Стеклянное лицо E-Book

Фрэнсис Хардинг

• Herausgeber: Clever Publishing
• Kategorie: Für Kinder und Jugendliche
• Serie: Волшебные миры Фрэнсис Хардинг
• Sprache: Russisch

Seitenzahl: 579

Veröffentlichungsjahr: 2025

Beschreibung

В подземном городе Каверна живут самые искусные мастера в мире. Они создают невероятные вещи: сыры, помогающие увидеть будущее, и духи, внушающие доверие тому, кто ими пользуется, даже если он вот-вот перережет вам горло. В подземном городе Каверна живут удивительные люди. Их лица бесстрастны, как нетронутый снег. Чтобы выражать чувства, надо тренироваться, и знаменитые Создатели Лиц берут большие деньги, чтобы научить человека выражать радость, отчаяние или страх. В этот мрачный мир, где никто никому не доверяет и все манипулируют друг другом, попадает Неверфелл — загадочная девочка, потерявшая память. Но ее лицо — опасная угроза и бесценное сокровище, и за это лицо многие готовы пойти на преступление…

Leseprobe

Фрэнсис Хардинг Стеклянное лицо

Моему годовалому племяннику Айзеку, в глазах которого я вижу отражение всего мира, удивительного и полного сюрпризов.

A Face Like Glass

First published 2012 by Macmillan Children’s Books, an imprint of Pan Macmillan, a division of Macmillan Publishers International Limited

Copyright © Frances Hardinge 2012

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2018

Пролог. Дитя в закваске

Однажды мастер Грандибль понял, что в его владениях, в его сырных туннелях завелся чужак. Судя по звуку шагов, он больше крысы, но меньше лошади. Ночами, когда в горах над туннелями шел сильный дождь, наполняя обширный лабиринт Каверны музыкой капель и струй, незваный гость пел – наверное, считая, что его никто не слышит.

Грандибль сразу заподозрил нечестную игру. Его личные туннели были защищены от остального подземного города дюжиной замков и запоров. Проникнуть внутрь невозможно. Однако его соперники-сыроделы дьявольски изобретательны. Без сомнения, кто-то из них нашел способ подселить к нему нечто зловредное, чтобы погубить Грандибля или того хуже – похитить его сыры. А быть может, это происки печально известного Клептомансера. Того, что крадет без выгоды для себя, но факт пропажи всегда вызывает всеобщий переполох.

Грандибль намазал холодные трубы на потолке Погибелью Мерринг, представляя, как неведомое существо, мучимое жаждой, слизывает капли конденсата. Каждый день он патрулировал свои туннели в надежде, что вот-вот наткнется на бесчувственное тело с пеной на устах. И каждый день его ждало разочарование. Он устраивал ловушки с проволокой, сахаром и жалом скорпиона, но незваный гость оказался слишком хитрым.

Грандибль знал, что существо в любом случае недолго протянет в туннелях, но сама мысль о его присутствии грызла, словно зубы чужака вгрызались в драгоценные сыры. Он привык к одиночеству, и вот его нарушили, и Грандиблю это не понравилось. Большинство обитателей Каверны, лишенного солнца города в толще горы, давно забыли о мире снаружи, а Грандибль почти не вспоминал и о Каверне. Пятьдесят лет он не выходил из своих туннелей и редко видел человеческое лицо, превратившись в отшельника. Сыры стали стали его друзьями и семьей, их запахи и характеры заменили разговоры. Они – его дети, их круглые, похожие на луну головы следили за ним, когда он их мыл, переворачивал и ухаживал за ними.

И все же настал день, когда Грандибль с тяжелым вздохом убрал яды и ловушки. Огромная головка кружевного Уизеркрима дозревала в коконе из воска. Защитный слой был поврежден, через прореху проникал воздух, и сыр неизбежно портился. Но Грандибль расстроился не из-за погубленного сыра. На воске виднелся отпечаток ножки ребенка.

Значит, это ребенок, и, чтобы выжить, он питается выдающимися сырами Грандибля, плодами его тонкого искусства. Даже аристократы не рисковали съедать за один раз больше одного тончайшего ломтика этого опасного яства, не сопроводив кусочком хлеба или стаканом воды, – для слабого желудка это все равно что глотать рубины, запивая их расплавленным золотом. Грандибль начал оставлять там и сям кувшины с водой и хлеб, но к ним никто не притронулся. Его ловушки явно приучили дитя к осторожности.

Шли недели. Порой Грандибль долго не видел следов присутствия незваного гостя и начинал думать, что дитя исчезло. Но несколько дней спустя он обнаруживал горку сырных корок в нижнем туннеле и понимал: чужак просто переместился в другое укрытие. Со временем он осознал немыслимое. Ребенок не умирает. Ребенок не болен. Ребенок прекрасно чувствует себя посреди мрачного великолепия его сырного королевства.

По ночам Грандибль иногда просыпался от странных снов, в которых перед ним плясал светловолосый чертенок, оставляя крошечные отпечатки на стилтонах и мягких сырах. Еще месяц – и Грандибль был готов признать себя околдованным. Но тут выяснилось, что ребенок вполне обычный – он упал в чан с молоком для сыра Неверфелл.

Грандибль не слышал ничего подозрительного, потому что молоко уже сквасилось и заглушило всплеск. Даже наклонившись над огромным чаном и погрузив палец в безупречную, с легким блеском, упругую, словно сливки, массу, он ничего не заметил. Только вернувшись к чану с длинной лопаткой, чтобы разделить закваску на части, Грандибль внезапно увидел замысловатой формы борозду на поверхности. Она была заполнена зеленоватой сывороткой, а контур ее напоминал человеческое тело с расставленными руками и ногами. Со дна чана всплывали, лопаясь, крупные пузыри.

Несколько секунд мастер непонимающе моргал, созерцая феномен, а потом понял, в чем дело. Он отложил лопатку, схватил другую, побольше, и воткнул ее в самую глубину, зачерпывая и сливая закваску, пока не почувствовал, что подцепил что-то тяжелое. Упершись коленями в чан, он дернул лопатку, как рыбак, пытающийся вытащить из воды детеныша кита. Все мышцы в его теле напряглись от натуги, но наконец над поверхностью появилось нечто, перепачканное закваской. И это нечто отчаянно вцепилось в лопату.

Свалившись на пол, существо перевернулось, чихая и отряхиваясь, выкашливая тонкую молочную струйку, а Грандибль упал рядом, задыхаясь от неожиданных физических упражнений. Ребенок. Судя по росту, лет шести или семи, только очень худой.

– Как ты сюда попал? – проворчал Грандибль, отдышавшись.

Ребенок не ответил и просто сидел и трясся, словно бланманже, виновато глядя из-под бесцветных ресниц. Грандибль подумал, что, наверное, представляет пугающее зрелище. Он давным-давно оставил попытки выглядеть презентабельно в той мере, в которой требует двор. По правде говоря, он взбунтовался. Намеренно забыл большинство из двухсот Лиц, которым его научили в детстве, как и всех остальных. И каждый день упрямо носил одно и то же выражение, не утруждая себя заменой. Лицо номер 41 – «Спящий барсук»: выражение сердитого интереса, подходящее почти во всех ситуациях. Он так долго носил одно Лицо, что оно врезалось в его черты. Волосы торчали седыми космами. Ладони, орудовавшие лопатками, потемнели и огрубели от воска и масла, словно нарастив корку.

Да, неудивительно, что ребенок смотрит на него с испугом, – должно быть, и правда боится. А может, притворяется. Рассчитывает, что выражение страха поможет ему обвести Грандибля вокруг пальца. Выбрал подходящее Лицо из своего ассортимента, словно карту из колоды. В Каверне ложь – искусство, и все здесь – опытные художники, даже дети.

«Интересно, какое Лицо он покажет теперь? – подумал Грандибль, потянувшись за ведром с водой. – Номер 29 – “Непонимающий олень перед гончими”? Или 64 – “Фиалка, дрожащая под внезапным ливнем”?»

– Давай-ка посмотрим, – пробормотал он, и не успела выпачканная в закваске фигура пошевелиться, как он окатил ребенка водой.

Показались длинные косы. Ага, девочка! В испуге она попыталась укусить его, продемонстрировав полный набор молочных зубов. Младше, чем он думал. Лет пять, но для своего возраста высокая.

Пока девчонка фыркала, чихала и откашливалась, он схватил ее за подбородок и принялся стирать с лица остатки закваски Неверфелла. Потом поднес фонарь к маленькому личику.

Однако это не девочка издала испуганный вопль, а Грандибль при виде лица своей пленницы. Он резко выпустил ее подбородок и отпрянул, ударившись спиной о чан, из которого ее и выудил. Рука с фонарем задрожала, и маленькое хищное растение, светящееся внутри, злобно ощерило тонкие зубы. Повисло молчание, нарушаемое только звуками капель, стекавших с длинных кос девочки, и ее приглушенным сопением.

Грандибль забыл, как изображать удивление. Он много лет не практиковался в Лицах. Но, как ни странно, обнаружил, что все еще может испытывать это чувство. Удивление, недоверие, испуг и очарованность одновременно… А потом его накрыла мощная волна жалости.

– Гром небесный, – тихо пробормотал он, созерцая явившееся ему лицо, потом прочистил горло и постарался говорить ласково: – Как тебя зовут?

Девочка осторожно облизывала пальцы и молчала.

– Где твоя семья? Отец? Мать?

Его слова имели не больший эффект, чем монеты, упавшие в грязь. Она смотрела, смотрела, дрожала и смотрела.

– Откуда ты взялась?

Только после того, как он задал ей сотню похожих вопросов, она наконец тихо и неуверенно прошептала, и ее ответ звучал, как всхлип:

– Я… я не знаю.

И это был единственное, чего он смог от нее добиться.

«Как ты сюда попала? Кто тебя послал? Чья ты?» – «Я не знаю».

Он поверил ей. Она одна, эта девочка. Странная и ужасная. Она так же одинока, как и он. Даже больше, чем он, ведь он сам искал одиночества. И больше, чем способен осознать ребенок в ее возрасте.

Внезапно Грандибль понял, что хочет удочерить ее. Решение снизошло на него само. Много лет он отказывался брать подмастерье, зная, что любой помощник будет стремиться предать его и занять его место. Но это дитя – совсем другое дело. Завтра он придумает родословную странной юной пленнице. Объяснит, что она поранилась во время приготовления сыра и ей пришлось забинтовать лицо. Устроит церемонию приема в подмастерья. И поможет ей вписать в документы имя Неверфелл Грандибль.

Но сегодня в первую очередь он пошлет за маленькой бархатной маской.

Без лица

Прошло семь лет с того судьбоносного дня. В поздний час мастер Грандибль, ворча и зажав руке связку ключей, брел по туннелю. С его плеча свисала огромная белая лента сыра-косички, а рядом с ним суетилась худенькая девочка.

Это было уже не то испачканное закваской, моргающее белесыми ресницами существо, так испугавшее мастера Грандибля. Но она не была похожа и на своего хозяина – сдержанного и неразговорчивого, упорного и осторожного в словах и действиях. Нет, несмотря на все свои старания, она являла собой комок беспокойства и нетерпения, длинные ноги не могли устоять на месте, а локти сшибали предметы с полок. Рыжие волосы были заплетены во множество коротких тонких косичек, чтобы не падали на лицо, на сыр и прочее.

Прошло семь лет. Семь лет в сырных туннелях, где она тенью ходила за Грандиблем и таскала ведра с молоком и горшки с горячим воском. Семь лет она переворачивала сыры, ловко взбиралась на высокие полки и обнюхивала мякоть, определяя степень созревания. Семь лет она училась ориентироваться в туннелях по запаху, потому что сырный мастер Грандибль жалел денег на лампы-ловушки. Семь лет она спала в гамаке, подвешенном между полками, и ее единственной колыбельной был тихий звук, который издавал сыр Уитвистл, пока его изумрудная корка растягивалась и усаживалась. Семь лет она помогала Грандиблю защищать территорию от губительных атак других сыроделов. Семь лет она разбирала и пыталась чинить какие-нибудь штуковины, чтобы заполнить долгие часы. Она изобретала машинки для разделения сырной массы и тройные венчики и научилась получать удовольствие от слаженной работы шестеренок.

Семь лет Грандибль не позволял ей ни на секунду покидать его туннели и говорить с кем-либо без маски. А что же те пять лет, которые принадлежали только ей, когда она не была его подмастерьем? Она почти ничего не помнила. Эта часть ее памяти была гладкой и онемевшей, как зарубцевавшийся шрам. Иногда, лишь иногда она убеждала себя, что припоминает какие-то смутные образы, но не могла ни описать, ни понять их.

Темнота. Светящаяся струйка пурпурного дыма, что окутывает ее и поднимается вверх. Горечь на языке. Вот ее единственные воспоминания о прошлом, если это и правда воспоминания.

Ничей разум не может оставаться чистым листом, как бы ни закрывался человек от мира. Свой разум Неверфелл превратила в альбом для хранения воспоминаний, заполняя его обрывками историй, слухами и рассказами, которые ей удавалось добыть у разносчиков, приходивших забрать сыры или принести молоко и припасы, и дополняя их собственным воображением.

Достигнув мечтательного возраста двенадцати лет, она знала о Каверне все, что можно было узнать благодаря ушкам на макушке, хорошей памяти, неутомимому любопытству и бурной фантазии. Она знала о блестящем дворе, полностью зависевшем от прихотей великого дворецкого. Она знала об огромных караванах верблюдов, которые непрерывной вереницей доставляли в Каверну продукты и увозили предметы роскоши, создаваемые искусными мастерами и стоившие дороже бриллиантов такого же веса. Все это изготавливали и на поверхности, но только в Каверне были подлинные мастера, которые творили влияющие на память вина, вызывающие видения сыры, обостряющие чувства специи, захватывающие разум в плен духи` и замедляющие старение бальзамы.

Однако слухи не могли сравниться с настоящим живым посетителем.

– Когда она придет? Я могу приготовить ей чай? Вы видели, я подмела полы и покормила личинками ловушки в фонарях? Я же могу подать чай, правда? Назначим время?

Вопросов было так много и они были столь неохватны, что разум Неверфелл не мог с ними справиться, и они вылетали из нее штук по шесть сразу. Вопросы раздражали мастера Грандибля, она это чувствовала, но сдержаться не могла. Даже его хмурое многозначительное молчание только подмывало ее спрашивать вновь и вновь.

– Можно…

– Нет!

Неверфелл отпрянула. Ее настойчивость или неуклюжесть временами вызывали у мастера Грандибля приступы дикой ярости, и она жила в постоянном тихом ужасе перед ними. На его лице никогда ничего не отражалось, оно сохраняло вечную мрачность и невыразительность дверного молотка. И хотя она научилась чувствовать его настроения, вспышки злости охватывали его внезапно и длились несколько дней.

– Этой посетительнице – нет. Я хочу, чтобы ты сидела на верхнем этаже, пока она не уйдет.

Его ответ подкосил Неверфелл. В унылом и однообразном распорядке ее жизни посетитель был не просто праздником – он был благословенным лучом света, жизни, воздуха, цвета и новостей. За несколько дней до визита она испытывала почти болезненное возбуждение и ее мозг гудел от предвкушения. После визита ей становилось легче дышать, а разум получал новые воспоминания и мысли, которые можно было по-всякому вертеть, как ребенок крутит подарки.

Сущая мука – в последний момент узнать, что ей отказали в общении с гостем, и уж просто невыносима мысль, что ее лишили возможности его увидеть.

– Я… я подмела все полы…

Слова прозвучали жалобным мяуканьем. Последние два дня Неверфелл с особым старанием выполняла свои обязанности и находила себе дополнительную работу, лишь бы мастер Грандибль не имел повода запереть ее во время прихода посетительницы.

У нее перехватило горло, и она сморгнула, сдерживая слезы. Мастер Грандибль уставился на нее, но в его лице ничего не изменилось. Ничто не мелькнуло в глазах. Может быть, он собирается ударить ее. Или просто думает о чеддере.

– Иди надень маску, – проворчал он и пошаркал прочь по коридору. – И не болтай, когда она придет.

Неверфелл не стала тратить время на удивление внезапной перемене, а поскакала за своей черной маской, валявшейся под гамаком в горе инструментов, потрепанных каталогов и разобранных часов. За годы носки бархат погрубел и истерся.

Однажды, много лет назад, она осмелилась спросить, зачем ей надевать маску, когда к ним кто-нибудь приходит. Ответ Грандибля был откровенным и жестоким: затем же, зачем ране нужна корка.

В тот миг она поняла, что безобразна. И больше никогда не задавала этот вопрос. С тех пор она жила в страхе, что увидит свое мутное отражение в медных горшках, и отшатывалась от бледных дрожащих образов, приветствовавших ее в кадках с сывороткой. Она ужасна. Наверняка это так. Она слишком уродлива, чтобы ей позволили выйти из туннелей Грандибля.

Однако в глубине души Неверфелл притаился крошечный узелок упрямства. По правде говоря, ее никогда не привлекала мысль провести всю жизнь в окружении головок стилтона. Поэтому имя женщины, самонадеянно напросившейся к ним на чай, заронило в Неверфелл робкую надежду.

Неверфелл сбросила кожаный передник и торопливо накинула жакет, на котором были почти все пуговицы. Она едва успела привести себя в подобающий вид, когда дверные колокольчики объявили о прибытии мадам Весперты Аппелин, знаменитой создательницы Лиц.

Создатели Лиц существовали только в Каверне. Мир снаружи в них не нуждался. Только в лабиринте подземного города дети никогда не улыбались.

В наземном мире младенцы смотрят в лица матерей и постепенно понимают, что две яркие звезды, которые они видят, – это глаза, похожие на их собственные, а широкий изгиб – рот, как у них. Даже не думая, они растягивают губы, подражая улыбкам матерей. Расстроившись или испугавшись, они сразу же понимают, как гримасничать и кричать. Дети Каверны так не умеют, и никто не знает почему. Они торжественно смотрят в лица матерей, но не подражают их выражениям. В их чертах нет ничего неправильного, но какое-то звено в их душах отсутствует. Им приходится заучивать эмоции одну за другой, медленно и мучительно, иначе их лица останутся пустыми.

Эти тщательно изучаемые выражения зовутся Лицами. Дети в самых дешевых яслях учат всего несколько, подходящих для их положения, да и зачем им больше? Более состоятельные семьи отправляют детей в детские сады получше, где их учат двум-трем сотням Лиц. Большинство обитателей Каверны всю жизнь пользуются только теми Лицами, которые усвоили в раннем детстве, но богатая элита иногда нанимает создателей Лиц, специалистов по выражениям, и учится у них. В модных кругах новое красивое или любопытное Лицо может вызвать больше волнения, чем нитка черного жемчуга или элегантная шляпа.

Для Неверфелл это была первая возможность увидеть создателя Лиц, и ее сердце нетерпеливо стучало в груди, когда она бегом возвращалась к хозяину.

– Можно я открою дверь? – спросила она, опасаясь, что перегнула палку.

Мастер-сыродел Грандибль рьяно следил, чтобы ключи от входной двери были вне досягаемости ловких рук Неверфелл, и доставал их, только когда посетитель был на пороге. Тогда он молча бросал ей огромное кольцо, и она торопилась к двери, ощущая в пальцах холод и тяжесть металла.

– Впусти ее, только если она одна, и принюхайся, прежде чем открыть дверь! – рявкнул Грандибль из глубины коридора. Мастер-сыродел любое вторжение воспринимал как потенциальное нападение, даже если это были простые разносчики.

Неловкими от волнения пальцами Неверфелл вытащила вощеные тряпочки, затыкавшие замки. Они были нужны, чтобы ничто не просочилось внутрь: ни ядовитый газ, ни слеполозы – крошечные слепые змейки, умеющие проникать даже сквозь трещины в скале и обладающие сверхъестественным нюхом на съестное. Она отперла семь замков, отодвинула тридцать четыре или тридцать пять засовов, потом послушно замерла и встала на цыпочки, заглядывая в дверной глазок.

В маленьком коридоре стояла одна-единственная женщина. У нее была настолько тонкая талия, что казалось, она вот-вот переломится. На ней было темно-зеленое платье с расшитым серебряными бусинами корсажем и высоким кружевным воротником. Каштановые волосы скрывались среди леса перьев, по большей части радужно-зеленых и черных, и поэтому женщина казалась выше, чем на самом деле. Первым делом Неверфелл подумала, что леди пришла с какого-нибудь великолепного приема.

Шею мадам Аппелин обвивал черный шелковый платок, оттенявший бледное лицо. Неверфелл сразу же решила, что это самое красивое лицо, которое она когда-либо видела. В форме сердца, идеально гладкое. Пока леди ждала, на ее лице сменялись различные выражения – это выглядело странно и волнующе на фоне вечно сердитого вида Грандибля. Большие раскосые зеленые глаза, поразительно черные брови. И только ямочка на подбородке придавала ее чертам легкую неправильность.

Вспомнив инструкции Грандибля, Неверфелл открыла маленькую тайную створку и внимательно принюхалась. Ее острый нюх сыродела уловил только запах пудры для волос и нотку фиалок. Леди пользовалась духами, но не Духами: приятный аромат, но не тот, что порабощает разум.

Неверфелл отодвинула последний засов, навалилась на огромное железное кольцо и открыла дверь. Увидев ее, женщина замешкалась, потом изобразила вежливое удивление с оттенком доброты.

– Могу я поговорить с мастером-сыроделом Мурмотом Грандиблем?

На Неверфелл еще никогда не смотрели так ласково, и у нее тотчас пересохло в горле.

– Да… я… он в гостиной. – Самый удобный момент поговорить с создательницей Лиц, а она и двух слов связать не может. Лицо под маской запылало. – Я… я хотела кое о чем спросить вас…

– Неверфелл! – донесся громовой голос из гостиной.

Неверфелл мгновенно вспомнила инструкции хозяина. Не болтать. Вероятно, он имел в виду, что ей вовсе нельзя разговаривать.

Она поколебалась, потом поклонилась и сделала шаг назад, впуская женщину. Сегодня не будет никакой дружеской болтовни. К этой гостье надо отнестись со всем вниманием, окружить ее заботой и комфортом. Так что Неверфелл подождала, пока мадам Аппелин войдет, заперла за ней дверь и проводила в гостиную этот аккуратный маленький манекен со светлыми глазами и серебряной улыбкой.

Свет в коридоре был слабым – верный знак того, что людей здесь обитало мало. Как люди нуждались в маленьких плотоядных растениях-ловушках, запертых в фонарях и перерабатывающих спертый воздух в свежий, пригодный для дыхания, так и растениям требовались люди и выдыхаемый ими воздух. Если людей недостаточно, то ловушкам не хватает воздуха, они перестают светиться и засыпают. Цветом растения напоминали бледные поганки, и их слепые рты зевали скорее от скуки, чем в надежде приманить на свет жирных пещерных мотыльков.

К счастью, мадам Аппелин послушно следовала за Неверфелл, не пытаясь свернуть с пути или что-нибудь потрогать. Грандибль не доверял посетителям, так что сейчас все его ловушки наготове. Двери заперты, а ручки на всякий случай смазаны парализующим Заячьим Стилтоном. Во владениях сыродела гостей подстерегало множество опасностей. Откроешь не ту дверь – и окажешься лицом к лицу с Плюющимся Джессом. Вот он возлежит на подстилке из голубиных перьев и разбрызгивает кислоту из крошечных отверстий в корке. А за другой дверью поджидает огромная мшистая головка Кроакспекла, запах которого превращает мозг человека в растаявшее масло.

Уютная гостиная была единственным местом, куда допускались посетители. Здесь сырный запах чувствовался слабее, чем во всех владениях Грандибля. Когда Неверфелл ввела сюда гостью, та подобралась и совершенно изменилась. Внезапно она приобрела блеск и величие и как будто выросла на несколько дюймов.

– Мастер-сыродел! До меня доносились слухи, что вы еще живы. Как чудесно, что они оказались правдой! – Создательница Лиц изящно проплыла по комнате, касаясь потолка перьями своего головного убора. Сняв желтые перчатки, она села на стул для гостей, к слову расположенный на расстоянии восьми длин меча от огромного деревянного кресла Грандибля. – После столь драматического исчезновения половина моих друзей была уверена, что вы отчаялись и сделали с собой что-то ужасное.

Грандибль внимательно разглядывал рукав своего длинного серого сюртука, который надевал по случаю прихода гостей. Выражение его лица не изменилось, но на секунду показалось, будто оно помрачнело.

– Чаю. – Вот и все, что он сказал.

Рукав не ответил, но, видимо, он знал, что команда обращена к Неверфелл.

Уйти именно теперь, когда у Неверфелл наконец-то появился шанс узнать, почему Грандибль покинул двор, – сущее наказание. Единственной аристократией Каверны были мастера-искусники, создатели подлинных деликатесов, нарушавших грань между невероятным и чудесным. Будучи создателем подлинных сыров, Грандибль принадлежал к мастерам-искусникам, но он никогда не рассказывал Неверфелл, почему решил отказаться от своего места при дворе.

Чтобы добыть кипятка, надо навалиться на рычаг, торчащий из стены в маленькой кухне. Где-то высоко наверху в печных пещерах зазвонит маленький колокольчик. Секунду или две спустя трубы начнут гудеть, стонать и содрогаться. Неверфелл натянула защитные перчатки и повернула шершавый серый кран, подставляя чайник под струю исходящей паром воды.

Неверфелл приготовила чай, обжигаясь в спешке, и к тому времени, когда она вернулась, гостья и хозяин были увлечены разговором. Неверфелл поставила чашку мятного чаю и блюдце с финиками рядом с мадам Аппелин, и та умолкла на середине предложения, одарив Неверфелл мимолетной очаровательной улыбкой.

– …Очень хороший клиент, – продолжила создательница Лиц, – а также близкий друг, вот почему я пообещала ему помощь. Вы же наверняка понимаете его беспокойство? Такая важная дипломатическая ситуация, и молодой человек не хочет опозориться перед великим дворецким и всем двором. Разве вы можете винить моего друга за то, что он подготовил все необходимые Лица?

– Да. – Грубые ногти Грандибля постукивали по подлокотникам кресла рядом с рычажком потайного отделения. – Могу. Идиоты вроде него держат на плаву весь этот рынок Лиц, хотя всем известно, что двухсот Лиц вполне достаточно для любого человека. Черт возьми, даже десяти хватит.

– Или… двух? – Мадам Аппелин прищурила раскосые глаза. За ее понимающей и слегка насмешливой улыбкой крылся намек на теплоту и сочувствие. – Мастер-сыродел, я знаю, что для вас это практически дело принципа, но вам следует быть осторожным. Если носить каждый день одно и то же Лицо, это накладывает отпечаток. Однажды вы решите воспользоваться другими Лицами и обнаружите, что ваши мышцы их не помнят.

Грандибль устремил на нее суровый взор.

– Я считаю, что это Лицо вполне подходит для большинства ситуаций и большинства людей, с которыми мне приходится встречаться. – Он вздохнул. – Я не понимаю, почему вы захотели поговорить со мной, создательница Лиц. Если этот молокосос хочет сотню новых выражений, чтобы по-разному реагировать на каждый оттенок зеленого, вперед, продайте ему эти Лица.

– Если бы дело заключалось только в оттенках зеленого, это было бы легко. Вы можете смеяться, но «Созерцание яри-медянки [1]» и «Раздумья о ветке яблони» сейчас весьма популярны. Нет, сложность в банкете. Если он хочет доказать, что может выносить обо всем тонкие суждения, ему нужно правильно реагировать на каждое блюдо. Теперь-то вы улавливаете мои мотивы, дорогой мастер-сыродел?

– Едва.

– Я уже помогла ему отточить правильные Лица для всех четырех Вин, желе из певчей птички, супа, пирога, ликера, мороженого и засахаренных фруктов. Но ваш Стакфолтер Стертон появится впервые. Как я могу создать лицо для того, чего никогда не пробовала?

– Сыр изготовлен по заказу великого дворецкого. Это его собственность.

– Но ведь всегда остаются кусочки? – настойчиво продолжала мадам Аппелин. – Испорченные головки? Обрезки? Крошки? Моему другу потребуется одна-единственная крошка. Неужели вы не поделитесь даже этим? Он будет чрезвычайно благодарен вам.

– Нет. – Ответ был тихим и окончательным, словно погасшая свеча.

Мадам Аппелин долго молчала, а потом заговорила очень серьезно, меланхолично улыбаясь:

– Дорогой мастер-сыродел, вам никогда не приходило в голову, что однажды, пусть даже сейчас такое кажется невозможным, вы захотите вернуться ко двору? Что вы будете вынуждены вернуться ко двору? Может, вам кажется, что прятаться тут безопасно, – но нет. У ваших врагов тысяча способов вредить вам, шептать в правильные уши. Вы уязвимы, и если в один скорбный час лишитесь своей репутации, даже здесь вы не будете в безопасности. И у вас есть потомство, – она мельком взглянула на Неверфелл, – о котором надо подумать.

– Я уверен, что вы не просто так это говорите. – Ладони Грандибля похлопывали по подлокотникам, и Неверфелл внезапно поняла, что он встревожен. Таким она его еще никогда не видела.

– Я имею в виду, что рано или поздно вам и вашей протеже потребуются союзники, а вы годами делали все, чтобы оттолкнуть любого, кто пытался завязать с вами дружеские связи. Что, если вам снова придется иметь дело с двором? Как вы справитесь, не имея ни одного друга и располагая всего двумя Лицами?

– В прошлый раз справился, – пробормотал Грандибль.

– Может быть, справитесь снова, – спокойно продолжила мадам Аппелин, – но позвольте мне помочь вам. Я знаю многих и могу представить вас. Могу даже сделать так, что вы будете выглядеть по-новому, и тогда все будет проще. – Она склонила голову набок, внимательно изучая Грандибля зелеными глазами. – Да, думаю, «Огонек» или «Грубоватый шарм» вам очень пойдут. А может быть, «Усталость от мира с намеком на печаль» и «Искренняя прямота». Возможно, даже «Веселая практичность» и «Колодец глубокой мудрости»? Мастер-сыродел, я знаю, вы питаете предубеждение против представителей моего ремесла, но правда заключается в том, что я могу быть хорошим другом и я очень полезный человек.

– Печенья, – злобно произнес Грандибль.

На кухне Неверфелл в спешке споткнулась о край ковра, упала на стул и потратила драгоценные секунды на то, чтобы собрать рассыпавшееся по полу печенье и смахнуть с него грязь. Она вернулась в гостиную как раз в тот момент, когда разговор был окончен. В отчаянии она наблюдала, как создательница Лиц плывет к огромной двери с тридцатью пятью засовами и на ее лице отражаются легкая веселость, сожаление, сочувствие и решимость.

Неверфелл, задыхаясь, догнала ее и отвесила глубокий поклон. Она чувствовала, как улыбка создательницы Лиц скользит по ней так же деликатно и невесомо, как ее радужные перья задевают потолок. Сердце Неверфелл замерло при мысли, что она нарушает приказы мастера Грандибля, но больше у нее не будет возможности поговорить с создателем Лиц, и возможность эта уже ускользает.

– Миледи! – настойчиво прошептала Неверфелл. – Подождите! Пожалуйста! Я… вы сказали, что можете создать Лица, с помощью которых мастер Грандибль будет хорошо выглядеть, и я хотела спросить… – Она сделала глубокий вдох и задала вопрос, над которым думала много месяцев: – Могли бы… могли бы вы создать Лицо для того, кто недостоин своего имени? Имею в виду… для кого-то настолько уродливого, что ему приходится прятаться?

Несколько секунд мадам Аппелин без всякого выражения рассматривала маску Неверфелл. Потом ее лицо смягчилось и растаяло, словно капелька воды повисла на кончике сосульки. Она протянула руку, собираясь снять маску, но Неверфелл отпрянула. Она не была готова показать этой прекрасной женщине то, что спрятано под ней.

– Ты правда не покажешь мне? – прошептала мадам Аппелин. – Ладно, я не хотела тебя огорчать. – Она бросила взгляд в коридор, потом наклонилась и зашептала ей на ухо: – Ко мне приходило множество людей, которых называли уродливыми, и каждый раз я создавала Лицо, благодаря которому они становились приятны взгляду. Всегда есть надежда. Что бы тебе ни говорили, никто не обязан быть уродливым.

У Неверфелл защипало глаза, и она с шумом сглотнула.

– Простите, мастер Грандибль был очень груб. Если бы я…

– Благодарю. – В глазах мадам Аппелин, напоминающих драгоценные камни, заблестели радужные искры. – Я тебе верю. Как тебя зовут? Мастер Грандибль обращался к тебе Неверфелл.

Неверфелл кивнула.

– Приятно познакомиться, Неверфелл. Что ж, я запомню, что в этих сырных туннелях у меня есть юный друг, пусть даже твой хозяин решительно не доверяет никому из двора. – Мадам Аппелин бросила взгляд в сторону гостиной. – Присматривай за ним хорошенько. Он уязвимее, чем думает. Запираться и терять нить происходящего снаружи очень опасно.

– Мне так жаль, что я не могу пойти в город и узнать для него новости, – прошептала Неверфелл. Ею владели не только альтруистические мотивы, и голос предательски выдал ее.

– Ты никогда не выходишь из этих туннелей? – Черные брови мадам Аппелин изящно выгнулись, когда Неверфелл покачала головой, и в ее голосе послышалось крайнее удивление. – Никогда? Но почему же?

Ладони Неверфелл защитным жестом дернулись к маске и нелюбимому лицу, которое она скрывала.

– О! – Мадам Аппелин понимающе вздохнула. – Ты хочешь сказать, он держит тебя взаперти из-за твоего внешнего вида? Но это ужасно! Неудивительно, что ты хочешь новое Лицо! – Она протянула руку в желтой перчатке и нежно погладила скрытую бархатной маской щеку Неверфелл. – Бедное дитя. Не отчаивайся. Возможно, мы с тобой станем друзьями, и если да, то, может быть, однажды я смогу сделать для тебя Лицо. Ты обрадуешься?

Неверфелл молча кивнула – ей казалось, что грудь у нее вот-вот разорвется.

– А пока что, – продолжила создательница Лиц, – ты можешь присылать мне весточки. Мои туннели недалеко от района Сэмфайр, там, где Тайтменс-Слинк пересекается с Хертлс.

В гостиной зазвенел колокольчик, и Неверфелл поняла, что Грандибль теряет терпение. Она неохотно отперла дверь и придержала ее, выпуская мадам Аппелин.

– До встречи, Неверфелл.

В эту секунду, перед тем как дверь между ними закрылась, Неверфелл увидела такое, отчего ее сердце замерло. Мадам Аппелин наблюдала за ней с выражением Лица, которого Неверфелл раньше не видела. Оно было непохоже на все то, что встречалось в каталогах создателей Лиц, которые она тщательно хранила годами, и на те Лица, которые мадам Аппелин демонстрировала во время своего визита. В нем была улыбка, но за ее сиянием таилась огромная усталость, за добротой – печаль. В ее глазах читался намек на бессонные ночи, терпение и боль.

Через секунду все исчезло, и Неверфелл осталась перед закрывшейся дверью. От сумасшедшего водоворота мыслей у нее кружилась голова. Она не сразу вспомнила, что надо закрыть задвижки. Это последнее необыкновенное Лицо всколыхнуло ее душу, словно ветер пробежался по струнам арфы. Она не понимала, что с ней происходит. Сердце кричало, что она уже видела это Лицо. Не зная почему, Неверфелл отчаянно захотела открыть дверь, обнять гостью и заплакать.

Переполох

Едва Неверфелл сняла маску, как поняла, что у нее неприятности. Ледяной взгляд Грандибля не сулил ничего хорошего.

– В чем дело? – Его широкая грубая ладонь взяла ее за подбородок, а второй рукой он поднес лампу так близко, что зеленоватый свет упал ей на щеку. – Ты что-то скрываешь!

В ответ на невероятную способность хозяина читать ее мысли Неверфелл могла только заикаться и блеять.

– Что ты натворила?

В голосе мастера Грандибля звучали нотки страха, и Неверфелл окончательно растерялась.

– Ты говорила с ней, да? – хрипло спросил он.

– Она…

– Ты снимала маску?

Неверфелл покачала головой, насколько позволяла мозолистая ладонь Грандибля, сжимавшая ее подбородок. Его глаза скользили по лицу девочки, словно у нее на лбу были написаны все ответы.

– Ты рассказывала ей что-то о себе? Обо мне, о туннелях? Хоть что-то?

– Нет! – пискнула Неверфелл, напрягая память. Точно ли она ничего такого не натворила? Нет, она почти ничего не рассказала прекрасной леди, только задавала вопросы и время от времени кивала. – Нет! Я просто сказала… что мне жаль.

– Жаль? Почему жаль?

«Потому что она милая, а вы ей грубили», – подумала Неверфелл.

– Потому что она милая, а вы грубили ей, – произнесла она вслух. И когда слова вырвались наружу, сглотнула и закусила губу.

Повисла пауза, потом хозяин издал длинный вздох и отпустил ее подбородок.

– Почему вы не дали ей то, чего она хотела? – спросила Неверфелл. Она переминалась с ноги на ногу. Робкий шаг назад, нетерпеливый шаг вперед. – У нас есть головка Стакфолтера Стертона величиной с мой кулак, мы отложили ее, чтобы узнать, когда большая головка созреет. Почему мы не дали ей крошку-другую?

– По той же причине, по которой я не пытаюсь заштопать носок ниткой паутины. Потяни за одну ниточку – и зацепишь всю паутину. А потом появляются пауки…

Даже когда мастер Грандибль соизволял дать ответ, результат не всегда радовал.

Всю следующую неделю Неверфелл представляла опасность для всего вокруг. Она не могла сосредоточиться. Она капнула в Баркбент слюну лося вместо слез оленя, и сыр запротестовал струей кислого дыма, обжегшего ей руку. Она забыла убрать головки Лакомки Лазаря подальше от охлаждающих труб и вспомнила только тогда, когда они начали биться о дерево полок.

Странная и удивительная мадам Аппелин сказала, что может создать Лицо, с помощью которого Неверфелл станет не такой уродливой. Эта мысль наполняла ее теплом надежды, но потом она вспоминала зловещие слова создательницы Лиц о дворе и впадала в ужас. Мастер Грандибль был незыблемой основой всей ее жизни, она не могла представить, чтобы с ним что-то случилось, как не могла представить жизнь без каменного потолка над головой. Но создательница Лиц намекнула, что, скрываясь от двора, он подвергает себя опасности и дает другим возможность строить козни. Неужели это правда? Он не отвечал. Может ли кто-то навредить ее хозяину в неприступном замке молока и сыра?

– Да что с тобой такое? – ворчал Грандибль.

Неверфелл не могла ответить, потому что и сама не понимала, что с ней творится. В голове у нее будто бурлил котел, и в нем забрезжила тень идеи, зародыш плана. Еще не оформившись, мысль полностью завладела ею. Но эта мысль была настолько неуловимой, что Неверфелл не могла облечь ее в слова и поделиться с Грандиблем.

– Видишь? – ворчал Грандибль. – Один взгляд на мир этой женщины, одно дуновение ветерка – и вот она, зараза. У тебя лихорадка, и тебе повезет, если ты отделаешься только ею.

Он вовсе не обращался с ней как с больной, напротив, так нагружал работой, что некогда было вздохнуть.

Можно ли доверять мадам Аппелин? Неверфелл снова и снова вспоминала ее последнее Лицо – только усталость и любовь, и ни капли блеска. Неверфелл не могла поверить, что это просто маска.

Нельзя придумать такое Лицо, ничего не чувствуя, твердила она себе.

Эта мысль не покидала ее и три дня спустя, когда явился Эрствиль, доставивший несколько бочонков свежего молока, коробку чистых голубиных перьев и шесть бутылок лавандовой воды. Эрствиль – костлявый мальчик-посыльный с изрытым оспинами лицом. Он регулярно наведывался в туннели Грандибля. Он был примерно на год старше Неверфелл и на два дюйма ниже и с удовольствием проводил с ней время, отвечая на ее вопросы, хотя вел себя покровительственно. Она ловила каждое слово, его визиты были очень важны для нее, и Неверфелл подозревала, что ему это очень нравится.

– Эрствиль, что ты знаешь о мадам Аппелин? – Вопрос вырвался, не успел посыльный присесть.

У Эрствиля не было сердитых или раздраженных Лиц. Дети из рабочих семей не учились таким выражениям – предполагалось, что им они ни к чему. Тем не менее Неверфелл заметила, что его плечи застыли, и почувствовала, что обидела его. Он пришел гордый и довольный, собираясь о чем-то ей рассказать, а она своим вопросом лишила его этого удовольствия. Неверфелл принесла ему чашку имбирного чаю, и он оттаял.

– Вот, взгляни. – Он чем-то взмахнул у нее перед лицом и тут же спрятал в карман, она успела только заметить, что это маленькое пожелтевшее изображение наземной сцены. – Мне нужно доставить это торговцу в Крамблс, но я дам тебе посмотреть в обмен на три яйца.

Когда Неверфелл принесла ему три маринованных яйца в голубых скорлупках, он показал ей картинку. На ней был изображен маленький домик с окошками, устало глядящими сквозь вуаль ветвей, а за ним вздымался холм. В небе виднелось большое круглое пятно.

– Это солнце, да? – спросила она, указывая на пятно.

– Да, поэтому на картине никого нет. Ты же знаешь почему, верно? Солнце сжигает людей. Многим из них приходится работать в полях, но если они слишком много времени проводят на солнце, их кожа краснеет, покрывается волдырями и облезает. И никто не может посмотреть вверх, иначе солнце ослепит их.

Он искоса взглянул на Неверфелл, очищая яйцо и обнажая карамельную мякоть в тонких прожилках.

– Ты только посмотри на себя, выглядишь, как больная крыса. Тебе повезло, что я прихожу к вам, не то ты бы спятила. Однажды Грандибль пожалеет, что запер тебя одну-одинешеньку. Ты спятишь и убьешь его.

– Что ты несешь! – взвизгнула Неверфелл, и в ее голосе прозвучали горечь и возмущение.

Она слишком многое рассказывала Эрствилю о себе, и он знал, что временами она и правда сходит с ума. Иногда ей кажется, что она в ловушке и потеряла последнюю каплю надежды, иногда туннели становятся особенно темными и душными, каменные стены придвигаются, сдавливают. Несколько раз это случалось с ней без видимых причин. Грудь в тисках жуткой паники, сердце проваливается в пятки, нечем дышать… а потом она приходит в себя в другом месте, больная и дрожащая, вокруг беспорядок, ногти сломаны, потому что она царапала каменные стены и потолок.

Она почти ничего не помнила, что происходило с ней во время приступов, – только отчаянное желание света и воздуха. Не зеленоватого света ламп-ловушек и не тусклого красного свечения золы, а обжигающей необъятности, которая смотрит сверху. Не привычного пряного воздуха сырных туннелей, а воздуха, который пахнет чем-то большим и которому нужно место. Воздуха, который толкает и рычит.

Эрствиль хмыкнул при виде ее замешательства, и к нему вернулось хорошее настроение.

– Ладно, хватит. – Он отобрал картинку и убрал ее в карман куртки. Разрезал яйцо пополам, показался густой темно-бирюзовый желток. – Ты хочешь узнать о мадам Аппелин?

Неверфелл кивнула.

– Легко. Я все о ней знаю. Она одна из лучших создателей Лиц в Каверне. Ей лет семьдесят, хотя за последние сорок она как будто не состарилась ни на день. Остальные создатели Лиц терпеть ее не могут, ненавидят еще сильнее, чем друг друга, потому что она стала создательницей Лиц не как положено – отслужив подмастерьем. Семь лет назад она была никем, просто какая-то кривляка из отдаленных пещер, учившая гримасам за копейки. А потом она внезапно показала Трагический набор.

– Трагический набор? – Неверфелл тут же вспомнила усталость, которая привиделась ей за улыбкой мадам Аппелин.

– Да. Видишь ли, раньше все нанимали создателей Лиц, потому что хотели иметь самые новые, самые яркие улыбки или самые гордые взгляды. Трагический набор был совсем другим. В нем были печальные Лица. Страдающие Лица. Отважные Лица. Не всегда красивые, но с их помощью люди выглядели глубокими и интересными, как будто у них есть тайные печали. Двор пришел в восторг. С тех пор она знаменитость.

– Но… какая она? Имею в виду, она хорошая? Ей можно доверять?

– Доверять? – Эрствиль поковырялся в зубах. – Она же создательница Лиц. Все в ней – фальшь. И на продажу.

– Но… Лица же должны откуда-то рождаться? – настойчиво спросила Неверфелл. – Я хочу сказать, за ними должны быть чувства. Так что… может, семь лет назад с ней что-то случилось, какая-то трагедия, поэтому она и придумала все эти Лица?

Эрствиль пожал плечами. Ему уже надоела мадам Аппелин.

– Я не могу сидеть и болтать весь день. – Он стряхнул скорлупки в ладони Неверфелл. – И ты тоже. Нечего сидеть клушей. Тебе же надо готовить ваш драгоценный сыр для банкета, да?

Приближение великого банкета всегда вызывало трепет в туннелях Каверны. Парфюмеры в масках капали одну-единственную каплю жемчужной жидкости в просторный вольер, чтобы выяснить, сколько птиц впадут в экстаз. А меховщики аккуратно сдирали шкурки с кротов, чтобы пошить из них тончайшие перчатки. Все предметы роскоши тщательно изучали, ведь какие-то могли оказаться слишком примитивными для двора, а какие-то – слишком изысканными, чтобы ими можно было пользоваться.

Для Грандибля и Неверфелл банкет означал только одно – дебют великого Стакфолтера Стертона. Это был сыр невероятных размеров и весом с Неверфелл. Стертоны славились способностью вызывать особые видения. Эти сыры показывали людям правду, которую они и так знали, но нуждались в напоминании, потому что либо забыли, либо не хотели ее видеть. Стертоны также были невероятно трудны в изготовлении, и Грандибль и Неверфелл приложили все силы, чтобы Стакфолтер Стертон созрел к нужному моменту. Его готовили, как невесту к свадьбе.

Каждый день требовалось покрывать пятнистую бело-оранжевую корку Стакфолтера Стертона смесью из масла примулы и мускуса и тщательно расчесывать его длинные тонкие отростки. Но что еще важнее, каждую сто сорок одну минуту огромный, почти полтора метра в диаметре, сыр надо было переворачивать, и для этого нужны были два человека. То есть каждую сто сорок одну минуту Грандибль и Неверфелл должны были бодрствовать.

В бессолнечном мире Каверны не существовало ни дня, ни ночи, но по молчаливой договоренности все делили сутки на двадцать пять часов. Чтобы в сырных туннелях всегда кто-то бодрствовал, Грандибль и Неверфелл спали в разное время. Грандибль обычно с семи до тринадцати, а Неверфелл – с двадцати одного до четырех. Но один человек не смог бы перевернуть Стертон.

После трех суток, в течение которых им ни разу не удалось поспать больше двух часов подряд, Грандибль и Неверфелл стали нервными. Дело осложнялось еще и тем, что перед банкетом на них посыпались заказы. В высших кругах прослышали о дебюте великого Стертона, и внезапно творения Грандибля вошли в моду. Начали поступать небольшие заказы от блистательных леди, в том числе от мадам Аппелин, которая однажды заказала маленький кусочек Каприза Зеферты. Судя по всему, эта леди утратила надежду заполучить Стертон, и все же Неверфелл цеплялась за надежду, как утопающий за соломинку.

– Разве мы не можем отослать крошку-другую Стертона мадам Аппелин? Пожалуйста! Давайте! Мы можем отослать ей пробу от образца!

Рядом с огромным Стертоном лежала его маленькая копия, напоминавшая яйцо неправильной формы. Ее разрежут перед тем, как Стертон отправится навстречу славе, чтобы убедиться: сырная мякоть именно такая, как нужно.

– Нет.

В конце концов страсти накалились. Все прочие сыры заметили предпочтение, отдаваемое Стертону, и начали жаловаться на нехватку внимания. Сердитые бри обиженно сочились сывороткой. Взрывной Квимп неожиданно загорелся, спрыгнул с полки и укатился довольно далеко – Неверфелл с трудом поймала его во влажное полотенце и затушила огонь. А те короткие минуты сна, которые выпадали на долю Грандибля, то и дело прерывались дикими воплями Неверфелл, нуждавшейся в помощи или боровшейся с надоедливыми насекомыми.

– Мастер, мастер, можно я разберу пресс? Мы поместим сыр между двумя половинками, я приделаю к ним рычаг, и можно будет переворачивать сыр в одиночку. Тогда мы сможем нормально спать, мастер Грандибль. Можно я попробую?

Грандибль, нетерпеливо отмахивавшийся от разных непрактичных предложений, задумался и почесал подбородок.

– Расскажи подробнее.

Но пресс не захотел легко сдаваться. Несколько раз он прищемил Неверфелл пальцы, однако в конце концов ей удался и этот механический эксперимент, как и многие другие, – переворачиватель сыра заработал. Когда Неверфелл продемонстрировала свое устройство, мастер внимательно и придирчиво посмотрел на нее, а потом медленно кивнул.

– Отправляйся в кровать.

Вот и все, что он сказал. И потрепал косички Неверфелл ладонью настолько большой и грубой, что это прикосновение ощущалось почти как удар.

Неверфелл, спотыкаясь, ушла и упала в гамак, зная, что наконец-то мастер Грандибль очень ею доволен. Сон поглотил ее, как пруд проглатывает камешек.

Она внезапно проснулась два часа спустя, уставившись в каменный потолок туннеля. В ушах звенело, как будто кто-то громко щелкнул пальцами у нее под носом. Она сразу поняла, что пробило двадцать пять часов – «нулевой час». Когда серебряные часы в гостиной Грандибля показывали нулевой час, они издавали глухой стук, означавший, что механизм перезапускается. По какой-то причине Неверфелл всегда просыпалась от этого звука, хотя в любое другое время суток звон часов на нее не действовал.

И теперь, несмотря на чудовищную усталость, этот звук разбудил ее. Неверфелл тихо застонала и свернулась в клубочек, но бесполезно. Сон совершенно покинул ее, она была бодра, как кузнечик.

– Нечестно, – прошептала Неверфелл, выбираясь из гамака. – Нечестно. Пожалуйста, я не могу снова выбиться из ритма времени. Только не это!

Поскольку в Каверне не было ни дня, ни ночи, иногда люди выпадали из ритма. Циклы их сна и бодрствования нарушались, и зачастую они вообще не могли сомкнуть глаз и долгие часы маялись бессонницей. Неверфелл была к этому особенно склонна.

Чем бы заняться? Чем заняться?

Ее мозг был как мочалка, и все вокруг плыло, когда она брела по коридорам, проверяя дремлющие сыры. Она попыталась заняться уборкой, но то и дело спотыкалась о ведро, расплескивая воду. В конце концов она отправилась к Стертону, зная, что мастер Грандибль наверняка найдет ей занятие.

В комнате царил бы полный мрак, если бы не пара ламп-ловушек по углам. В их мерцающем лимонном свете казалось, что гигантский сыр дышит, как спящее животное. По металлическим деталям искалеченного пресса пробегали зловещие огоньки. За ним, опираясь спиной на стену, сидел мастер Грандибль с закрытыми глазами и отвисшей челюстью.

Неверфелл внезапно стало нечем дышать, и она смогла выдавить из себя только едва слышный вскрик. Секунду она думала, что мастер умер. Иногда сыры восстают против тебя, даже самые хорошо воспитанные и скромные. Таковы риски профессии. Какое еще объяснение она могла найти? За все годы, что Неверфелл его знала, мастер Грандибль ни разу не ошибся, не поскользнулся, не забыл о своем долге. Наверняка даже сильнейшая усталость не могла…

Челюсть мастера Грандибля слегка шевельнулась, из горла вырвался вибрирующий храп. Да, случилось невозможное. Непогрешимый мастер Грандибль заснул на посту за две минуты до того, как надо было переворачивать Стертон.

Неверфелл подошла к нему на цыпочках и положила руку на плечо, но засомневалась и отдернула ладонь. Нет, зачем будить его? Ему нужно поспать, и она даст ему такую возможность. Она сама перевернет сыр в этот раз и в следующий тоже, если мастер не проснется. Он будет гордиться ею. Он должен.

Она отсчитала секунды, потом молча взялась за рукоятку и начала переворачивать огромный сыр. Потом руками перевернула маленькую копию Стертона и улыбнулась, испытыв незнакомое доселе самодовольство.

Нет смысла пытаться уснуть до того, как усталость возьмет верх, и Неверфелл занялась упаковкой заказов – деликатесы для ярмарки, верблюжий сыр для знаменитого шоколатье и пакет для мадам Аппелин.

За десять минут до того, как надо было снова переворачивать Стертон, зазвонил колокольчик у входной двери. Неверфелл нацепила маску и побежала открывать, чуть не попавшись в смертоносные ловушки, расставленные Грандиблем. В глазок она увидела лакея, надменно выдвинувшего вперед челюсть.

– Вы по какому вопросу? – Неверфелл попыталась имитировать отрывистые интонации Грандибля.

Внезапно лакей обаятельно улыбнулся, преисполненный чувства собственного достоинства. Его слова будто сочились влагой.

– Будьте любезны, подскажите, готов ли заказ мадам Аппелин? Если да…

Неверфелл осенило. Мысль ударила ее, словно кулаком, и Неверфелл пошатнулась и задрожала. Хорошая мысль, блестящая мысль, наверное, самая гениальная из всех, что приходили ей в голову, включая переворачиватель сыра. Нечестно, что это случилось именно сейчас, когда Неверфелл наконец удостоилась одобрения мастера Грандибля. Она заслуживает того, чтобы насладиться моментом, растянуть это счастье подольше. Но нет, идея пришла и завладела ею. Она закусила костяшки пальцев, а идея впилась зубами в нее, и Неверфелл поняла, что пропала.

– Минутку! – пискнула она и понеслась в комнату, где отдыхал Стертон.

На пороге она резко остановилась, потом медленно вошла внутрь, стараясь ступать как можно легче и не разбудить мастера. В метре от огромного спящего Стертона лежал Стертон-малыш, весь в пушистых белых отростках. У пояса Неверфелл висел круглый стальной нож для сыра, им следовало аккуратно надрезать сырную корку, чтобы извлечь наружу крошечный цилиндрик на пробу. Едва осмеливаясь дышать, Неверфелл бережно сжала Стертона-малыша большим и указательным пальцами. Нежные отростки крошились под ними и таяли, словно снежинки, заставляя ее морщиться. Она почувствовала одновременно страх и возбуждение, когда сырная корка подалась под ножом. Она достала образец созревшего сыра, и комната наполнилась ароматом диких цветов и мокрых собак, и на секунду ей показалось, что запах защекочет тренированный нюх Грандибля и разбудит его. Но нет, мастер только всхрапнул, и Неверфелл осторожно положила малыша на место, повернув его разрезом вниз, чтобы скрыть следы преступления и помешать запаху распространяться.

Она делает это и для него тоже, напомнила себе Неверфелл. Ему нужны друзья при дворе, и это будет мадам Аппелин.

В комнате для упаковки заказов она нашла коробку для мадам Аппелин, в ней на оливковых листьях лежал жемчужно-серый круг Каприза Зеферты. Неверфелл быстро достала украденный сыр и завернула его в клочок ткани. В порыве вдохновения она перевязала сверток черной бархатной лентой, чтобы мадам Аппелин вспомнила черную бархатную маску и поняла, чьих рук это дело.

Наружу, наружу, наружу, стучало ее сердце. Благодаря этому она выйдет отсюда. Мадам Аппелин сделает ей новое Лицо, и она сможет покинуть сырные туннели.

Грандибль, как обычно, спрятал ключи от входной двери, но маленькое окошко для посылок не запиралось, а коробка мадам Аппелин была достаточно маленькой, чтобы пролезть в него.

– Вот, распишитесь! – Неверфелл отодвинула засов и просунула чек. Как только лакей поставил подпись, она протолкнула в окошко коробку. – Возьмите!

Закрыв окошко, девочка в глазок наблюдала, как он уходит, а потом прижалась спиной к двери, с трудом переводя дыхание. Теперь можно поспать, можно… Нет! Надо перевернуть Стертон!

Она бросилась в комнату Стертона и распахнула дверь. Один вдох дал ей понять, что она едва не опоздала. Испарения сыра становились ядовитыми, глаза защипало. Скорее к рычагу! Грандибль полз по полу, и его подбородок дрожал, мастер задыхался от мощного запаха диких цветов. Задержав дыхание и зажмурившись, Неверфелл схватилась за рукоятку и медленно перевернула Стертон. Сыр постепенно начал успокаиваться.

– Мастер Грандибль! – Неверфелл подскочила к сыроделу вне себя от тревоги.

– Дитя… Я прощу тебе твою бессонницу. Если бы я проспал… сыр бы погиб. – Эта перспектива явно пугала его сильнее, чем собственная смерть. – Хорошая… хорошая работа, Неверфелл. – Он взглянул ей в лицо. – Почему ты в маске?

– О! – Кожу Неверфелл защипало, когда она сняла маску. – Я… я… приходил лакей забрать заказ… мадам Аппелин.

И, глядя ему в глаза, Неверфелл внезапно поняла, что мастер Грандибль совершенно точно знает, почему она заикается и почему нож у нее грязный. Он видит ее насквозь.

– Я хотела защитить вас! – закричала она, отбросив притворство.

– Погибель, – прошептал Грандибль. Его лицо приобрело привычное мрачное и упрямое выражение, но внезапно стало пепельно-серым.

Пауки

– Что я сделала? Что я сделала? Что-то ужасное, но что? Я просто хотела помочь! Я думала, если отправлю мадам Аппелин то, чего она хочет, у вас появятся друзья при дворе… Я просто хотела, чтобы вы были в безопасности!

– В безопасности? – Лицо Грандибля застыло, как маска. – В безопасности?

Он заревел, и с его бровей посыпались крошки Стакфолтера Стертона. Неверфелл вскрикнула, когда ее тряхнули, словно куклу, и отшвырнули прочь. Мастер Грандибль уставился на нее, занеся руку и словно раздумывая, ударить или нет. Потом протянул дрожащую ладонь и положил на плечо Неверфелл. Она задрожала, не понимая, чего он хочет, – чтобы она ушла? И что означает его жест – он сердитый или сочувственный?

– Человек, которому я доверял, – наконец проговорил он. Потом издал странный задыхающийся звук, в котором она не сразу узнала смешок. – Вот о чем я думал, когда выловил тебя из сыворотки. Ты была такая… – Он вздохнул и сложил ладони чашей, будто держал маленького мокрого котенка. – Что мне оставалось делать? Я защитил себя от любого мыслимого предательства. Но с этой стороны я его никогда не ожидал. – Он провел пожелтевшими ногтями по бороде, и послышался звук, похожий на скрип зубной щетки. – Ха! Предательство во имя моего блага.

– Что… что это значит? Что я сделала?

– Ты разбудила пауков.

Иногда мастер Грандибль изъяснялся чрезвычайно странно, вкладывая в знакомые слова новый смысл. Когда он говорил об обычных пауках, его голос звучал ровно. Но сейчас первый слог был серым и мертвым, второй почти неслышным, а последний тяжело упал в воздух. Па-у-ков.

– Сходи за сливовым джином. Принеси его в гостиную.

У Неверфелл скрутило живот. С пылающим лицом она убежала за бутылкой. Слова покинули ее: как это оказалось легко – из спасительницы превратиться в предательницу. Когда она явилась в гостиную, мастер Грандибль сидел в кресле. Его глаза были налиты кровью, дыхание вырывалось со свистом. Она поставила к его ногам свой крошечный пуфик, обитый гобеленовой тканью, и села, ссутулившись и уткнувшись носом в колени. Он взял бутылку, сделал глоток, потом уставился на горлышко.

– Неверфелл, что ты думаешь о дворе?

Неверфелл не могла облечь свои мысли в слова. Двор – это сияние, двор – это слава. Это прекрасные девы, тысячи новых лиц и быстрый стук сердца. Это весь мир. Это все, чего она здесь лишена.

– Я знаю, что вы его ненавидите, – ответила она.

Мастер Грандибль подался вперед и оперся широким подбородком на кулаки.

– Это гигантская паутина, полная сверкающих пестрокрылых насекомых. У каждого из них свой яд, они все связаны между собой и борются за жизнь любой ценой. Каждый тянет паутину в свою сторону, чтобы сделать себе приятное или задушить другого. И любое движение каждого из них влияет на остальных.

– Но мадам Аппелин…

«Мадам Аппелин не такая, – хотела сказать Неверфелл. – Я прочитала это по ее Лицу». Но поняла, как глупо прозвучат ее слова, и умолкла.

– Теперь мне неприятно об этом говорить, – продолжил Грандибль, – но в молодости я занимал видное место при дворе.

– Правда? – Неверфелл дернулась от волнения, хотя догадывалась, что мастер ждет не такой реакции.

– Еще никому в этом городе не удавалось довести Молочный Уэйнпилч до зрелости и не лишиться зрения, – рассказывал Грандибль. – Мне же это удалось, и я отправил головку сыра самому великому дворецкому. И… говорят, когда он положил первый ломтик в рот, он действительно почувствовал его вкус.

– Так… это правда – то, что о нем говорят? Что без самых изысканных лакомств он был бы слеп, глух и нем?

– Не совсем. С его глазами, ушами, носом, кожей и языком все в порядке. Речь идет о его душе. Он может посмотреть на цветок и сказать, что он голубой, но это будет только слово. Можно положить кусок мяса ему в рот, и он скажет, что это ростбиф, сколько лет корове и какой она породы, сколько его готовили и какое дерево пошло на дрова, но все эти запахи и вкусы значат для него не больше, чем камешек. Он может их проанализировать, но больше не чувствует. Разумеется, что можно ожидать от человека, которому пятьсот лет? Говорят, он помнит дни, когда на горе над нами стоял город, а Каверны еще не существовало, здесь были только пещеры и погреба, где город хранил деликатесы. Он пережил этот город, видел, как он разрушился из-за войн и непогоды, а горожане постепенно ушли под землю и начали копать глубокие туннели. Четыреста двадцать из своих пятисот лет его тело пытается умереть. Он препятствует этому всеми возможными средствами – жидкостями, специями, мазями, которые могут отсрочить смерть, но у всего есть своя цена и свой предел. Его лицо утрачивает краски, и его чувства гаснут одно за другим, словно звезды. Вот почему мастера Каверны день и ночь, столетие за столетием придумывают что-то, что он сможет почувствовать.

– И вам удалось!

– Да. Я снискал благосклонность великого дворецкого.

В мрачном тоне мастера прозвучало что-то такое, что обуздало страстное желание Неверфелл узнать о выгодах от благосклонности великого дворецкого. «Он подарил вам золотую шляпу и обезьянку? Это от него вам достались часы? Посвятил ли он вас в рыцари? Пили ли вы жемчужины, растворенные в кофе?..» Неверфелл так и не задала эти вопросы.

– Некоторые люди говорят, что благосклонность великого дворецкого обоюдоострая. Они ошибаются. Это сплошное острие, и все об этом знают, но тем не менее придворные все время режутся об него. Как только тебя настигает слава, ты обретаешь сотню невидимых завистливых врагов. Я слишком часто кололся об это лезвие. Никакая милость этого не стоит. Я решил вырваться из паутины и закрылся в туннелях, чтобы не участвовать в играх двора даже случайно. Покинуть двор нелегко, потому что ты в паутине – долгов, угроз, секретов, людей, знающих твои слабости, и людей, чьи слабости известны тебе. Когда я ушел, многие шептались, что это просто ход в сложной игре, потребовавшей скрыться из поля зрения. В первый месяц меня четыре раза пытались убить.

Замки, предосторожности, предпринимаемые по случаю любого визита… Все это наконец получило объяснение.

– В конце концов меня оставили в покое, – продолжал мастер-сыродел, – но только потому, что год за годом я прилагал все силы, чтобы оставаться абсолютно нейтральным. Никаких игр, никаких союзов, никаких попыток влияния. Я со всеми вел себя одинаково. Без исключений.

– Ох… – На Неверфелл снизошло понимание, и она крепче обхватила колени. – Вот почему вы не захотели дать мадам Аппелин Стертон? Потому что это стало бы исключением?

– Да, – глухо произнес Грандибль. – А теперь все подумают, что я сделал это намеренно. На пиру во время дебюта Стертона клиент мадам Аппелин уже будет иметь подходящее Лицо. Очевидно, что это невозможно, если не попробовать сыр заранее. Все увидят его Лицо и поймут.

– Что… что мне делать? Я могу что-то исправить?

– Нет.

Вот и все. У Неверфелл что-то сжалось внутри. В результате ее необдуманных действий часто что-то ломалось. Но первый раз она испортила что-то огромное, что-то, что нельзя починить. Ее переполняла ненависть к себе, она мечтала рассыпаться на мелкие кусочки, как разбитый фарфоровый чайник. Уткнулась носом в колени и засопела.

– Нет, – повторил мастер. – Уже ничего не поделаешь. Я отправлю посыльного, попытаюсь перехватить пакет, но, думаю, уже слишком поздно.

– Но… вы же можете сказать всем, что это моя вина и что вы ничего не делали! Я могу рассказать, что произошло! Или отправьте меня к мадам Аппелин, я поговорю с ней! Я все объясню и попрошу вернуть нам Стакфолтер Стертон…

– НЕТ!

Впервые в жизни в голосе Грандибля прорезалась подлинная ярость. Неверфелл вскочила и убежала.

Бесполезно говорить ей, что она ничего не может исправить. Склад ума Неверфелл не позволял ей примириться с ситуацией. Она вообще была беспокойным созданием. Живой ум Неверфелл нашел единственный способ, чтобы выдержать жизнь взаперти. Она немножко сошла с ума, чтобы не сойти с ума окончательно. Чтобы нарушить унылую монотонность будней, она научилась придумывать и сама себе верить, жонглировать мыслями, пока они не становились странными и непредсказуемыми.

Неудивительно, что ее почти не понимали те, с кем ей удавалось поговорить. Она была как шахматный конь на доске, где прочие фигуры подчинялись правилам игры в шашки. Ее воображение то и дело прыгало в области, куда не совался больше никто, и даже если ее мысль понимали, люди не могли сообразить, как она пришла к такому выводу.

Сейчас ее мозг фонтанировал идеями, которые при ближайшем рассмотрении оказывались нелепыми.

Раздать образцы Стакфолтера Стертона всем! Всем при дворе! Это будет честно!

Заменить Стакфолтер Стертон другим огромным сыром, который выглядит точно так же, но с другим вкусом, и тогда Лицо мадам Аппелин не будет ему соответствовать.

Отправить ко двору сыр, который взорвется и выпустит струю жгучего дыма! Тогда всем придется убежать, и никто не заметит, какое Лицо приготовила мадам Аппелин!

К счастью, у Неверфелл хватало здравого смысла, чтобы увидеть недочеты в этих планах до того, как она изложит их Грандиблю. Маленького Стертона на всех не хватит, придется разрезать большую головку. Времени сделать похожий сыр нет, а если они подадут на пир великого дворецкого ядовитый сыр, от которого ослепнут он сам и его приближенные, вряд ли это улучшит положение мастера Грандибля.

В этом водовороте идей и фантазий на поверхность упорно всплывали пара вопросов. Почему мастер Грандибль так рассердился, когда она предложила взять вину на себя? Он с самого начала боялся, что она заговорит с мадам Аппелин. Неверфелл случайно может выдать какой-то секрет?

Наконец Неверфелл отважилась снова явиться перед очи Грандибля. Покашливание, слышное издалека, дало ей понять, что он отправился переворачивать Стертон, и Неверфелл решила пока его не беспокоить. Стол был завален бумагами – похоже, мастер перешел к активным действиям. Прежние ловушки и предосторожности казались ничем по сравнению с тем, что он готовил теперь. Судя по отметкам на карте, сыродел собирался установить несколько тяжелых дверей, чтобы дать себе возможность отступать и отступать, если воображаемые враги начнут ломиться внутрь. На двери, отделявшей его туннели от остального города, уже появились новые замки, и ключей было не видать. Проскользив взглядом по листку со списком своих новых обязанностей, Неверфелл тревожно вздохнула. Похоже, фортификационные планы полностью поглотили Грандибля, и его привычные обязанности теперь перейдут к ней.

Каракули «Сткфлтр 1 в день протирать млк крлика» стали понятны, когда однажды доставили посылку с дрожащим кроликом. Он косил на нее обезумевшими глазами и совершенно не обрадовался решению Неверфелл встряхнуть коробку, перед тем как открыть.

Светлая шерсть росла клочками, как будто кролик выдирал ее от скуки или беспокойства. Но когда он обнюхал Неверфелл носом-пуговкой, ее охватил приступ любви, какую могут испытывать лишь одинокие люди. Она попыталась прижать его к себе, но чувство не нашло взаимности – кролик оставил на ее руках длинные царапины.

Следует протирать Стертон молоком кролика. Но как доят кроликов? Неверфелл немного знала о коровах, овцах и козах. Интересно, это делается так же?

– Нет, тихо… Треклятое животное… Ой, вернись, золотко! Я не хотела…

Неверфелл на коленях стояла на каменном полу в коридоре, заглядывая под длинную деревянную полку. На полке покоились покрытые испариной головки Мясистых Чеддеров, испещренные красными прожилками. Под полкой распласталось светлое тельце, растеклось по полу, словно суфле. Длинные уши прижаты к спине, розовые глаза от ужаса потемнели.

Искусством дойки кролика она пока не овладела, зато усвоила способы, которые не ведут к успеху. Например, она узнала, что кроличий живот находится слишком близко к земле, чтобы под него можно было подсунуть миску, и животное вовсе не горит желанием приподниматься. Ей стало известно о высоте кроличьих прыжков, остроте зубов и скорости, с которой они перемещаются. К несчастью, кролик тоже усвоил некоторые уроки и скрылся в сырных туннелях, оставив за собой след из шерсти, блох и дикого ужаса, нервировавший нежные сыры.

– Ну, давай же…

Она резко вытянула руку, намереваясь схватить беглеца и стараясь при этом не думать, что он уже прогрыз дыру в ее рукаве. Кролик, сверкнув зубами, отпрянул, и Неверфелл упала, оцарапав костяшки пальцев о грубое дерево.

– Нет, не надо… – Непременно нужно успокоить и поймать кролика, пока не увидел мастер. – Дело в моем лице? Ну хорошо, я сейчас закрою его. – Она надела черную бархатную маску. – Вот видишь? Больше никаких ужасных лиц.

Кролик попятился и рванул прочь по коридору.

– Ах ты… – Неверфелл вскочила и понеслась за ним с ведерком в руках.

Кролик свернул в первый же проход налево, в коридор, где обитал Уистлплатч. Как гуттаперчевый, просочился между чанами и затаился. Неверфелл попыталась выгнать его ручкой метлы. Кролик опрокинул ведро со сливками, и какое-то время Неверфелл шла по белому следу. Все же она умудрилась поймать его, прыгнув и навалившись на дрожащее мягкое тельце. Прижала его к полу и попыталась взять в руки, но кролик превратился в обезумевший комок меха, когтей и зубов, наградив ее дюжиной новых ран. Ругаясь и истекая кровью, Неверфелл снова бросилась в погоню.

Каждый раз на развилке кролик выбирал коридор, ведущий вверх. Вверх, вверх, вверх, отстукивало его испуганное сердечко. Вверх – значит наружу. Неверфелл как будто слышала эти слова, и ее сердце стучало в том же ритме.

Но вот кролик оказался в тупике, где огромные сырные прессы выжимали сыворотку из гигантских головок, грубых, как язык коровы.

– Ха! – Неверфелл захлопнула дверь за спиной и окинула взглядом коридор. Вон, за прессом, пара длинных ушей – кролик забился в щель.