Остров чаек E-Book

Фрэнсис Хардинг

• Herausgeber: Clever Publishing
• Kategorie: Für Kinder und Jugendliche
• Serie: Романы Фрэнсис Хардинг
• Sprache: Russisch

Seitenzahl: 543

Veröffentlichungsjahr: 2025

Beschreibung

Загадочные города, темные истории и жуткие тайны, юные, смелые не по годам герои с хорошо прорисованными психологическими портретами, отголоски древних европейских мифов – всё это есть в книге «Остров чаек» Фрэнсис Хардинг. На Острове Чаек все не то, чем кажется: вулканы ссорятся, жуки-забвенчики поют опасные песни, а иногда рождаются Скитальцы — люди, которые могут отпускать свои чувства и разум в полет. В деревне Плетеных Зверей живут две сестры — старшая, Скиталица Арилоу, и младшая Хатин, ее верная помощница. Обе они скрывают страшный секрет, но когда начинают происходить зловещие события, напуганные сестры вынуждены бежать…

Leseprobe

Фрэнсис Хардинг Остров Чаек

Моей сестре Софи, заядлой путешественнице, той, что спасала жизни, пока все наслаждались красотами окружающих пейзажей. Софи, которая в качестве сувениров привозила из поездок не фотографии или дурацкие шляпки, а тропические болезни и переломы

Gullstruck Island

First published 2009 by Macmillan Children’s Books, an imprint of Pan Macmillan, a division of Macmillan Publishers International Limited

Text copyright © Frances Hardinge 2009

Illustrations copyright © Tomislav Tomic 2009

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2018

Пролог

Стоял ясный безоблачный день, дул переменчивый ветер – отличная погода для полета. Реглан Скейн покинул тело, оставив его лежать в кровати – дыхание сделалось едва заметным, как зыбь на море, – и воспарил.

С собой он взял только слух и зрение. Какой смысл брать чувства, которые позволят ощутить холод сапфирового неба и головокружение от быстрого взлета? Как и у всех Скитальцев, они с рождения держались в теле свободно, будто крючок на леске удилища. Реглан мог отпустить их в полет, а потом вернуть и при этом помнить те места, в которых побывал разумом. Почти все Скитальцы умели освобождаться от чувств, оставляя их за пределами тела, как за пределами раковины на стебельках-щупальцах остаются глаза улиток. Способный Скиталец встанет где-нибудь в траве и кожей чувствует, как она щекочет ему колени, а сам пробует на вкус персик у тебя в руке, подслушивает разговоры в соседней деревне, ловит носом ароматы стряпни в ближайшем городке и при этом умудряется заглядывать в глубины моря миль за десять от берега, где пятнистые барракуды снуют меж обломков затонувшего корабля.

Однако эти причуды совершенно не занимали Реглана Скейна. Завтра его телу предстоял трудный и, возможно, опасный путь, и поэтому накануне он решил осмотреть дорогу. Скейн с облегчением наблюдал за тем, как уносится вниз земля и все становится крошечным и уже не таким сложным. Или не таким опасным.

В это же время в воздухе над одиноким Островом Чаек наверняка носились десятки других разумов. Свободных разумов, спешащих по делам острова, помогающих ему жить. Они искали разбойников в джунглях, пропавших детей на склонах, акул в море, читали далекие объявления и послания для торговцев. Прямо сейчас рядом мог парить разум другого Скитальца, но Скейн бы его не заметил – как и другой разум не заметил бы его.

Он свернул к горному кряжу, вытянувшемся вдоль западного побережья: несколько вершин выглядывало из-за барашков облаков. Одна из них возвышалась над остальными и была чуть бледнее цветом. Это Скорбелла – белый вулкан, красивый, чистый и обманчивый, как снег. Скейн облетел его по широкой дуге, поворачивая ближе к ее супругу, Повелителю Облаков – высочайшему из расположенных в центре пиков. Его усеянная кратерами голова скрывалась за шапкой облаков. Тихий, окруженный жарким маревом Повелитель все же был вулканом с капризным характером. Над склонами в дрожащем воздухе, словно огромные хлопья, кружили орлы. Нередко их несчастными жертвами становились младенцы – птицам ничего не стоило схватить их и унести в мощных лапах. Так продолжалось из года в год. Но до поселений, раскинувшихся ниже, им дела не было. Орлам казалось, что это огромные и ленивые животные, покрытые сланцевой чешуей и оперением из пальмовых листьев. Раскисшие дороги были их жилами, а бронзовые колокола на белых башнях гудели медленным, равнодушным сердцебиением.

На мгновение Скейн пожалел, что знает всю правду об этих городах. Каждый из них – улей, кишащий злобными и кусачими двуногими тварями, исполненный интриг, злобы и коварства. Страх предательства снова обжег его ум.

«Мы поговорим с этими людьми, – объявил Совет Скитальцев. – Мы слишком могущественны, от нас им так просто не отмахнуться. Все можно уладить миром». Скейн в это не верил. Пройдет еще три дня, и он узнает, так ли беспочвенны его опасения.

Пролетая над дорогой, по которой ему предстояло ехать следующие несколько дней, Скейн тщательно осмотрел ее. Пусть он и отправился в путь тайно и спешно, нельзя исключать вероятность того, что новость о его прибытии полетит вперед и в засаде могут подстерегать враги.

Искать места, где можно было бы устроить ловушку, на этом побережье всех побережий – задачка непростая. Здесь буквально все кричало о скрытой опасности. В бухте под водой таились рифы, и выдавали их только пенистые волны. Сам горный склон напоминал лабиринт. Веками природа подтачивала и вымывала мягкий известняк, превращая его в скопление острых камней, пещер и гребней. Склон тянулся вдоль всего западного побережья, благодаря чему Обманный Берег и получил свое имя.

Те, кто обитал здесь, звались хитроплетами. Эти люди были совсем не просты: у них имелись свои потайные лазейки, повороты, извивы и спящие львы, что притворялись камнями. Изгои, они худо-бедно жили в лачугах окраинных городков или в пыльных рыбацких деревушках вроде той, что показалась впереди, – угнездившейся между скалой и берегом в неприметной каменистой бухточке.

Скейн прибыл на место и нашел деревню Плетеных Зверей.

Это оказалось поселение хитроплетов. Скейн понял это с первого взгляда, хотя и парил слишком высоко, чтобы разглядеть тюрбаны бабушек, браслеты из акульих зубов на ногах юношей, самоцветы и металл, украшающие зубы у всех жителей. Он сразу догадался обо всем по скрытному положению поселения, по скоплению маленьких каноэ у кромки воды, принадлежавших ловцам жемчуга.

Скейн спускался до тех пор, пока двуногие точки на берегу не обрели привычные очертания человеческих фигур. Его взгляд остановился на двух девочках, одна из них поддерживала другую. Та, что повыше, была одета в белую тунику, и Скейн сразу догадался, кто она. Арилоу.

Арилоу – единственная из Плетеных Зверей, чье имя он знал, а никого больше ему знать и не требовалось. Она одна из всех жителей была важна, и, наверное, благодаря ей деревня до сих пор выживала. Скейн задержался еще ненадолго, разглядывая девочку, и снова взмыл вверх, готовый вернуться в тело.

* * *

Наверное, имя есть и у той девочки, которая вела Арилоу под руку. Оно должно звучать, как оседающий пепел, быть незаметным. Да и сама девочка казалась такой безликой, что Скейн не обратил на нее внимание.

Не обратили бы и вы. Даже если бы встретили, то сразу же позабыли бы.

Глава 1. Арилоу

Чайки неистовствовали на берегу, когда с вершины посыпались камни. Вместе с волной каменной осыпи вниз мчалась раскрасневшаяся от бега Эйвен.

Ни один сельчанин не решился бы срезать дорогу, спускаясь прямо со склона, даже смелая и ловкая Эйвен, – если только дело было не срочное. Несколько человек бросили веревки и сети, но улыбки с их лиц не исчезли. Они практически всегда улыбались. Практически всегда.

– Инспектор! – крикнула Эйвен, отдышавшись и восстановив равновесие. – Инспектор Скитальцев идет сюда, проверять Арилоу!

Люди переглянулись, и вот уже от хижины к хижине полетели известия. Эйвен тем временем побежала дальше, к основанию скалы, оставляя следы в рыхлом песке. Поднявшись по веревочной лестнице, она отодвинула плетеную камышовую занавеску и вошла в пещеру.

Традиция и предания хитроплетов гласили, что пещеры – священные места. Это опасные устья, ведущие в мир мертвых, богов и раскаленных добела, медленно бьющихся горных сердец. Если тебя сочтут недостойным – тут же схватят зубами-сталактитами. Семья Эйвен заслужила право жить в пещерах, но лишь благодаря Арилоу.

Через несколько мгновений Эйвен уже взволнованно беседовала с матерью. Настоящий военный совет, однако, глядя на их улыбки, поверить в это было трудно.

– Что он намерен с ней делать? – Напряженный взгляд мамы Говри пылал яростным огнем, однако ее рот все еще был изогнут кривой улыбкой. Пухлая нижняя губа говорила об упрямстве и душевном тепле. – Как инспектор экзаменует Скитальцев?

– Говорят, он хочет оценить ее, все записать. Проверить, как она умеет управлять своими способностями. – Улыбка на губах Эйвен напоминала ножевой надрез. За годы охоты за жемчугом кораллы оставили на ее лбу шрамы, чем-то походившие на следы птичьих лапок. – Надо всем рассказать.

Жители деревни переживали за Арилоу, ведь она была их гордостью и отрадой, их госпожой Скиталицей. Скитальцы рождались только на Острове Чаек, да и то довольно редко. По пальцам можно было пересчитать тех, кто пришел из других земель, зато каждый в почете. Однако среди хитроплетов их почти не осталось. Двести лет назад во время великой войны многие хитроплеты-Скитальцы погибли. Вот уже полвека в племени Арилоу такие вообще не рождались.

За молодыми Скитальцами закрепилась дурная слава: увлеченные далекими землями, они прекращали заботиться о своих телах, а подчас просто забывали о них. Никто не тревожился, когда замечал, что ребенок не усваивает знания или не обращает внимания на свое окружение, – ведь это было верным признаком появления нового Скитальца, пока еще не привыкшего возвращать разум в тело.

Когда в деревне родилась девочка, у которой проявились все признаки необученного Скитальца, судьба поселения в одночасье изменилась. Отныне жизнь обитателей деревни перестала зависеть от количества выловленного жемчуга или числа проданных украшений из ракушек. Соседний городок неохотно снабжал их едой на зиму, потому как было решено, что когда их собственная госпожа Скиталица отойдет от дел, ее место займет Арилоу. Теперь в деревню прибывали те, кто желал взглянуть на девочку: они щедро платили за еду и жилье, равно как и за сувениры – на память о визите к единственной Скиталице-хитроплету. Арилоу превратилась в знаменитую диковинку наподобие двухголового теленка или белоснежного ягуара. Если среди селян и был кто-то, кто сомневался, стоит ли ею гордиться, то посторонние никак не могли этого знать, ведь на людях все без исключения хитроплеты говорили о девочке с неиссякаемым обожанием.

Сейчас Арилоу нужно было отыскать и приготовить к приходу гостей. Надеть лучший наряд. Вычесать колючки из волос, а лицо напудрить мелом со специями. О том, сколько в запасе оставалось времени, никто не знал.

* * *

Ближе к вечеру в люльку на вершине горы осторожно забрались двое мужчин, и шестеро юношей хитроплетов внизу принялись вращать ворот, опуская их.

Инспектором оказался тот, что был выше ростом. Многие Скитальцы учились жить в родном теле, но некоторые так поздно осознавали собственную оболочку из плоти, что уже никогда не чувствовали себя в ней уютно. Перспектива сбивала их с толку, им не нравилось, что впереди маячит прозрачный кончик носа, что не получается видеть все тело целиком и его нельзя направлять силой мысли. Такие Скитальцы нередко зависали вовне – чуть позади или сбоку, отслеживая себя и управляя жестами. Правда, держались они словно деревянные, и этот человек исключением не был.

Его седые волосы были собраны в косичку, а выбившиеся пряди томились под зеленой треуголкой. Глаза цвета ореха – обычное дело для человека его происхождения. Островитяне по большей части были смешанных кровей: больше двухсот лет назад на Остров Чаек приплыли поселенцы Всадники, и за это время, конечно, успели смешаться с местными племенами. Пришлая кровь преобладала, особенно в жилах зажиточных горожан, как, собственно, и этого человека. Необычным казалось то, что его глаза слегка косили влево и то, что он не моргал и не смотрел, куда идет. В общем, это и был тот самый «инспектор Скитальцев».

Его низкорослый и более молодой спутник тоже напоминал Скитальца, правда, совершенно в другом смысле. В отличие от инспектора он непрерывно дергался: то за шляпу схватится, то за поручень; всякий раз, когда люльку потряхивало, он переминался с ноги на ногу, его шатало из стороны в сторону. В кожаном конверте у него под мышкой шелестели бумаги. У юноши был круглый, выступающий вперед подбородок, в оттенке кожи просматривалась свойственная всем Всадникам бледность, а светлые карие глаза пристально следили с опасной высоты за проплывающей внизу землей и причудливым узором обращенных к небу лиц.

Этот безупречного вида юноша явно прибыл из города. Как и многие островные чиновники, он был одет с иголочки и обут с «колокольчика» – еще один памятный след вторжения Всадников. Много веков назад, на родных равнинах знатные члены коневодческих кланов обозначали свой статус размером шпор. Однако с некоторых пор власть имущие больше не вели войска в бой верхом на коне, а писали законы и ворочали кипами бумаг. Даже мелкие чинуши вместо шпор подвешивали к каблукам колокольчики. «Почетные шпоры» звенели не хуже обычных и к тому же не цеплялись за ковры и подолы дамских платьев.

Звали юношу Минхард Прокс, и он уже не первый раз задавался вопросом: нельзя ли подыскать другой официальный пост, менее престижный, чем помощник инспектора Скитальцев, но который не подразумевает поездок по горным тропам в запряженных козлами тележках, спусков со скал в прославленных люльках и общения с хитроплетами? От последнего у Прокса, словно от прикосновения ножа, шевелились волосы на затылке.

Снизу на него взирало с полсотни лиц и все они улыбались.

«То, что они улыбаются, еще не значит, что ты им нравишься», – напомнил себе Прокс.

Улыбки в буквальном смысле сияли, так как почти все хитроплеты украшали свои зубы крохотными пластинками из ракушек, металла или сверкающих самоцветов. Тают ли эти улыбки, сменяясь суровыми минами, когда чужаки покидают деревню? Страшнее, впрочем, оказалось представить, как эти улыбки остаются на лицах, даже когда всякая нужда в них отпадает: сельчане сидят, гуляют, спят и улыбаются, улыбаются, улыбаются…

В старину, еще до того, как прибыли поселенцы, эта улыбка вызывала уважение. Хитроплеты выступали как миротворцы, послы между племенами и даже говорили от чужого имени с вулканами. Неудивительно, что они единственные вышли встречать Всадников не с копьями, а с улыбками.

Хитроплеты помогли поселенцам, снабдив их множеством советов по выживанию на острове. Они предостерегли новичков от строительства города в Скорбной Лощине, в ущелье между Повелителем Облаков и его братом – вулканом Копьеглавом, ибо эти двое соперничали за любовь Скорбеллы и в любой миг могли пробудиться и продолжить борьбу.

Однако плодородные земли у реки так и манили. Всадники пренебрегли советом и построили в Скорбной Лощине крупный город. Вскоре стали пропадать горожане. Лишь когда исчез тридцатый – или около того, – все узнали правду: оказалось, людей похищали и убивали улыбчивые хитроплеты.

Они поступали так из лучших побуждений. В конце концов весь город мог однажды сгинуть под пятой озлобленных гор. А сделать так, чтобы они и дальше дремали в спокойствии, полагали хитроплеты, можно лишь единственным способом: вылавливать одиноких горожан, прятать их в горных храмах в гуще джунглей… и приносить там в жертву. Когда всплыла правда, разгневанные поселенцы спалили города хитроплетов, разрушили храмы и перебили прорицателей и жрецов. От хитроплетов отвернулись даже соседние племена. Их вытеснили к западной окраине острова – на Обманный Берег, – чтобы там они отныне и выживали, как могли.

Как только люлька коснулась земли, передние ряды встречающих нетерпеливо подались вперед.

– Ты нужный посох! Купи посох! – Несколько ребятишек сжимали в руках длинные, вдвое выше их самих, палки. – Гулять-резон!

– Привет, господин! – позвала одна из девушек в задних рядах. – Вы обладай женщина, супруга? Дочка? Они люби украшения! Купи подарок она!

Гостей обступили со всех сторон. Раскрасневшийся Прокс начал боком протискиваться сквозь руки, протягивающие ему ракушечные серьги, отделанные бисером шкатулки и картинки на пальмовых листьях, какие сжигали «в дар предкам». Щегольски одетый коротышка, он казался тучным и выглядел глупо в толпе невысоких и жилистых хитроплетов. Видя улыбки, слыша напевные призывы что-нибудь купить, ощущая, как его, здороваясь, хватают за руку, он в то же время слышал, как потрескивают, подобно искрам в сухую жару, нотки отчаяния, и такое же чувство наполняло его самого.

Толпа быстро сообразила, что чужаков лучше не задерживать, и слаженно решила проводить их в сердце деревни, к Арилоу, единственной и драгоценной Скиталице.

– Сюда! Сюда! – Живая волна, что захлестнула поначалу и чуть не сбила с ног, теперь несла их.

Гостей «вели», направляя дружескими хлопками по спинам, подталкивая к пещере. Внутри висели складчатые, похожие на грязные льняные полотна сталактиты. Прокс поднялся по ветхой веревочной лестнице следом за инспектором. Камышовая занавеска отодвинулась в сторону, и сильные руки помогли гостями подняться во мрак, полный голосов и – как думалось Проксу – улыбок.

Снаружи девочка махнула рукой, украшенной по всей длине ракушечными браслетами, и поспешила смехом унять разочарование:

– Видали их, эти старые грозные лица?

Губы женщин оставались смешливо растянутыми, но глаза сурово и озадаченно взирали на камышовую занавеску. Чужаки, похоже, никогда не улыбались.

* * *

Какое-то время семья так сильно хлопотала, что Прокс не мог за ними уследить. Мать семейства постелила циновки, подала ломтики сушеной рыбы и не забывала без конца наполнять ромом пиалы из кокосовой скорлупы.

– Мадам Говри, – произнес инспектор низким терпеливым тоном, – я опасаюсь, что мы более не можем злоупотреблять вашим гостеприимством, если хотим засветло вернуться в Погожий.

Стоило хозяйке заикнуться о том, что гости могут заночевать прямо тут или в одной из хижин, как по телу Прокса пробежал холодок недоверия. За ночлег, несомненно, возьмут плату. Не исключено, что хозяева и так заранее договорились задержать гостей, а после содрать долю с того, кто их приютит.

– Простите, я вынужден настаивать. – Голос инспектора звучал как неживой, а буква «с» шуршала, словно у него болел язык. Этим он снова выдал себя, показав, что в собственном теле ему неуютно.

– Что ж, хорошо, я позову ее. Хатин!

Прокс слегка изумился: разве нужную им девочку зовут не Арилоу? Мгновением позже он сообразил, что это еще один член семьи, который и приведет ребенка. Должно быть, служанка или старшая сестра. И правда, из мрака смежной пещеры к ним вышли две девочки. Какое-то мгновение Прокс пристально смотрел на одну из них: ее лицо было покрыто меловой пудрой, брови окрашены золотой пыльцой, а волосы, в которые вставили синие перышки колибри, напомажены воском. Прокс догадался, что это и есть Арилоу.

«Ей больше тринадцати не дашь, – подумал он. – Нас предупредили, что эта Скиталица не обучена и совсем не умеет контролировать способности…»

Девочку можно было бы назвать очень красивой, если бы не странная мимика. Ее щеки надувались без видимой на то причины, словно Арилоу катала во рту невидимые вишни. Вторая девочка помогла ей сесть на циновку, и тут же мать провела пальцем по виску Арилоу, возле невидящего серого глаза.

– Пиратские глаза, – с гордостью объявила мама Говри.

Прокс недоумевал: как можно хвастать пиратами в своей родословной?! Достаточно было взглянуть на рот девочки, и сразу становилось понятно, что она и впрямь гордость деревни: почти каждый зуб украшен идеальным крохотным кружочком лазурита с вытравленной на нем спиралью. У той, что привела ее, лишь несколько передних зубов были украшены матовым кварцем, почти невидимым на фоне эмали.

– С вашего разрешения, – гася энтузиазм Говри, произнес инспектор, – мы потолкуем с Арилоу наедине.

Инспектор с Проксом остались наедине с девочкой. Если, конечно, не считать младшей спутницы, назначенной госпоже в помощницы. Когда ее попросили удалиться, она, не двигаясь с места, взглянула на гостей, – улыбка дрогнула, но не сошла с лица, – и в конце концов ей все же позволили остаться.

– Госпожа Арилоу. – Инспектор опустился перед ней на колени. Теплый ветерок пробрался в пещеру, теребя перышки в волосах Арилоу. Она сидела неподвижно, словно не замечая присутствия инспектора. – Меня зовут Реглан Скейн. Мое тело сейчас сидит перед вами. А вы где?

Не спрашивая разрешения, помощница Арилоу взяла ее позолоченную руку в свою – маленькую и смуглую – и зашептала ей на ухо. После небольшой паузы веки Арилоу чуть опустились, прикрывая серые глаза, как внезапно налетевшие тучи, отбрасывающие тень на землю. Помедлив немного, будто раздумывая, она раскрыла рот и заговорила.

Но услышанное не было словами! Прокс пораженно напрягал слух, пытаясь разобрать звуки, долетающие из слюнявого рта Арилоу. Их будто смыло в море и обкатало волнами до абсолютной гладкости и бессмыслия. Он поразился не меньше, когда поток звуков сменился внятной речью.

– Я исполняю поручение для деревни, мастер Скейн. Сейчас я нахожусь за много миль отсюда и слежу за штормом. Вернуться смогу лишь через несколько часов.

Прокс не сразу сообразил, что говорит вовсе не Арилоу. Говорила ее маленькая помощница, и ему стало наконец ясно, отчего она не спешила покидать пещеру. Несмотря на живой разум, языком Арилоу владеть не научилась, на что среди хитроплетов сетовали многие. Должно быть, помощница приходилось ей младшей сестрой, которая за много лет пообвыкла и научилась переводить невнятную речь. Слова из ее уст звучали холодно и властно, и Проксу на секунду почудилось, не пробивается ли через кроткого маленького толмача[1] голос самой Арилоу, ее личность, которая заполняет этот сосуд, словно серебристый поток реки – узкое руслице.

– Тогда не станем отзывать вас немедленно. – Скейн учел уверенный тон Арилоу и говорил с ней уже не как с ребенком, а как со взрослой. – Вы видите шторм? Где вы?

– Я у Ледяного Мыса, вижу тучи, что набились в волосы Клык-Горы. Мне необходимо задержаться, чтобы удостовериться, но, думаю, буря будет здесь к завтрашней ночи.

Ледяной Мыс лежал где-то в полусотне миль отсюда, с него были видны морские просторы и поднимающийся в небо столб пара, а под ним – сам островок Клык-Гора, очертаниями похожий на осевший пирог. Клык-Гора – один из самых воинственных вулканов, и в окружающих ее смрадных трепещущих джунглях обитали одни только птицы. Дурной нрав горы магнитом притягивал к вершине тучи.

«А ведь хотели быстренько проверить девчонку и убраться восвояси», – уныло подумал Прокс. Прогулка по скалам и в сухую погоду была небезопасна, а в дождливую просто пугала: красный камень таял, как шоколад, и стекал, извиваясь, по обрывам. Судя по всему, они надолго застрянут в этой глухомани.

– Вы понимаете, что я прибыл оценить ваши способности и все, чему вы научились в школе Скитальцев? – произнес Скейн. – Завтра вы должны быть готовы.

– Понимаю. Буду готова.

В этот момент в полумраке пещеры мелькнула крупная бархатисто-черная бабочка. Бесцеремонно и дерзко она уселась на припудренную щеку Арилоу. Девочка даже не вздрогнула, а насекомое расправило у нее под глазом крылья, показав усики того же цвета ляпис-лазури, что и перья в волосах Арилоу. Прокс взирал на это с неожиданным благоговением. Быть может, это знак? Девочка с мраморным лицом и бабочкой на щеке… Прокс повидал много Скитальцев, но в этой девочке, спокойно сидящей, словно оракул, в своей океанской пещере, ощущалось нечто мифическое.

Казалось, из всего смешения местных кровей некая божественная длань отобрала самое лучшее и наградила им это дитя, которое и без того выглядело необычно для хитроплетов: ровно столько пиратской крови, чтобы у нее были серые глаза, смуглая кожа, высокие утонченные скулы, которые придавали ей мрачноватый флер непохожести… Даже если бы вся деревня исчезла, а она осталась – мир точно не оскудел бы.

– Мы вернемся вскоре после рассвета. Да пребудет с вами удача, и да охранит она вас от тумана. Оставим вас пока одну.

Скейн поднялся на ноги, и Прокс последовал его примеру. И пока с его колен длинным прутиком сбивали пыль, он позволил себе еще раз взглянуть на госпожу Скиталицу – она так и смотрела перед собой, словно взглядом охватывала бушующие и грохочущие небеса и море.

Глава 2. Вывернутые языки

– Оставим вас пока одну. – Вежливое обещание от инспектора Скитальцев. А еще ложь, хотя и непреднамеренная. Арилоу одна не останется.

Следы маленьких ножек возникали на пыльном полу и тянулись к выходу из пещеры. Ножки, что их оставляли, не были невидимы, однако едва ли оставались заметными. Как и личико, которое сейчас беспокойно выглядывало из-за занавески и смотрело в сторону берега.

Ни серых глаз, ни богатой и причудливой раскраски. Это было плоское личико, самое что ни на есть обыкновенное, скуластое, с широко посаженными карими глазами и носиком, не достойным упоминания. Тревожная морщинка пролегла в уголке губ. Посреди лба виднелся островок морщинок, именуемых тревожной рябью, величиной с отпечаток большого пальца.

Девочку звали Хатин. И если имя Арилоу звучало как пение совы, пророческой птицы, то имя Хатин походило на звук, с которым на землю опускается пепел. Она и сама была похожа на пепел: такая неприметная, кроткая, почти невидимая. Но сейчас на ее хрупкие плечики легла ответственность за судьбы всех, кого она знала.

Бабочка на щеке Арилоу тем временем поползла выше, ощупывая дорогу усиками, и взмахом крылышек потревожила ресницы Арилоу. Та дернула щекой раз, другой, а потом госпожа Скиталица издала гортанный стон, вроде того, с каким на свет появляется теленок. Погруженная в раздумья Хатин испуганно обернулась и посмотрела на сестру с тихим отчаянием, затем подбежала к ней и взмахом руки прогнала бабочку.

Неужели эта девочка, которая вяло подергивает щекой и слизывает кончиком языка из уголка губ пудру, обнажая полоску розовой кожи, и есть великая госпожа Арилоу?

– О… нет, не делай так. Ну-ка, замри. – Хатин стерла мел с языка Арилоу. – Ты ведь этого хочешь, да?

Желая успокоить сестру, Хатин взяла горшочек меда и смазала им ее губы. Лицо Арилоу вновь сделалось ясным – как и всегда, когда ей удавалось добиться своего. Хатин отползла назад и, подтянув колени к подбородку, стала смотреть большими светлыми глазами на то, как Арилоу облизывает губы. Ровная гладь, – говорили красивые серые глаза Арилоу. Рябь на воде, – рассказывали морщинки на лбу у Хатин.

Изо рта Арилоу донеслось довольное мычание и чавканье. Где же голос провидицы, который чуть ли не до слез трогает посетителей?

Холодный, ясный и властный голос задыхался в глотке Хатин, ибо в тысячный раз она слушала сестру, пытаясь облечь ее лепет в слова, предложения, придать ему хоть подобие смысла.

Не получалось. Холодная, невыразимая правда заключалась в том, что это никогда у нее не выходило. Несмотря на все старания Хатин, язык Арилоу оставался понятен лишь ей самой. Гостям, изумлявшимся мудрости и чистокровности госпожи Скиталицы, и в голову не могло прийти, что ее трепещущий маленький «переводчик» все высокопарные речи берет с потолка.

Это был самый большой страх и строжайший секрет деревни. Они избегали малейшего разговора на эту тему. В конце концов в мире, где Скитальцы странствуют, точно ветер, никогда нельзя быть уверенным в том, что тебя не подслушивают или за тобой не подглядывают. И все же сельчане знали: в тринадцать лет прекрасная Арилоу со всевидящими очами цвета моря способностями владеет не лучше, чем умением летать, подобно ветрокрылой чайке. Мучительный проблеск таланта, который она проявила в младенчестве, исчез без следа, как отдается вечному сумраку камень, на миг позаимствовавший у волны ослепительный всплеск.

Хатин появилась на свет лишь потому, что кто-то должен был оберегать Арилоу, приглядывать за ней день и ночь. Теперь же появилась новая обязанность, хотя напрямую никто о ней не говорил. Тысячью неуловимых способов близкие сообщали Хатин: если – если! – Арилоу и правда лишь дурочка, никто не должен об этом знать… и за пределами деревни тоже.

Так с малых лет Хатин выучилась языку гостей, говорила на нем бегло и подслушивала их разговоры, ловила скрытые намеки в выражениях лиц. Чужаки приходили полюбоваться на Арилоу из праздного любопытства, и спектакля Хатин им вполне хватало. И только теперь Хатин впервые осознала размах и опасность игры, в которой деревня участвовала вот уже более десяти лет. Нагрянул инспектор, и тонкий ручеек обмана превратился в широкое озеро.

Деревня нуждалась в Арилоу. Без денег и гостей, которых она привлекала, сельчане давно бы умерли с голоду. Теперь же спасать положение предстояло самой Хатин. А вдобавок скрыть еще один обман.

Выскочив из пещеры, она подошла к двум женщинам, моловшим кукурузу в каменных ступках.

– Привет тебе, Хатин, – поздоровалась одна из них. – Где твоя госпожа сестра?

– Внутри, отдыхает. Ее дух сейчас на мысе, высматривает бурю.

Как правило, вопрос о том, где находится Скиталец, подразумевал два ответа. Правда, не это заставило женщин замереть и заинтересованно взглянуть на девочку.

– Она говорит, что завтра к вечеру со стороны Клык-Горы придет буря, – осторожно предупредила та. – Упомянула об этом в беседе с инспектором.

Женщины переглянулись и отложили каменные пестики.

– Да, есть что передать остальным, – сказала вторая. – Обязательно поблагодари свою госпожу сестру, Хатин.

Весть о надвигающейся буре они побежали разносить чересчур громким шепотом. Впрочем, так выходило, что новость была совсем о другом.

В общении с хитроплетами важно было понимать не то малое, что они сообщали напрямую, а то, что они подразумевали. Хитроплеты всегда тщательно подбирали слова, прекрасно зная, что вулканы понимают речь, и одна неосторожная фраза может их разбудить. С тех пор, как племя оказалось в опале, хитроплеты стали еще больше опасаться, что кто-нибудь в этом жестоком мире может их подслушать. Они привыкли общаться так, будто рядом были посторонние.

Если бы беседу Хатин с этими женщинами подслушал чужак, то он не уловил бы одной важной детали: вся деревня уже несколько часов как знала о приближении бури. В небе за Повелителем Облаков протянулась полоса табачно-желтого цвета, на вершинах скал пахло холодом, а косяк сельди в море еще с утра изменил направление. Но сейчас, когда весть о буре распространилась по деревне, сельчане станут клясться инспектору чем угодно, что узнали о ее приближении только благодаря госпоже Арилоу.

Стоя на пляже, Хатин потерла стопу, облепленную песком, о другую ногу. Запущенный ею слух разлетался по деревне.

– Хатин! – Мама Говри сидела, скрестив ноги, привалившись спиной к основанию скалы, и плела корзины из камыша. – Ты ведь в город собираешься? Нужно доставить послание. Говорят, инспектор Скитальцев путешествует в сопровождении пары носильщиков, и прямо сейчас, для него готовят комнату в Погожем. Носильщики – из Жемчужницы. – Жемчужница была еще одной деревней хитроплетов и располагалась дальше по берегу. Мама Говри лишь мельком взглянула на дочь, хотя говорила медленно, придавая значение каждому слову. – У папы Раккана в Жемчужнице остались кузены. Отправляйся туда и спроси носильщиков, есть ли от них какие новости?

Хатин сразу же поняла, на что намекает мать. Носильщики, прислуживающие инспектору, могут посочувствовать и рассказать, в чем будет заключаться грядущая проверка.

Хатин невольно задержалась, не спеша отправляться в путь. На миг ей захотелось броситься к ногам матери и взмолиться: «Как мне быть? Как обмануть инспектора Скитальцев? О, что же делать?» Но она так не поступила. Это не подлежало обсуждению. Порой Хатин почти что видела стены вокруг тайны, возведенные из глины и слез, сохранившие отпечатки рук всех поколений хитроплетов. Она была слишком юной, неимоверно уставшей и чересчур взволнованной, чтобы пытаться через них перелезть. До матери, которая сильными мозолистыми руками вплетала упрямый камыш в корзину, было не достучаться.

Перед уходом Хатин напоила Арилоу и оставила под бдительным присмотром мамы Говри. Затем нацепила сандалии из кожи и лозы и отправилась на горную тропу.

Когда она добралась до вершины, кровь у нее в жилах бурлила, а глаза светились от возбуждения. В кои-то веки Хатин отошла от Арилоу и ощущала головокружительную легкость с примесью чувства вины.

Впереди волнами вздымались холмы, испещренные пещерами гребней. Земля полнилась неприметными шахтами. Чуть погодя показался сам Повелитель Облаков.

Обычно Плетеные Звери добирались в Погожий вдоль основания гребня длинным извилистым путем. Но когда дождь превращал его в опасную тропу или же сельчане торопились куда-то, в таком случае дорогу срезали через невспаханный край поля. Уж конечно, не через высокие холмы близ Повелителя Облаков – они почитали вулкан и боялись острых глаз и когтей орлов, парящих вокруг него. Зато осмеливались шнырять через пышные нижние склоны, хотя те давно уже именовались Землями Праха и принадлежали мертвым.

Когда Хатин исполнилось пять лет, ее отца унесла лихорадка. Она до сих пор помнит, как стояла на этой самой вершине скалы и смотрела, как мать развеивает его прах по ветру, высвобождая дух. «Его дух переселится в пещеры мертвых, а остальное вернется кораллам и камням, из которых его сотворил великий бог Когтистая Птица». Кроме хитроплетов, больше никто так не провожал усопших.

Почти все на острове переняли традиции Всадников.

Всадники прибыли из далеких земель, с желто-серых равнин, где горизонт напоминал ровную жесткую складку между землей и небом, где никто не ходил босиком и без платья, и где не было священных вулканов. Все там молились предкам и ублажали их, отводя им по клочку земли. Поколение за поколением угодья мертвых все расширялись, забирая равнины на родине Всадников и тесня владения живых.

Наконец Всадники нагрузили корабли урнами с прахом самых значимых предков и отправились на поиски новых земель для растущего племени мертвых. И вот однажды островитяне увидели, как на горизонте жемчужной нитью показался караван кремовых парусов. Это были Всадники. Они прибыли захватить остров и уже обдумывали в своих головах планы будущих городов…

«Забудь об этих несчастных мертвых, – сказала себе Хатин, сходя с горной тропы в поле. Теперь ее путь пролегал через колышущиеся заросли влажной травы. Здесь всюду торчали шесты в человеческий рост; на вершине каждого сидело по крохотному деревянному «домику для духа». Это были небольшие вместилища для урн с прахом. Кое-где даже лежали замшелые камни, отмечающие места, на которых два века назад первые поселенцы зарыли пепел почивших. – Постарайся не думать обо всех этих духах, томящихся в тесных горшках и сходящих с ума от скуки».

Спустя час тропинка утопталась, а впереди уже показались первые дома, почти все – реечные хижины на сваях с крытой пальмовыми листьями крышей. Через щели в плетеных изгородях выглядывали любопытные черноголовые козы.

Для жителей Погожего Хатин тоже была невидима, но не так, как в родной деревне. Семьи, млеющие на высоких крылечках и днями напролет глазеющие на улицу, обжигали ее взглядами, точно лучами черного солнца. Но они не видели ее, не замечали лица… Лишь обратили внимание на мелкую черно-белую вышивку на юбке из грубой ткани – традиционную для хитроплетов, выбритый лоб, благодаря которому лицо девочки казалось длиннее, и на крохотные круглые бляшки на зубах. Для них Хатин оставалась просто одной из того племени.

Здесь, как и почти везде на острове, люди были смешанных кровей, кровей старых племен – горьких плодов, которые некогда обитали в джунглях на севере, янтарников с южного побережья, многих других – и Всадников в том числе. Кровь и наследие племен проявляли себя тут и там в одежде, татуировках, а порой и во внешности. Правда, время сгладило и почти стерло различия. Исключением были хитроплеты, которые отчаянно, упрямо и болезненно держались своей самобытности. Невзирая на недоверие и гонения, они цеплялись за свою необычность, – больше им ничего не оставалось.

Голоса города окружили Хатин, словно диковинно пахнущий дым. Здесь разговаривали на просторечи, незамысловатом и практичном языке-помеси, который довольно сильно отличался от мягкого и мелодичного языка хитроплетов.

Как таковой главной площади в городе не было, но имелось открытое место, где дети играли вместе с мелким домашним скотом. По краям, сердито взирая друг на друга, возвышались два самых красивых в городе здания.

Первое здание было трехэтажным домом губернатора, потому что соорудили его в те времена, когда землетрясения еще не обрушили большую часть построек Всадников. Это потом они наловчились возводить дома поприземистей.

Второе – сутулое, с низкими балконами, перила которых напоминали чугунные беременные животы, – служило домом для миледи Пейдж, госпожи Скиталицы из Погожего. Над дверью висела гирлянда колокольчиков; на крыше с попустительства хозяйки буйно разрослась душистая трава, а на ограде двора торчали свечи. Миледи Пейдж частенько отпускала свои чувства в странствия порознь друг от друга, а затем возвращала их, используя в качестве ориентиров перезвон колокольцев, запах травы и пламя свечей.

Каменное крыльцо перед губернаторским домом было девственно чистым – без единого следа, зато возле дома миледи Пейдж людской поток не иссякал. К ней шли с вопросами и угощением – плодами манго или сладким мясом. Губернатора, разумеется, уважали, однако его беленый мир не имел ничего общего с повседневными буднями, а люди привыкли обращаться к миледи Пейдж, которая была в курсе всех дел.

Бедняга губернатор шагу не мог ступить без письменного одобрения, ждать которого из самой столицы – далекой Шквальной Гавани – приходилось около месяца. Шквальная Гавань была пустышкой. Всякий знал, что правительство – огромный вращающийся механизм, и вместо деталей у него – законы, законы, законы, которые по большей части применимы лишь к заснеженным равнинам Всадников и никак не подходят тесному, перенаселенному Острову Чаек. С собой Всадники привезли глубоко укоренившийся страх перемен и отказа от устоев, потому что страшились проявить непочтение к предкам, которые эти законы придумали. Оставалось только бережно нагромождать новые законы поверх старых. И если выпущенные в Шквальной Гавани эдикты еще кое-как могли совладать с ворами, крадущими молоты или шкуры, то они ничего не могли поделать с теми, кто растаскивал нефрит или ром. Они могли справиться с убийцами, заманивавшими жертву на тонкий лед, но не с теми, кто добывал яд из медузы. Не составили еще положений, которые помогли бы справиться с эпидемиями гнойной лихорадки, и не открыли контор, которые предупреждали бы здоровое население держаться подальше от очагов эпидемии.

Миледи Пейдж, напротив, творила, что пожелает и когда пожелает, и никто, включая губернатора, не мог ей препятствовать. Ни для кого не было секретом, что он не любил и даже презирал ее, однако, как и все остальные, нуждался в ней. С кем миледи Пейдж и считалась, так это с Советом Скитальцев, в который входили могущественные Скитальцы, управляющие собратьями и представляющие их в Шквальной Гавани.

Наконец Хатин заметила госпожу Скиталицу: она шла через толпу, кренясь и покачиваясь, словно коренастенький галеон на волнах. У нее было широкое морщинистое лицо, похожее на старый, обтянутый кожей щит. Она шла, закрыв глаза, поскольку и без них прекрасно все видела, а чтобы ресницы не слипались, время от времени поднимала веки, как бы моргая, ослепляя на мгновение окружающий мир остекленевшим взглядом ястребиных глаз цвета золота.

Госпожу, как обычно, сопровождала толпа, которая наперебой обращались к ней. Людей собралось больше обычного, ведь вечером следующего дня в сорочьих хижинах появятся новости.

На холме ли, на высоком ли мысе – каждый район острова имел свою сорочью хижину. Раз в неделю в каждой из них вывешивали новые письма или пиктограммы. В них сообщались новости из всех окрестных городов и деревень: рождения, смерти, личные сообщения, просьбы о помощи, предложения товаров, сведения о состоянии вулканов, предупреждения о надвигающихся морских штормах и прочем. В эту ночь Скитальцы со всего острова рассылали свои чувства, по очереди проверяя каждую такую сорочью хижину, а после возвращались с новостями со всех уголков острова. На столь крупном куске суши подобная система просто необходима и без Скитальцев была бы невозможна.

Миледи Пейдж скользила по волнам задаваемых ей вопросов и спешно пересказываемых сообщений. Она отвечала людям резко и громко, словно глухая.

– Дэйла, знай суть-вопрос, ты правая, он делай так – кради козленок. Эй, Пайк! Твой папайя готов, ступай и джем-вари, недели-эту-ту. Мастер Стронтик, пойди-ищи крюк-серп зиг-заг-ручей-близость. Райдер. Тебе – торговля-весть, спрашивай третий день. Что, не люби выждать? Бедняжка Райдер. Тогда спроси губернатор. – Миледи Пейдж коротко и трескуче рассмеялась.

Невзирая на свой высокий статус, миледи Пейдж по обыкновению разговаривала на просторечи. Этот язык, по сути, ничьим не был: представлял собой эдакий винегрет из слов, надерганных из местных наречий и языка Всадников. К тому времени, как выросли внуки первопоселенцев, те заметили, что как ни учи детей родному языку, они, точно грязь на ботинках, приносят с улицы подобный лепет, невнятную смесь языков.

– Эта тарабарщина сгодится в полях и на берегу, но только не в этих дверях! – возмущались родители, но добились только того, чтобы новый язык обзавелся именем. Верноречь, старый колониальный язык, был прозван языком знати, потому как на нем говорили в домах.

Так языку знати достались гостиные, школы, университет, больницы, губернаторские дворцы и кабинеты. А просторечь гремела на пляжах, расхаживала по улицам и свистела в скалах. Сделка, похоже, ее полностью устроила.

– Ты!

Хатин вздрогнула и чуть не сжалась в маленький комочек, когда унизанный перстнями палец миледи Пейдж внезапно указал в ее сторону. Бормотание стихло, и Хатин замерла под дюжиной грозных и настороженных взглядов.

– Надейся я знай-нет резон-ты приди? – сказала миледи Пейдж. Веки ее глаз на мгновение приподнялись, показав золотистые радужки. – Я знай. Знай резон-ты, хитроплет.

Улыбка словно примерзла к лицу Хатин, тогда как желудок буквально выворачивало наизнанку. Годами хитроплеты не могли выйти из ловушки страха, гадая, много ли их секретов знает миледи Пейдж. Большинство подозревало, что она играет с ними в кошки-мышки.

– Веха-прыг затей, да? – Широкие губы Пейдж растянулись еще шире, как будто под опущенными веками глаза ее наблюдали занимательный сон.

С огромным облегчением Хатин догадалась, о чем толкует Пейдж. Несколько желтых лет и голодных зим подряд заставили горожан бросить вызов вулкану и распахать несколько ярусов нижних склонов Повелителя Облаков под посевы. Земля там была каменистей и круче, чем холмы у подножия, на которых раскинулись Земли Праха, однако иных земель, пригодных для возделывания, поблизости не оставалось. Жители Погожего были убеждены, что хитроплеты втайне передвигают вешки, которыми обозначены границы новых угодий. А еще они верили, будто хитроплеты крадут сны, заставляют свиней рожать крыс и способны наслать малярию. Впрочем, насчет вех горожане нисколько не ошибались.

Хитроплеты, которые как никто другой знали вулканы, всячески старались не привлекать их внимания. Даже имена детям давали такие, чтобы походили на звуки природы. Горы, заслышав их, думали, будто это пение птиц, вздохи ветра или журчание воды. Хитроплеты твердо верили, что строительство фермы при дворе Повелителя Облаков может очень сильно его разгневать. Поэтому Плетеные Звери и затеяли с земледельцами игру вроде шахмат: украдкой передвигали метки, путая границы участков, и никто уже не знал, где чей начинается и заканчивается.

Однако это не шло ни в какое сравнение с секретом Арилоу. Хатин, к счастью, хватило присутствия духа, чтобы мотнуть, а не кивнуть головой.

Миледи Пейдж тихонько фыркнула, предупредив:

– Я за тобой слежу.

Затем она устало взмахнула рукой, прогоняя Хатин, и та вприпрыжку помчалась дальше по улице. Сердце ее грохотало в груди. В прощальных словах миледи Пейдж больше всего напугал не намек на угрозу, а то, что прозвучали они на хитроплетском, – неуклюже, с акцентом, но все же на хитроплетском. Пейдж могла от случая к случаю обронить фразу-другую на этом наречии, но все равно никто не мог знать, насколько хорошо она его понимает.

Хатин передернула плечами, словно пытаясь стряхнуть с себя, как шаль, взгляд Пейдж, затем поспешила скрыться от любопытных глаз и направилась в единственную таверну, достойную гостей вроде инспектора Скейна и Минхарда Прокса.

К воротам таверны была привязана шестифутовая темно-желтая птица-слон со сколотыми когтями – эпиорнис. Там, где ремни протерли оперение, проглядывали полосы бледной кожи. Значит, птица – вьючная. Хатин осторожно, стараясь держаться на значительном расстоянии от тупого клюва, двинулась мимо. Эпиорнис выгнул длинную, точно лук, шею и смотрел на девочку из-под пшеничных ресниц свирепым и глупым взглядом.

– Мир-я, – окликнула Хатин двух мужчин, беседовавших в дверном проеме. Это было общее приветствие на просторечи.

– Торг улица, – едва взглянув на нее, ответил один. – Внутри-нет. – Он сделал жест пальцами, словно надеялся таким образом прогнать Хатин, не подпуская ближе.

– Торг-нет, – пообещала Хатин и показала пустые руки. – Смотри, нет торг-раковина.

– Резон-пришла? Резон сам-одна? – Хитроплеты из деревень редко выбирались на дорогу до Погожего без товара и еще реже заходили в город в одиночку, без компании, в которой странствовать было безопаснее.

– Ты, девочка, гора-корми-резон, да? – сказал один. Ну, хоть сейчас они улыбнулись. – Я-видь, ты цени-смотри друг-я. Хват-забери-он? Да, она вот-час плечо-закинь-ты и беги-неси холм. Спаси-бег, друг, пока она хват-забери-нет.

Оба разразились хохотом при мысли, что малявка из племени хитроплетов похитит дородного горожанина и принесет его в жертву. Это была шутка, но сквозь смех угадывались нотки недоверия и страха.

Скоро выдадут фразу пожестче и поострее, и это по-прежнему будет чем-то вроде развлечения. Затем выскажут замечание – как удар под дых, но преподнесут его тоже как шутку. И под конец, если она попытается уйти, ее поймают, и никто и не подумает останавливать задир, ведь это – обыкновенное веселье…

Хатин присмотрелась к одному лицу, затем к другому, ее улыбка напряженно и осторожно расползалась по лицу. Она все никак не могла привыкнуть к тому, как появляются и пропадают улыбки на лицах горожан. Она ощущала опасность, словно эти люди могли в любой момент взбеситься. Их не украшенные ничем зубы казались голыми и голодными.

К счастью, в этот момент к Хатин приблизились двое незнакомцев. Их хитроплетские одеяния были поношенными и покрытыми красной летней пылью. Глядя на их худые босые ноги, Хатин задумалась, как в Жемчужнице и прочих деревнях хитроплетов переживают нынешний сезон – ведь у них нет госпожи Скиталицы, которая принесла бы селению лишнюю монету или еду. Зато эти двое мгновенно оценили ситуацию: они поприветствовали Хатин как младшую сестру и инстинктивно встали по обе стороны от нее – загнанные звери всегда прикрывают собой молодняк.

Для начала Хатин справилась о родне папы Раккана. Говорила она на просторечи, ведь меньше всего хитроплетам доверяют, когда слышат, что они переговариваются на родной речи. Но стоило отойти чуть дальше и все трое, словно три выдры, нырнувшие с берега в серебристые воды, вернулись к текучему хитроплетскому.

– Значит, девочка, это в твоей деревне хитроплетская госпожа Скиталица? – таким был первый вопрос.

– Да… она моя сестра. Ее прежде ни разу не испытывали, и матушка переживает, как бы инспектор не отправил ее разум к вулкану или далеко в море, откуда она не сумеет вернуться. Может быть, вы что-нибудь знаете о проверках? Поведаете мне, чтобы матушка перестала волноваться и не спать по ночам?

Один из носильщиков, высокий мужчина, сделал ей знак мимолетным взглядом, интересуясь, действительно ли она хочет знать больше и понимает ли всю опасность. Хатин помедлила мгновение, – что если миледи Пейдж незримо подслушивает их разговор? – но тут же еле заметно прикрыла глаза в знак согласия.

– Проверок всего пять, по одной на каждое чувство. Им важно понять, как и чему научили детей в школе Маяка.

Как учить детей-Скитальцев, особенно тех, кто еще не вернулся в тело, родители себе не представляли. Однако юные и необученные Скитальцы инстинктивно тянулись к ярким огням, и вот Совет Скитальцев распорядился, чтобы на одной из гор еженощно зажигали огромный маяк – дабы привлекать блуждающие разумы. Так, на час-другой, после захода солнца, каждый ребенок Скиталец на этом острове «посещал» далекую школу, получая уроки от педагогов, которые не видели своего ученика и не знали по имени.

Когда-то Хатин старательно пыталась убедить себя, что по ночам, когда зажигается маяк, Арилоу и правда меняется в лице, что разум ее находится в школе с другими детьми. Но по-настоящему она в это не верила уже очень давно.

Носильщик принялся загибать пальцы, по-прежнему обращаясь к Хатин легко, словно к младшей сестренке:

– Первым делом доктор Скейн проверяет нюх. Помощник закапывает под разноцветными камнями поблизости три небольшие склянки, а Скиталец должен зарыться носом под землю и описать, чем пахнет каждая из них.

Потом идет ощупывание. У инспектора при себе три ларчика, запечатанные и темные, и Скиталец, не вскрывая их, должен вызнать, что в каком лежит – одним только «прикосновением».

Затем подвергают испытанию вкус. Будет три закупоренные бутылки: в двух – желтое вино, а в третьей – разбавленный мед. Вашей госпоже Скиталице предстоит узнать, в какую из них налита сладкая вода.

Далее – зрение. Инспектор велит Скитальцу мыслеуйти на милю-другую. Найти то, что ранее там оставил господин Прокс и описать это.

Напоследок – слух. – Носильщик снова взглянул на Хатин, отчего она зарделась. Хитроплеты там или нет, но он был из другой деревни, и сейчас, наверное, задумался: не хотят ли обмануть инспектора. Оставалось надеяться, что его верность племени сильнее преданности нанимателю. – Инспектор отсылает кого-нибудь – обычно господина Прокса – туда, откуда его не услышат, и тот принимается повторять одно слово. Скиталец должен мыслеподлететь к нему и подслушать.

– Значит, все не так уж страшно, – тихо прошептала Хатин.

– Да. Твоей матушке не о чем волноваться.

– Сколько этапов моя сестра должна пройти?

– Для полной оценки? Все. Чтобы дотянуть до перепроверки – хотя бы три.

Они вернулись ко входу в таверну. Хатин поклонилась, улыбаясь изо всех сил, чтобы не показывать, как на глаза наворачиваются слезы отчаяния.

– Погоди минутку. – Второй носильщик, невысокий и худощавый, скользнул в таверну и чуть погодя вернулся с узелком одежды. – Это излишки. Их приготовили, чтобы выбросить, но, может, тебе они сгодятся.

Подгоняемая беспокойством за Арилоу, Хатин помчалась назад в деревню, сжимая под мышкой узелок. Она, может, и ощутила на короткое время свободу, оставив сестру, но сейчас муки совести сделались невыносимыми, словно связующая сестер нить рывками – трынь-трынь-трынь – тянула ее назад. Все кругом заняты, и кто заметит, если Арилоу что-то понадобится?

Хатин спустилась со скалы по тропке и уже шла по направлению к дому-пещере, когда заметила посреди пляжа знакомую фигуру; ее лицо ласкали струящиеся пряди волос. Арилоу слепо глядела на море и словно не видела, как приближается Хатин или как Эйвен вытаскивает на берег каноэ.

– Что она тут делает? – От гнева голос Хатин чуть не сорвался на визг.

– Матушка занята, а мне нужно было починить лодки, вот и я привела Арилоу сюда, чтобы приглядывать за ней. Все хорошо.

– Она тут на солнцепеке сидела? – Хатин не произнесла больше ни слова. Бережно закинув руку Арилоу себе на плечо, девочка отвела сестру в пещеру, где принялась оценивать, плохо ли на нее повлияло солнце. Само собой, нежная кожа пострадала – на щеках и на лбу алели ожоги.

– Прости, что оставила тебя, Арилоу, – шептала Хатин, аккуратно смазывая покрасневшие места толчеными цветами. – Эйвен не со зла, она просто… не умеет с тобой обращаться.

Впрочем, говоря так, Хатин вдруг осознала, что злится вовсе не на Арилоу, а на саму себя. Из-за солнечных ожогов им обеим теперь не видать сна. И попадет в итоге Хатин, а не Эйвен.

Хатин стряхнула песок с одежды Арилоу, усадила сестру и принесла воды. Смесь раздражения и угрызений совести заставила ее замереть на месте с пиалой в руках.

– Арилоу, – Хатин наклонилась к сестре, поддавшись рожденному в отчаянии импульсу, – передо мной лежит узелок. Ты видишь, что в нем? Ответь, и я напою тебя.

Как можно было судить или понять Арилоу? Как можно было сказать, что знаешь ее? Порой казалось, что Арилоу все видит и… хитрит, хотя, возможно, так Хатин заставляло думать простое разочарование в сестре. Хатин то и дело думала, что понимает Арилоу: та словно блуждала в темноте, натыкаясь лбом на стены – в те моменты, когда ее посещали внезапные озарения.

Одно Хатин знала наверняка: если Арилоу и правда Скиталица, вкус и прикосновение она никогда не отправляла за пределы тела. В любой момент она могла почувствовать жажду, голод, холод или жар. Она была капризной, как птенчик.

– Что в свертке? – Хатин все еще надеялась услышать ответ и не спешила подносить пиалу к губам сестры.

Арилоу повернула голову. Должно быть, услышала плеск воды в пиале. Ее обожженная нижняя губа подрагивала. Решимость Хатин дала трещину. Не в силах больше ждать, она позволила сестре утолить жажду, после чего развязала узел.

Пещера наполнилась причудливой смесью ароматов: в свертке рядом с рыбьей головой лежала палочка корицы и несколько растертых бутонов орхидеи.

«Первым делом доктор Скейн проверяет нюх…»

Сердобольный носильщик подсказал Хатин ответы на первое задание. Оставалось только каким-то чудом определить, что именно и в какой склянке спрятано.

В глазах Арилоу отражался прекрасный сумеречный мир, в уголке рта жемчужинкой застыла капелька воды. Ждать чудес было неоткуда.

У кого просить помощи? На ум пришло только одно имя. Имя человека, почти столь же невидимого, как и сама Хатин.

Глава 3. Плоть дальновида

На ум Хатин пришло одно – рыба-дальновид: единственный способ обмануть проверяющих. Встретить ее можно было лишь на большой глубине меж рифов вдоль Обманного Берега. Покрытая прекрасной радужной чешуей, эта рыбка сполна оправдывала свое имя – отведав ее плоти, человек на время обретал способность высвобождать свои чувства, почти как Скиталец.

Разумеется, мясо рыбы служило слабой подменой истинному дару, потому как Скитальцы-рыбоеды часто страдали от приступов головокружения и тошноты. А еще ходил слух про одного рыбоеда, которому приходилось всюду таскать с собой в ладанке камешек, в котором безвозвратно застрял его слух.

Дальновид известен еще и тем, что поймать его чрезвычайно трудно, так как невозможно застать врасплох. Ловить эту рыбу умели хитроплеты, но держали свое умение в строжайшем секрете. Много маленьких поселений не умирали с голоду лишь благодаря тому, что продавали драгоценную рыбу богатым гурманам из городов. Но в последнее время хитроплетам приходилось скрывать еще одну тайну – о том, что численность дальновида стремительно сокращалась.

Хатин знала только одного человека, который мог достать эту рыбу, и то, где он скрывается по ночам. С заходом солнца она отправилась на его поиски.

По ночам Хатин обычно посвящала час «игре с куклой». Родители, чьи дети были Скитальцами, часто оставляли у их гамаков зажженные свечи, чтобы привлечь или удержать внимание ребенка, особенно в лунные ночи – из страха, что разум Скитальца улетит вверх к луне и не найдет обратной дороги в тело. А еще родители играли с куклой: подвешивали плетеного человечка, от которого тянулась нить к какой-нибудь безделушке или блестящему осколку раковины. Родитель то и дело дергал за нить, подтягивая осколок к кукле. Это был старейший и вернейший способ напоминать юному Скитальцу о возвращении в тело.

Этот незатейливый обряд Хатин выполняла без особых ожиданий, но богобоязненно и терпеливо. Одно время ей частенько снился один и тот же сон: будто бы она отрывается от игры с куклой и видит, как Арилоу приходит в себя и лучезарно улыбается сестре. Однако теперь сон больше не повторялся.

Сегодня, впрочем, Хатин не стала выполнять эти бесплодные манипуляции, поскольку у нее имелись иные планы. Ночью на деревню опустился туман, а значит, никакой другой Скиталец – хотя бы и миледи Пейдж – не сумеет подглядеть, как Хатин покидает дом-пещеру.

В это время суток, да еще и при таких условиях видимости идти приходилось особенно осторожно, ведь можно было наступить на чайку. Никто об этом не говорил, но все знали, что именно исчезновение дальновида стало причиной этих несчастий с птицами. Когда-то чайки отведали морской звезды, съевшей останки рыбы-дальновида, и получили способность летать, даже когда с небольшого расстояния мало что можно было различить: все потому, что отныне они посылали вперед свое зрение. Бедные птицы, похоже, до сих пор считали это врожденным даром и когда опускался туман, частенько на лету врезались в скалы.

Чайки, попадавшиеся Хатин на пути, уже почти все оправились от удара и, озлобленные, с трудом ходили по песку. Но одна птица лежала, сложившись пополам, словно веер – у нее была сломана шейка. Голова, будто во сне, покоилась на гладкой пятнистой спинке. Хатин поняла это слишком поздно – только когда дотронулась в темноте до безжизненного тельца. Прикосновение к мягкому оперению птицы вызвало чувство, будто по руке поползли рыжие муравьи, и Хатин отпрянула.

Она никому не рассказывала об этом покалывании, всякий раз возникавшем перед лицом смерти. Вот Эйвен такой беды не знала: ловила себе птицу в силки и забивала рыбу с той же легкостью, с какой протыкала рубашку иголкой. Множество других дел, включая уход за сестрой, избавляли Хатин от подобных обязанностей, и никто, включая самых близких, не догадывался о ее слабости.

Наконец Хатин достигла Хвоста Скорпиона – трещины в скале, названной так за то, что верхний ее край загибался, подобно гигантскому жалу. Втиснувшись внутрь, Хатин заметила, что здесь царит полумрак. На полу, близ лампы, скрестив ноги, сидел мужчина. На коленях у него лежал поднос с инструментами, а в глазу поблескивало стеклышко.

– Дядюшка Ларш! – окликнула Хатин, хотя, строго говоря, он не приходился ей дядей, но таково было вежливое обращение к любому мужчине, который по возрасту был старше отца и младше деда. Его имя происходило от звука, с каким отступают, цепляясь за водоросли, волны. Хатин приблизилась с некоторым смущением, потому что в обычной жизни она с ним почти не общалась.

– Доктор Хатин! – Подобное обращение к девочке ее возраста было немного странным, и она слегка покраснела. На самом же деле, так обращались не только к лекарю, но и в иных случаях к незамужней женщине, которая играла важную роль в жизни племени, вроде того же врача, писца или Скитальца. – Я ожидал тебя.

Вынув из глаза стеклышко, Ларш уставился на Хатин. Всякий раз, когда он смотрел на что-то, находившееся в паре сантиметров его лица, он начинал чудовищно щуриться, словно пытался призвать на помощь оставшиеся силы зрения. Неудивительно, что он потихоньку слеп, ведь в пещеру, где он трудился, почти не проникал солнечный свет. Выглядел Ларш лет на пятьдесят, но Хатин всегда казалось, что он моложе. Его тронутые сединой волосы не утратили густоты. Наверное, если человека долгое время не замечают, цвет сам уходит из них, уступая место серости. Не исключено, что и сама Хатин годам к двадцати обзаведется сединой.

– Дядюшка Ларш, я… хочу… попросить кое о чем.

– Знаю. Тебе нужно мясо дальновида. Для завтрашней проверки. – Хатин вздрогнула, а Ларш мрачновато улыбнулся. – Не волнуйся, никто нас не услышит. Я всегда прихожу сюда, чтобы побыть в одиночестве. Никто понятия не имеет о том, чем я тут занимаюсь. Видишь ли, у меня, как и у тебя, доктор, есть дело, для которого свидетели не нужны. Мы ведь с тобой невидимки.

Хатин про себя согласилась с ним. Будучи самым одаренным ремесленником, Ларш, как и Хатин, был самым неприметным человеком во всей деревне. Нет, никто не отвергал его, не гнал и не питал к нему злобы. Его попросту не замечали.

Причина лежала прямо перед ним на подносе, наполовину скрытая под куском промасленной ткани и очень, очень похожая на рыбу-дальновида, которой не хватало нескольких чешуек. В щипцах Ларш держал крохотный и хрупкий овальный кусочек радужной раковины, отполированный до прозрачной тонкости. На глазах у Хатин Ларш кончиком кисти нанес на голый участок рыбьей кожи смолу и аккуратно приладил «чешуйку». Тот лег точно в масть с остальными. Подделка очень искусная – а иначе никак, ведь эту обычную рыбу собирались продать как дальновида.

– Говорить действительно можно? Но как же Скитальцы? Они ведь слетаются на свечи? – Хатин указала на фонарь.

– Вряд ли снаружи увидят. А если и заметят – мало какой Скиталец сюда сунется в это полное тайн и крови место. И мой тебе совет – не сидела бы ты там!

Хатин обернулась и заметила резьбу на каменной плите. Поначалу угловатые узоры казались бессмысленными, но она постепенно стала различать ногу, скрюченные пальцы, перекошенное лицо…

– Жертвоприношение, – пояснил Ларш. – Наши предки сбрасывали человека с алтаря на вершине скалы, так чтобы он переломал себе кости, а потом укладывали на том камне, точно в таком положении, какое изображает резьба. Видишь желобок в середине? По нему кровь стекала в землю, чтобы гора могла испить все до последней капли.

Хатин ощутила знакомое покалывание, как тогда, при виде мертвой чайки. Правда на сей раз мурашки бегали уже по всему телу, под одеждой и в волосах.

– Так это… это же храм, дядюшка Ларш!

Живот у Хатин свело, но не столько от страха, сколько при упоминании о древних жертвоприношениях. Хатин испытала стыд за собственное племя, правда, это чувство было неоднозначным, схожим с тем, которое способно вызвать улыбки хитроплетов. Оно взывало к глубоким корням ее рода с силой, напоминающей… гордость.

Как бы то ни было, эти ветвистые корни давно засохли. Жрецов истребили двести лет назад, во время чистки. Столетия памяти канули в небытие в одной большой резне, и теперь даже собственные святыни казались хитроплетам загадочными и немного чужими.

– О, так ведь тут нельзя находиться!

– При всем желании я не смог бы придумать для нас лучшего места. Сегодня деревне для выживания больше не надо каждый месяц проливать кровь. Теперь ты и я – приношения, которых жертвуют день ото дня на благо деревни. Но мы ведь идем на это по своей воле.

– Что нам еще остается?

– Что ж… мы могли бы уйти. – Ларш бросил на Хатин проницательный взгляд, и на секунду его веки перестали подрагивать. – Люди, знаешь ли, бегут. Меняют имена, снимают накладки с зубов и живут там, где никто не знает об их прошлом.

Он вздохнул.

– Мне бежать поздно. Слишком много лет прошло. Хотя я и подумывал о побеге. Много раз.

Хатин подошла, села рядом с Ларшем и стала смотреть, как он работает. Ей показалось, что возражать он не будет.

– Дядюшка Ларш, у тебя хранится деревенский запас сушеного дальновида, правда ведь? Ты сдабриваешь им это, – она указала на поддельную рыбу на подносе.

– Доктор Хатин, – снова вздохнул он, – я и правда хотел бы помочь. Прежде я действительно добавлял щепоть сушеного дальновида в каждую подделку, но уже год, как все запасы иссякли. Видишь? – Он указал кончиком резца на бурые хлопья. – Это особые специи и сушеные грибы. Хватает, чтобы вызвать слабые галлюцинации, которые неискушенный горожанин примет за настоящее действие мяса дальновида.

Хатин прикусила губу, чтобы скрыть разочарование.

Ларш продолжал:

– Мне жаль. Похоже, что твоя сестра вряд ли …

Твоя сестра… Не «твоя госпожа сестра» или хотя бы «доктор Арилоу». Прочие селяне из суеверного страха, что их Скиталица утратит силу, исправно добавляли к ее имени положенный титул. Впервые при Хатин об Арилоу заговорили как о простой девочке. Казалось, Ларш вслух прокричал то, о чем остальные вот уже тринадцать лет помалкивали. Она ощутила ледяное и высвобождающее потрясение.

Хатин мотнула головой. Ей померещилось, будто она, перекрикивая пение горнов, во всем созналась.

– Скажи, – пробормотал Ларш, и Хатин поднялась, готовая уйти. – Всего разок.

Хатин медлила.

– Арилоу ни разу не говорила с нами, – ответила та.

– Рыба вымерла, – произнес Ларш.

Хатин развернулась, быстро покинула круг света и протиснулась наружу. Так в эту туманную ночь завершился разговор двух невидимок.

Глава 4. Испытание и обман

С тех самых пор, как Минхард Прокс на рассвете покинул комнату в городе, его не оставляло чувство, что за ним наблюдают.

Сначала за ним увязалась пара мальчишек хитроплетов, которые предлагали начистить ботинки или понести сумки.

Когда процессия добралась до вершины скалы, к ним примкнула старуха с многослойным тюрбаном на голове. Прокс и без того отстал от Скейна: он вел под уздцы вьючного эпиорниса, который шел с неохотой и оттого очень медленно. А старуха могла задержать еще сильнее.

Она уверяла, что розовые яйца у нее в корзине стоят немногим дороже дождевых капель, и что ему не стоит заходить дальше, потому как в подлеске затаились его предки, – только и ждут, чтобы забросать его камнями. Проксу от этих слов сделалось неуютно, главным образом оттого, что на Землях Праха действительно покоились его пращуры.

– Послушайте! – сказал он, стараясь не воспринимать слова старухи всерьез. Пот со лба стекал ему на глаза. – Вряд ли мои предки сейчас затаились где-то поблизости с полными карманами щебня.

– Ну разумейся, не таились, юный господин, – успокоила его старушка, используя смесь просторечи и языка знати. – Они садись в могила, как благородный господин в кровать, земля спади с них, как одеяло… и вот тогда они кидай в тебя камень.

Бабка продолжала идти вровень с ним. Чуть наклонив голову к плечу, она смотрела на Прокса снизу вверх с какой-то добродушной хитрецой. Старательно указывая на камни и пустоты, откуда, по ее словам, за ними незримо наблюдали мертвые, она все больше пугала Прокса.

Он так увлекся, что сам не заметил, как вошел в крупное облако гнуса, кружащего над низеньким кустом гниющих ягод. Мушки тут же полезли в глаза, рот, под воротник и во все доступные места. Взбешенный Прокс не удивился бы, если бы оказалось, что старая ведьма намеренно завела его сюда.

Размахивая руками, он выпустил поводья, и птица-слон, дергаясь под укусами мушек, показала, что способна передвигаться куда быстрее. Сумки подпрыгивали, а камни трещали под ее когтями, когда она устремилась прочь. Мальчишки бросились вдогонку, окружая ее с двух сторон, словно играли в салочки. Прокс почти сразу потерял их из виду.