

— Мне нечего рассказывать,— отвечал добряк,— я слишком глуп для этого. Но вот господин Лекок может вам рассказать кое-что...

Название Лекока «господином» не понравилось Жевролю.

— Кто это? — спросил он.— О ком ты говоришь?

— О моем товарище, который кончает рапорт, о господине Лекоке.

— А-а,— произнес начальник, как будто блоха укусила его за ухо.— А! Он открыл...

— Горшок с розами, которого другие не могли открыть по запаху,— сказал, перебивая Жевроля, Абсинт.

— Посмотрим,— сказал Жевроль, понимая, что в случае успеха Лекок мог сделаться его соперником.

Жевроль в сопровождении всех вошел в дом. Лекок встал с рапортом в руке, почтительно поклонился и ждал вопроса.

— Вы провели здесь ужасную ночь,— сказал приветливо комиссар,— и, полагаю, безо всякой пользы, ибо все розыски были бы бесполезны.

— Однако я думаю,— ответил молодой агент,— что недаром потерял время. Я, стараясь действовать в соответствии с инструкциями моего начальника, искал и нашел очень многое... Например, я удостоверился, что у преступника был друг, если не сообщник... он средних лет, в коричневом пальто, в мягкой фуражке и сапогах.

— Тысяча чертей! — вскричал Жевроль.

Он вдруг спохватился, сообразив, что увлекся.

— Что? — спросил комиссар.— Что вы хотите сказать?

Взбешенный тем, что не сдержался, Жевроль ответил:

— Вот в чем дело. Сегодня утром, пока я вас ждал у Итальянской заставы, куда посадили убийцу, я увидел человека, приметы которого совпадают с описанием Лекока. Этот человек был мертвецки пьян. Он старался перейти шоссе, но упал поперек дороги, так что его могли задавить.

Лекок отвернулся, чтобы не заметили, что он все понимает.

— Увидев это,— продолжал Жевроль,— я позвал двух сержантов, попросил помочь мне поднять его. Мы подошли и, заметив, что он спит, начали расталкивать его; он приподнимается, мы объявляем ему, что лежать здесь невозможно. Вдруг он приходит в ярость и начинает лезть в драку... Ну, мы и отвели его к посту, чтобы он проспался в безопасном месте.

— И вы заключили его вместе с убийцей? — спросил Лекок.

— Натурально... Ты же знаешь, что у Итальянской заставы только две караульни, одна мужская, другая женская, следовательно...

Комиссар размышлял.

— Ах! Как это досадно, и нет средств поправить дело.

— Напротив! Это очень легко,— заметил Жевроль.— Я сейчас пошлю туда с приказанием задержать мнимо пьяного.

— Напрасный труд,— холодно сказал Лекок.— Если это соучастник, то, поверьте, он давно уже протрезвел и теперь далеко.

— В таком случае... что же делать? — иронично спросил Жевроль.— Нельзя ли мне узнать мнение об этом господина Лекока?

— Я думаю, что нам предоставлялся удобный случай для раскрытия убийства, а мы не сумели им воспользоваться. Теперь мы можем только сожалеть об этом и ждать, не представится ли другого такого случая.

И все же Жевроль настоял на том, чтобы послать с приказанием задержать этого человека.

Лекок же принялся читать свой рапорт.

VIII

— Я вас прошу, господа,— обратился полицейский комиссар к двум докторам, один из которых был стар, а другой молод,— начать осмотр с того, на котором военная форма. Я взял сержанта, чтобы задать ему несколько вопросов по этому поводу, и нужно скорее его отпустить.

Доктора приступили.

— Подойдите, сержант! — приказал комиссар.— Взгляните на этого человека. Какой мундир он носит?

— Пятьдесят третий линейный, второго батальона, стрелковый.

— Вы его знаете?

— Нет.

— Вы уверены, что он не принадлежит к вашему полку?

— Этого я не могу утверждать, но могу сказать, что он никогда не был в третьем батальоне, так как я сам в нем служу.

— Не лучше ли посмотреть номер послужного списка? — заметил Лекок.

— Вы дело придумали,— сказал сержант.— Вот кепи, номер три ноль один двадцать девять.

Следуя совету Лекока, пересмотрели всю его одежду, и оказалось, что на каждой вещи разные номера.

— По правде говоря, я готов заложить свои галуны, что этот человек никогда не был военным.

— По чему вы это узнали? — спросил Лекок сержанта.

— По волосам, по ногтям, по всему... да наконец по тому, что он не умел обуться! У него штиблеты надеты наизнанку.

— Но как он смог достать эту форму? Разве можно одолжить ее у ваших товарищей? — спросил комиссар.

— С трудом, но можно...

— Нельзя ли нам узнать это?

— О! Очень легко. Мне стоит только пройти в казарму и сделать внезапный осмотр платья.

— Действительно,— одобрил комиссар,— средство верное.

— Одно слово, сержант! — остановил его Лекок.— Разве в полках не бывает распродажи старого платья?

— Как же... каждый год.

— И вероятно, кладут клейма на проданные вещи?

— Кладут,— отвечал сержант и, посмотрев на воротник шинели и прочие вещи, признал, что они из распроданных.

Сержанта отпустили и принялись за обыск мнимого солдата. Полицейский комиссар диктовал агенту протокол:

— В правом кармане панталон курительный табак, трубка и спички. В левом кармане кожаный очень грязный портмоне, на манер портфеля, в нем семь франков шестьдесят сантимов, холстинный носовой платок без метки и ничего более.

Вдруг, перевертывая в руках портмоне, комиссар увидел в нем еще одно отделение. В нем находилась бумага, тщательно сложенная. Он развернул и прочитал ее вслух. В бумаге было написано:

«Любезный Густав!

Завтра, т. е. в воскресенье, приходи непременно на бал в “Радугу”, как мы уже уславливались. Если у тебя нет денег, зайди ко мне, я оставлю у привратника, он тебе их передаст.

Будь там в восемь часов. Если меня к этому времени не будет, то я не замедлю появиться. Все идет хорошо.

Лашенер».

Что же объясняло это письмо? Что убитого звали Густавом. Что он был в каких-то отношениях с Лашенером, который ему давал деньги для какого-то дела, и что они встретятся в трактире «Радуга». Этого было мало, но все же это был указатель в тех потемках, в которых они блуждали.

— Лашенер! — бормотал Жевроль.— Это имя бедняга произносил, умирая.

— Действительно,— поддержал Абсинт,— и даже собирался ему отомстить. Он его обвинял в том, что тот завлек его в западню. К несчастью, он не успел ничего сообщить.

Лекок молчал. Полицейский комиссар подал ему письмо, и он стал внимательно его разглядывать. Бумага была обыкновенная, чернила голубые. На одном углу был наполовину стертый штемпель, где можно было только разобрать: Бомарше. Этого было достаточно для Лекока. «Это письмо, вероятно, было написано,— рассуждал он,— в кафе на улице Бомарше. Но в каком? Я это узнаю, потому что необходимо же найти этого Лашенера!»

В то время, как все собрались около полицейского комиссара, доктора с помощью Абсинта стали осматривать убитого. Они нашли, что череп его был пробит каким-то инструментом с широкой поверхностью или ударом о что-либо очень твердое. Впрочем, кроме револьвера, ничего не было найдено, а рукояткой нельзя было сделать такой раны. Надо предполагать, что между мнимым солдатом и убийцей была жестокая драка и что последний, схватив его за шею, разбил ему голову о стену.

Осмотр двух других убитых требовал особенных предосторожностей. Позы их были таковы, что можно было предполагать, что смерть их была мгновенна.

Оба лежали на спине, с вытянутыми ногами, без всяких признаков борьбы, они были как будто поражены громом. Физиономии их, как у одного, так и у другого, изображали крайний испуг. Ни гнева, ни ненависти, один только страх...

Первый, которого осмотрел доктор, был человек лет за пятьдесят. Волосы его седые и редкие, вся борода выбрита, кроме клочка рыжих волос на выпуклом подбородке. Одет он был очень бедно, панталоны и черная блуза в темных пятнах, сапоги стоптаны.

— Выстрел в него был сделан в упор,— сказал доктор.— Кругообразная ширина раны, отсутствие крови с боков, сведение кожи, чернота, ожог — все это доказывает, что выстрел был произведен в упор.

Огромная разница в ранах удивила докторов, когда они принялись осматривать другого. Выстрел в него был сделан с расстояния по крайней мере в один метр, и его рана не была столь отвратительна, как у первого. Этот человек был по меньшей мере пятнадцатью годами моложе своего спутника, маленького роста, коренаст и исключительно безобразен. Все лицо его было изрыто оспой. На нем были серые клетчатые панталоны, блуза с отворотами, лакированные сапоги, галстук и фуражка а-ля Коллинн. Напрасно выворачивали карманы, в них не было решительно ничего, что могло бы навести на след их личностей, имен или профессий. Ни письма, ни адреса, ни ножика или трубки, которые впоследствии кто-нибудь мог признать за вещи, им принадлежащие. Только в бумажном мешочке табак, носовые платки без меток да тетрадочки папиросной бумаги. У старшего было 67 франков, у младшего два луидора.

Пока все оставалось тайной, даже невозможно было предположить, кто совершил преступление. Убийца был арестован, но как его обвинять, если он так горячо заявлял о своей невиновности? О жертвах не было известно ничего, а одна из них сама обвиняла себя перед смертью.

Неясные причины сковали язык тетки Шупен. Две женщины, одна из которых могла потерять серьгу в 6 тысяч франков, присутствовали здесь... и затем исчезли. Сообщник после крайне смелых поступков также увернулся. И все эти люди: убийца, женщины, кабатчица, соучастники и жертвы, одинаково подозрительны, странны и явно не те, кем хотели казаться.

— Итак,— сказал полицейский комиссар,— надо отправлять убитых в морг. Там их опознают.

Он задумался и сказал:

— А кто может ручаться, что один из убитых не сам Лашенер?

— Не может быть,— ответил Лекок,— мнимый солдат оставался в живых, он видел двух других убитыми. Если бы он знал, что умрет, то не говорил бы о мщении.

Жевроль, который все это время держался в стороне, наконец подошел.

— Если комиссар выслушает меня, то, конечно, согласится с моим мнением, которое, надеюсь, будет положительнее, чем мечтания Лекока.

Шум подъехавшей кареты прервал его, и в ту же минуту вошел следственный пристав.

IX

Все находившиеся в кабаке «Перечница» знали следственного пристава Мориса д’Эскорваля. Это был сын того знаменитого барона д’Эскорваля, который в 1815 году чуть не поплатился жизнью за свою преданность империи и которому Наполеон на острове Святой Елены произнес такую похвалу: «Я полагаю, что на свете есть люди честные, но честнее этого быть невозможно».

В молодости своей д’Эскорваль поступил на службу в магистрат, и по его способностям казалось, он далеко пойдет, но, к удивлению сослуживцев, он постоянно отказывался от всех предлагаемых ему должностей. Свой отказ он мотивировал тем, что дорожит жизнью в Париже более, чем самым выгодным повышением. Несмотря на блестящие связи и на значительное состояние, он вел жизнь самую уединенную, показываясь только по службе и лишь своими добрыми делами выделяя себя из общей массы. Ему было в то время сорок два года, на вид он был моложе.

При входе в кабак он был поражен представившейся картиной. Сделав наружный осмотр, д’Эскорваль сел и, пока его секретарь составлял протокол, начал просматривать рапорт Лекока. Взволнованный молодой полицейский старался прочесть на бесстрастном лице судьи впечатление, которое производит на него чтение. От одного слова «да» или «нет» зависело его будущее. Лицо следственного пристава все еще сохраняло свою неподвижность, но по временам он покачивал головой в знак одобрения и даже восклицал: «Недурно! Очень недурно!» Окончив чтение, он сказал комиссару:

— Все это не похоже на ваш сегодняшний рапорт, где дело представляется не более чем дракой между какими-то несчастными бродягами.

Замечание было заслуженное, и комиссару оставалось только раскаиваться, что он полностью доверился Жевролю.

— Сегодня утром,— ответил он уклончиво,— я описал только первые мои впечатления...

— О! — прервал его судья.— Я вас нисколько не упрекаю... Напротив... все эти сведения показывают величайшую проницательность, и в особенности выводы представлены с такой ясностью и редкой точностью.

Лекок был ослеплен такой похвалой. Комиссар колебался с минуту.

— Я должен признаться, что честь ведения этого дела принадлежит не мне.

— Так это вы,— спросил д’Эскорваль Жевроля,— вели дело так ловко?

— Нет, не я...— отвечал тот,— но смею вас уверить, что все эти выводы и заключения не более чем плод воображения...

— Нет, я разделяю выводы рапорта, они весьма правдоподобны... Кто автор?

Жевроль от злости покраснел как рак.

— Автор,— сказал он,— один из моих агентов. Умный и ловкий господин Лекок! Ну, хитрец, подойди, чтобы тебя видели!

Молодой полицейский подошел.

— Мой рапорт не что иное, как краткий перечень,— начал он,— но я имею некоторые данные...