8,99 €
Mehr erfahren.
- Herausgeber: Бомбора
- Kategorie: Geisteswissenschaft
- Sprache: Russisch
Кто ты, читатель? Глубоко верующий или убежденный атеист? А может, человек, признающий высшую силу, но не имеющий объяснения, что это такое? В любом случае, эта книга «зацепит» тебя, поскольку герои романа узнают то, что веками интересовало человечество – существует ли Рай? Католичке, которая давно не ходит в храм, позвонит ее умершая мать; суровый начальник полиции заплачет, услышав в трубке голос погибшего сына; воспитательница детского сада вновь почувствует себя счастливой, когда давно ушедшая в мир иной сестра вдруг скажет ей по телефону, что она находится в одном чудесном месте... Но самым таинственным будет звонок, который раздастся у пилота, чей самолет потерпел крушение…
Das E-Book können Sie in Legimi-Apps oder einer beliebigen App lesen, die das folgende Format unterstützen:
Seitenzahl: 327
Veröffentlichungsjahr: 2025
Ähnliche
Митч Элбом Первый звонок с небес
Посвящается Дебби, мастерице телефонных разговоров, по которой мы каждый день скучаем
Бестселлеры Митча Элбома. Притчи, которые вдохновляют
Mitch Albom
The First Phone Call from Heaven
Copyright © 2013 by Asop, Inc. All rights reserved
Перевод с английского Е. А. Косаревой
© Косарева Е.А., перевод на русский язык, 2025
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025
Выходные, когда все случилось
В день, когда раздался первый в мире телефонный звонок с небес, Тесс Рафферти распечатывала коробку с пакетированным чаем.
Дзы-ы-ынь!
Не обращая внимания на звонок, она впилась ногтями в прозрачную обертку.
Дзы-ы-ынь!
Подцепила указательным пальцем выступающий сбоку пластиковый уголок.
Дзы-ы-ынь!
Наконец она сделала надрыв, сняла обертку и скомкала в руке. Тесс знала, что звонящего переключат на автоответчик, если она не возьмет трубку после еще одного…
Дзы-ы-ынь!
– Алло?
Поздно.
– Дурацкая машина, – пробормотала она. Устройство на кухонной столешнице издало щелчок, и зазвучало записанное Тесс сообщение.
– Привет, это Тесс. Представьтесь и оставьте номер телефона. Я перезвоню, как только появится возможность, спасибо.
Короткий гудок. Небольшие помехи. А потом:
– Это мама… Мне нужно кое-что тебе сказать.
Тесс забыла, как дышать. Телефонная трубка выпала из ее руки. Мамы не стало четыре года назад.
Дзы-ы-ынь!
Второй звонок почти не было слышно за шумным обсуждением в полицейском участке. Один из сотрудников выиграл 28 000 долларов в лотерею, и теперь трое офицеров оживленно обсуждали, как бы они распорядились такими деньгами.
– Оплатить счета, естественно.
– Вот уж на что не стоит тратить деньги.
– Лодку.
– Оплатить счета.
– Это не про меня.
– Лодку купить!
Дзы-ы-ынь!
Офицер полиции Джек Селлерс развернулся и направился к своему небольшому кабинету.
– Оплатишь счета – потом не оберешься новых, – сказал он. Мужчины продолжали спорить, а Джек, зайдя в кабинет, потянулся к телефону.
Помехи. А потом в трубке раздался голос молодого человека:
– Пап? Это я, Робби.
Джек больше не слышал громких мужских голосов.
– Что за шутки?
– Я счастлив, папа. Не переживай обо мне, хорошо?
У Джека скрутило желудок. Он вспомнил день, когда последний раз видел сына: гладко выбритый, по-военному коротко стриженный, он исчез за рамками металлодетектора в аэропорту, направляясь в свою третью командировку.
Последнюю командировку.
– Это не можешь быть ты, – прошептал Джек.
Дзы-ы-ынь!
Пастор Уоррен вытер слюну с подбородка. Он дремал на диване в баптистской церкви «Жатва надежды», когда звонок разбудил его.
Дзы-ы-ынь!
– Иду.
Пастор неловко встал с кушетки. Церковь установила звонок на двери его кабинета, поскольку в свои восемьдесят два слышал он неважно.
Дзы-ы-ынь!
– Пастор, это Кэтрин Йеллин. Прошу, поторопитесь!
Он доковылял до двери и открыл.
– Здравствуйте, Кэ…
Но девушка уже влетела в комнату: ее пальто было застегнуто лишь на половину пуговиц, рыжеватые волосы растрепаны, словно она второпях выскочила из дома. Кэтрин села на диван, нервно встала, а потом села снова.
– Только не подумайте, что я сумасшедшая.
– Что вы, дорогая…
– Мне звонила Диана.
– Кто-кто вам звонил?
– Диана.
У Уоррена голова как свинцом налилась.
– Вам звонила ваша покойная сестра?
– Да, утром. Я взяла трубку…
Девушка сжала сумочку в руках и расплакалась. Уоррен задумался, не нужно ли кого-нибудь позвать.
– Она попросила меня не переживать. – Голос Кэтрин стал скрипучим. – Сказала, что обрела покой.
– Значит, она пришла к вам во сне?
– Нет! Нет! Мне это не приснилось! Я правда говорила с сестрой!
Слезы катились по щекам женщины и капали с подбородка быстрее, чем она успевала их вытереть.
– Дорогая, мы это уже обсуждали…
– Знаю, но…
– Вы скучаете по ней…
– Да…
– И грустите.
– Нет, пастор! Диана сказала, что она в раю… Понимаете?
На лице Кэтрин расцвела блаженная улыбка. Уоррен никогда прежде не видел, чтобы Кэтрин так улыбалась.
– Я больше ничего не боюсь, – сказала она.
Тры-ы-ынь.
Прозвучал сигнал, и створки тяжелых тюремных ворот раздвинулись. Из них медленно, неторопливым шагом, не поднимая головы, вышел высокий широкоплечий мужчина по имени Салливан Хардинг. Сердце бешено стучало у него в груди – не от счастливого предвкушения свободы, а от страха, что кто-нибудь рывком затащит его обратно.
Вперед. Вперед. Он не отрывал взгляда от носков ботинок. И лишь услышав приближающиеся по гравию шаги – быстрые, легкие, – поднял голову.
Джулс.
Его сын.
Мужчина почувствовал, как его ноги обвивают две маленькие ручонки, почувствовал, как его собственные пальцы погружаются в кучерявую шевелюру парнишки. Увидел родителей: мать в темно-синей ветровке, отца в светло-коричневом костюме, – и в следующий миг их лица столкнулись, когда все они очутились в объятиях друг друга. На улице было прохладно и пасмурно, дорога блестела после дождя. Не хватало лишь жены, но само ее отсутствие было незримым участником происходящей сцены.
Салливан хотел сказать что-то глубокомысленное, но с губ сорвалось лишь тихое:
– Идемте.
Несколько секунд спустя их автомобиль скрылся за горизонтом.
Это было в день, когда раздался первый в мире телефонный звонок с небес.
А насколько правдиво то, что происходило дальше, решать каждому из вас, основываясь на силе вашей веры.
Вторая неделя
Холодный дождь, сопровождающийся туманом, был привычным делом для сентябрьского Колдуотера – небольшого городка, расположенного севернее, чем даже некоторые части Канады, и всего в паре километров от озера Мичиган.
Несмотря на стылую погоду, Салливан Хардинг шел пешком. Он мог бы взять автомобиль отца, но после десяти месяцев в заключении хотелось подышать свежим воздухом. На нем были лыжная шапка и старая замшевая куртка. Салливан прошел мимо старшей школы, в которую ходил двадцать лет тому назад, склада пиломатериалов, закрывшегося прошлой зимой, рыболовного магазина, рядом с которым, похожие на створки моллюсков, возвышались сложенные друг на друга лодки для аренды, и заправки, у стены которой разглядывал свои пальцы один из водителей. «Мой родной город», – подумал Салливан.
Дойдя до нужного здания, он вытер ноги о соломенный коврик с надписью «Дэвидсон и сыновья». Заметив над дверью небольшую камеру, инстинктивно сдернул с головы шапку, пригладил густые каштановые волосы и посмотрел в глазок. Постояв с минуту и не дождавшись реакции с той стороны двери, Салливан вошел.
В похоронном бюро было жарко, почти душно. Стены отделаны панелями из темного дуба. На столе, к которому не предлагалось стула, лежала книга для самостоятельной записи посетителей.
– Чем могу помочь?
Перед ним, скрестив руки на груди, стоял директор бюро, высокий мужчина астенического телосложения с бледной кожей, кустистыми бровями и тонкими, соломенного цвета волосами. На вид ему было лет под семьдесят.
– Меня зовут Хорас Белфин, – сказал он.
– Салливан Хардинг.
– Ах да.
«Ах да, – подумал Салливан, – тот самый, который пропустил похороны жены из-за отсидки». Салли теперь частенько этим занимался – заканчивал предложения за других, чувствуя, как несказанные слова звучат гораздо громче сказанных.
– Жизель была моей женой.
– Соболезную вашей утрате.
– Благодарю.
– Церемония прощания прошла хорошо. Полагаю, ее семья вам уже рассказала.
– Я и есть ее семья.
– Несомненно.
Какое-то время они стояли в тишине.
– А ее прах? – спросил Салли.
– В колумбарии. Сейчас принесу ключ.
Мужчина ушел в свой кабинет.
Салли взял со стола брошюру. Долистал до главы о кремации.
«Прах усопшего можно предать морю, насыпать в гелиевый шар, развеять с самолета…»
Салли отбросил брошюру в сторону. «Развеять с самолета». Сам Бог не выдумал бы такой жестокости.
Двадцатью минутами позже Салли вышел из здания, держа в руках урну в форме ангела с прахом своей жены. Сперва он взял урну в одну руку, но это показалось ему слишком беспечным. Тогда он обхватил ее обеими ладонями, но так можно было подумать, что он несет ее кому-то в дар. Наконец Салли прижал урну к груди, скрестив руки, – как дети тащат свои портфели. Так он брел полкилометра по улицам Колдуотера, под каблуками разлетались брызги дождевой воды. Дойдя до лавочки перед отделением почты, Салли сел и осторожно поставил урну рядом с собой.
Дождь прекратился. Вдалеке зазвонили церковные колокола. Салли прикрыл глаза и представил Жизель, легонько пихающую его локтем, ее зеленые, как морская вода, глаза, волосы цвета черной лакрицы, тонкую фигуру и узкие плечи, которые жались к телу Салли и словно шептали: «Защити меня».
Но он не смог. Защитить ее. И этого уже не изменишь. Салли долго сидел на той лавке: падший человек и фарфоровый ангел, будто бы вместе ожидающие автобуса.
Обо всех важных событиях люди сообщают друг другу по телефону. Рождение ребенка, помолвка, страшная авария на ночном шоссе – почти все вехи на жизненном пути человека сопровождаются телефонными гудками.
Теперь Тесс сидела на полу в кухне в ожидании следующего звонка. В последние две недели она получала по телефону все новые и новые подтверждения немыслимого. Мама существует – в каком-то месте, каким-то необъяснимым образом, но это было так. Тесс в сотый раз прокручивала в голове их последний разговор:
– Тесс… Не плачь, зайка.
– Не верится, что это ты.
– Это я, у меня все хорошо.
Мама всегда произносила эти слова, когда звонила из поездок: из отеля или спа-салона – да даже когда гостила у родственников всего в часе езды от дома. «Это я, у меня все хорошо».
– Невозможно.
– Все на свете возможно. Я с Богом. Я хочу рассказать тебе о…
– О чем? Мам? Рассказать о чем?
– О небесах.
На другом конце провода повисла тишина. Тесс уставилась на трубку так, словно держала в руке человеческую кость. Происходящее шло вразрез со всеми законами логики. И Тесс понимала это. Но мамин голос невозможно спутать ни с каким другим; тебе знакома каждая интонация, каждый шепоток, вплоть до робкого дрожания и пронзительных ноток. Сомневаться не приходилось. Это точно она.
Тесс подобрала колени к груди. С того первого звонка она никуда не выходила, питалась лишь крекерами, хлопьями и вареными яйцами – всем, что осталось дома. Не ездила на работу, не ходила за продуктами, даже не забирала почту из ящика.
Она провела ладонью по сальным светлым волосам. Сидеть, как затворница, в ожидании чуда? Что на это сказали бы окружающие? Ей было все равно. Всего пары слов с того света хватило, чтобы все земные слова потеряли значение.
Джек Селлерс сидел за своим рабочим столом в перестроенном краснокирпичном доме, который теперь служил штаб-квартирой управления полиции Колдуотера. Коллеги, наверное, думали, что Джек заполняет отчеты на компьютере. Но он тоже ждал звонка.
Это была самая странная неделя в его жизни. Два звонка от погибшего сына. Два разговора, о которых он не мог и мечтать. Джек пока не рассказал об этом своей бывшей жене Дорин – матери Робби. Она переживала депрессию и начинала плакать даже при упоминании имени сына. Да и что сказать? Что их мальчик, убитый в бою, теперь где-то там, живой? Что портал на тот свет находится прямо на столе Джека? А дальше-то что?
Джек и сам понятия не имел, как относиться к происходящему. Однако каждый раз, когда звонил телефон, его рука летела к трубке так же стремительно, как у опытного ковбоя, выхватывающего револьвер из кобуры.
Второй звонок от сына, как и первый, раздался в пятницу днем. Джек услышал помехи, а потом дыхание – шумные вдохи и выдохи.
– Это я, пап.
– Робби.
– Со мной все в порядке, пап. Здесь не бывает плохих дней.
– Где ты?
– Сам знаешь. Папа, здесь здорово…
Раздался щелчок.
Джек принялся кричать: «Алло? Алло?» Заметил, что на него оборачиваются коллеги. Захлопнул дверь. А спустя минуту телефон зазвонил снова. Джек глянул на дисплей. Как и в прошлые разы: «Номер не определен».
– Да? – прошептал он.
– Скажи маме, чтоб не плакала… Если бы мы знали, что ждет нас дальше, то никогда бы не переживали.
Как только у тебя появляется сестра, это навсегда, даже если у тебя больше нет возможности ее увидеть или дотронуться до нее.
Кэтрин Йеллин вернулась в кровать, ее рыжие волосы примялись, когда голова коснулась подушки. Кэтрин скрестила руки на груди и сжала в ладони лососево-розовую раскладушку, некогда принадлежавшую Диане. Модель «Самсунг», на задней крышке блестящая наклейка в виде туфельки – свидетельство большой любви Дианы к миру моды.
– Кэт, это место еще прекраснее, чем мы себе представляли.
Так сказала Диана, когда позвонила во второй раз: как и тот, первый звонок, как и все остальные странные звонки в Колдуотере, этот тоже раздался в пятницу. «Еще прекраснее, чем мы себе представляли». Больше всего в этом предложении Кэтрин нравилось слово мы.
Между сестрами Йеллин была особая связь – такие узы соединяют детей, вместе преодолевающих трудности жизни в маленьком городке. Диана была на два года старше сестры, она каждый день провожала Кэтрин в школу, первой вступила в скаутский отряд для девочек, чтобы сестра пошла по ее стопам; сняла брекеты, когда Кэтрин их только-только поставили, и отказывалась идти танцевать, если Кэтрин вдруг оставалась без пары. Обе сестры были длинноногими, с крепкими плечами и летом проплывали километровую дистанцию на озере. Обе пошли в местный муниципальный колледж. Вместе плакали, когда умерли родители. Когда Диана выходила замуж, Кэтрин была подружкой невесты; а три дня спустя девушки поменялись ролями. У каждой родилось двое детей: девочки у Дианы и мальчики у Кэтрин. Дома их семей располагались в километре друг от друга. И даже развелись сестры с разницей в один год.
Единственным, что их отличало, было здоровье. Диана страдала от мигреней, сердечной аритмии, повышенного давления и умерла от разрыва аневризмы в слишком молодом возрасте – ей было сорок шесть. Про Кэтрин же любили говорить, что она «ни дня в жизни не проболела».
Она многие годы не могла избавиться от чувства вины за это. Но теперь поняла. Диана – милая, хрупкая Диана – звонила не просто так. Бог выбрал ее, чтобы показать: для тех, кто полон веры, уготована вечная жизнь.
«Кэт, это место еще прекраснее, чем мы себе представляли».
Кэтрин улыбнулась. Мы. Розовая раскладушка, прижатая к груди, помогла ей заново обрести сестру, которая отныне никогда ее не покинет.
И Кэтрин не собиралась молчать об этом.
Третья неделя
«Тебе нужно начать все сначала», – так обычно говорят. Но жизнь не настольная игра, и утрата близкого человека не имеет ничего общего с новым началом. Скорее с необходимостью продолжать в одиночку.
Жены Салли не стало. Она умерла после длительной комы. В больнице сказали, что она ушла во время грозы в первый день лета. Салли тогда еще был в тюрьме, до освобождения оставалось девять недель. Когда ему сообщили эту новость, все его тело онемело. Словно он, находясь на Луне, наблюдал за разрушением Земли.
Теперь он постоянно думал о Жизели, пусть каждая мысль и приносила с собой тень того последнего дня, аварии, пламени, того, как один удар изменил всю его жизнь. Это не имело значения. Он кутался в печальные воспоминания, поскольку так он был к ней ближе всего. Салли поставил урну-ангела на стеллаж – рядом с диваном, на котором спал без двух месяцев семилетний Джулс.
Салли тяжело опустился в кресло. Он еще только привыкал быть на воле. Можно ожидать, что после десяти месяцев тюрьмы человек будет наслаждаться свободой. Но тело и разум со временем привыкают к любым, даже самым ужасным условиям, и время от времени Салли, как и раньше, сверлил стены равнодушным взглядом пленника. Приходилось напоминать себе, что он может встать и выйти из дома, если захочет.
Салли достал сигарету и оглядел дешевую незнакомую квартиру, располагавшуюся на втором этаже в малоэтажном доме с паровым отоплением. За окном виднелась сосновая рощица, неглубокий овраг вел к ручью. Салли вспомнил, как в детстве ловил там жаб.
Он вернулся в Колдуотер, потому что родители взяли Джулса к себе на время судебного разбирательства и его заключения, и теперь не хотелось опять выдергивать мальчика из привычной жизни: он и так настрадался. Да и куда ехать? У Салли больше не было ни работы, ни дома. Все сбережения ушли на адвокатов. Он глядел на двух белок, гоняющихся друг за другом по дереву, и старался убедить себя, что Жизели бы здесь даже понравилось, если закрыть глаза на расположение, размеры квартиры, грязь и облупившуюся краску.
Стук в дверь вывел Салли из раздумий. Он посмотрел в глазок. На площадке с двумя пакетами продуктов стоял Марк Эштон.
Марк с Салли служили в одной эскадрилье – летали вместе. Салли не видел приятеля с тех пор, как услышал приговор суда.
– Привет, – сказал Марк, когда дверь распахнулась.
– Привет, – ответил Салли.
– Милый райончик… Если ты террорист.
– Ты из Детройта сюда ехал?
– Ага. Впустишь?
Они быстро и неловко обнялись, и Марк проследовал за Салли в гостиную. Заметив на диване Джулса, он понизил голос:
– Спит?
– Ага.
– Я ему «Орео» купил. Вроде как всем детям нравится.
Марк водрузил пакеты на столешницу рядом с нераспакованными коробками. Обратил внимание на переполненную бычками пепельницу и несколько стаканов в мойке – невысокие, в такие обычно наливают не воду, а алкоголь.
– Ну… – сказал он.
Теперь, без пакетов в руках, отвлечься было не на что. Марк посмотрел в лицо Салли – своего бывшего напарника, чья мальчишеская внешность и приоткрытый рот напоминали о его школьном прошлом футбольной звезды; только теперь он выглядел худощавее и старше, что особенно было заметно по морщинкам вокруг глаз.
– Значит, в этом городишке ты вырос?
– Теперь понимаешь, почему я отсюда уехал.
– Ты как, справляешься?
Салли пожал плечами.
– Слушай. Это ужасно. То, что произошло с Жизелью…
– Ага.
– Сочувствую.
– Ага.
– Я думал, тебя пустят на похороны.
– Флот живет по правилам флота.
– Похороны были что надо.
– Мне уже сказали.
– А все остальное…
Салли поднял взгляд.
– Хрен с ним, – сказал Марк. – Люди все понимают.
«Они понимают, что ты загремел в тюрьму, – мысленно закончил предложение Салли. – А вот заслуженно ли, не понимают».
– Я пытался добиться встречи с тобой.
– Не хотелось ни с кем видеться.
– Парни очень удивились.
– Мне все равно.
– Салли…
– Слушай, хватит об этом. Я уже рассказывал, что было. Миллион раз. Они в мою версию не поверили. Конец.
Салли опустил взгляд на руки и ударил кулаками друг о друга.
– Что думаешь делать дальше? – спросил Марк.
– В смысле?
– Где работать будешь?
– А что?
– У меня тут знакомый. В колледже были соседями по комнате. Я ему позвонил.
Салли прекратил сводить кулаки.
– Ты позвонил ему перед тем, как встретиться со мной?
– Тебе нужны деньги. А у него может найтись для тебя работенка.
– Какая?
– Продажи.
– Я не продажник.
– Да там ничего сложного. Записываешь покупателя, получаешь чек, берешь себе процент с продажи.
– Что за компания?
– Местная газета.
Салли моргнул.
– Ты прикалываешься?
Он вспомнил все те газеты, что бросились писать о его «инциденте», – как быстро они сделали самый простой и очевидный вывод, как перепечатывали слова друг друга, пока не сожрали Салли целиком, а потом просто взялись за следующую историю. С тех пор он питал ненависть к новостникам. И не собирался больше покупать ни одной газеты.
– Зато сможешь остаться здесь, – ответил Марк.
Салли подошел к раковине. Сполоснул стакан. Хотелось выпроводить Марка поскорее, чтобы налить себе того, чего хочется.
– Давай номер. Я ему позвоню, – сказал Салли, зная, что ни за что этого не сделает.
Тесс сидела скрестив ноги на мягких красных подушках и в эркерное окно глядела на большую лужайку перед домом, которую вот уже несколько недель никто не косил. Она выросла в этом доме; помнится, в детстве летом она забивалась по утрам в этот уголок и ныла, пытаясь привлечь внимание своей матери Рут: та сидела за столом для бриджа и почти не отрывала глаз от рабочих документов.
– Мне скучно, – обычно жаловалась Тесс.
– Сходи на улицу, – бормотала в ответ Рут.
– Там нечего делать.
– Значит, иди на улицу и ничего не делай.
– Вот бы мне сестренку…
– Извини, ничем не могу помочь.
– Можешь, если выйдешь замуж.
– Я уже была замужем.
– Мне нечем заняться.
– Почитай книжку.
– Я уже все прочитала.
– Перечитай.
И так продолжалось бесконечно, фехтование на репликах повторялось в различных формах в подростковом возрасте, в колледже, во взрослые годы – и так до последних лет жизни Рут, пока Альцгеймер не лишил ее слов и, в конце концов, самого желания вести беседу. Последние месяцы жизни Рут провела в гробовой тишине, лежа задрав голову, подолгу наблюдая за дочерью, как ребенок следует взглядом за мухой.
Но теперь каким-то необъяснимым образом они снова говорили, словно смерть была авиарейсом, которым, как представляла себе Тесс, должна была лететь Рут и на который, как выяснилось, она не успела. Час назад в доме Тесс снова раздался удивительный телефонный звонок.
– Это я, Тесс.
– Господи, мам. Все еще не верится.
– Я же говорила, что доберусь до тебя.
Тесс улыбнулась воспоминаниям: мама, приверженка здорового питания, любила шутить, что даже после смерти будет следить за тем, чтобы Тесс принимала нужные добавки.
– Ты так сильно болела, мам.
– Но здесь не существует боли.
– Ты так страдала…
– Милая, послушай.
– Я слушаю. Слушаю.
– Боль, которую ты испытываешь в течение жизни, не затрагивает тебя в самом деле… Она не касается настоящей тебя… Ты невесомее, чем думаешь.
Одни эти слова подарили Тесс блаженное умиротворение. «Ты невесомее, чем думаешь». Она бросила взгляд на фотографию в руках, последнюю, на которой они были запечатлены вместе, сделанную на мамин восемьдесят третий день рождения. Болезнь взяла свое: на фотографии у Рут были впалые щеки, пустой взгляд, а свитер цвета карамели болтался на исхудалом теле.
– Мам, как это возможно? Ты же не пользуешься телефоном.
– Не пользуюсь.
– Тогда как ты говоришь со мной?
– Кое-что произошло, Тесс… Появилось окно.
– Окно?
– Да, сейчас оно открыто.
– Надолго?
Повисла длинная пауза.
– Мам? Надолго оно открыто?
– Нет.
Каждый день происходят тихие чудеса: в операционной, в бушующем море, в спасительном появлении незнакомца на дороге. Таким чудесам редко придают значение. Никто не ведет им счета.
Но время от времени вести о каком-нибудь чуде разносятся по всему миру.
И когда это случается, происходят перемены.
Может, Тесс Рафферти и Джек Селлерс и не рассказывали никому о своих телефонных разговорах, но Кэтрин Йеллин была другого мнения. «Идите по всему свету и возвещайте Радостную Весть всем людям». Так говорилось в Евангелии.
Поэтому воскресным утром, спустя двадцать три дня после первого раздавшегося в Колдуотере загадочного звонка, пастор Уоррен стоял перед прихожанами церкви «Жатва надежды», листал Библию и не подозревал, что скоро дела в его храме пойдут совсем на другой лад.
– Давайте откроем Евангелие от Матфея, глава одиннадцатая, стих двадцать восемь, – объявил он, быстро моргая. Шрифт был нечетким, да и пальцы старика дрожали. На ум пришел псалом: «И до старости, и до седины не оставь меня».
– Прошу прощения!
Все обернулись. Уоррен глянул поверх очков. В пятом ряду стояла Кэтрин. На ней были широкополая шляпа и платье цвета лаванды. В руках женщина держала лист бумаги.
– Простите меня, пастор. Дух Господень понуждает меня сказать.
Уоррен сглотнул. У него возникло нехорошее предчувствие относительно того, о чем пойдет речь.
– Кэтрин, прошу вас, сядьте…
– Это важно, пастор.
– Сейчас не лучший…
– Я стала свидетельницей чуда!
Среди рядов пронеслось тихое «ах!».
– Кэтрин, Господь всегда с нами, но утверждать, что вы видели чудо…
– Это случилось три недели назад.
– …это очень серьезно, лучше…
– В пятницу утром я была на кухне.
– …предоставить рассуждения о подобных вещах духовенству.
– И вдруг раздался телефонный звонок…
– Право, я настаиваю…
– …от моей умершей сестры!
Прихожане снова ахнули. Кэтрин завладела их вниманием. В церкви стало так тихо, что было слышно, как она разворачивает листок.
– Мне звонила Диана. Многие из вас ее знали. Она умерла два года назад, но ее душа живет, она в раю. Диана сама мне сказала!
Уоррен попытался унять дрожь в теле. Он утратил контроль над происходящим на службе, а это в его глазах являлось величайшим грехом.
– Первый раз мы говорили в пятницу утром, – продолжила Кэтрин, она громко читала с листа, тыльной стороной ладони вытирая слезы. – В 10:41. Потом в следующую пятницу, в 11:14 утра, а на этой неделе звонок был в 19:02. Она произнесла мое имя… Сказала: «Кэт, пришла пора рассказать всем. Я жду тебя. Мы все ждем».
Она обернулась к задним рядам. «Мы все ждем».
Люди принялись переговариваться. С амвона Уоррен наблюдал за тем, как они ерзают на скамьях, словно по храму пронесся ветерок.
Он похлопал ладонью по аналою.
– Я настаиваю! – Удар. – Внимание! Прошу вас! – Удар, и еще! – При всем уважении к нашей прихожанке, мы не знаем наверняка, было ли это в самом деле…
– Это правда, пастор!
Раздался мужской голос с задних рядов. Он был глубоким и скрипучим, головы тут же повернулись к высокому грузному мужчине в коричневой спортивной куртке, тот встал, положил большие ладони на скамейку перед собой. Это был афроамериканец Элайас Роу, владелец строительной компании и давний прихожанин церкви. Никто не помнил, чтобы он хоть раз обращался к приходу – до этого момента.
Его глаза беспокойно бегали. Когда Элайас заговорил вновь, казалось, что в его голосе звучит благоговение.
– Мне тоже позвонили, – сказал он.
Четвертая неделя
Мы не знаем наверняка, кто изобрел телефон. Хотя американский патент был выдан уроженцу Шотландии Александру Грейаму Беллу, многие уверены, что Белл украл идею у американца Элиши Грея. Кто-то считает, что изобретением телефона мы обязаны итальянцу по фамилии Манцетти, или французу Бурселю, или немцу Рейсу, или другому итальянцу Меуччи.
Однако большинство согласятся с тем, что все эти люди трудились в середине девятнадцатого века и изучали возможность передачи звуковых вибраций из одного места в другое. Но самый первый телефонный разговор состоялся между Беллом и Томасом Уотсоном, находившимися в соседних комнатах, и состоял из следующей фразы: «Приходите, вы мне нужны».
И по сей день в многочисленных телефонных разговорах эти слова не сходят с наших губ. «Приезжай, ты мне нужен». Нетерпеливые влюбленные. Друзья на расстоянии. Дедушки и бабушки, болтающие с внуками. Голос на том конце провода – соблазн, хлебные крошки, разжигающие аппетит.
«Ты мне нужна». Салли произнес эти слова в последнем разговоре с Жизелью.
Он спал в своем номере в вашингтонском отеле, когда его разбудил старший офицер Блейк Пирсон. Пирсон должен был лететь на «Хорнете» F/A-18 обратно на Западное побережье. Но он заболел. Не получится. Не мог бы Салли его сменить? Если захочет, сможет на пару часиков сделать остановку в Огайо, навестить Жизель – они с Джулсом гостили у ее родителей, – а потом снова отправиться в путь. Салли быстро согласился. Он и так две недели был в запасе. А незапланированная встреча с семьей стоила долгих часов пути.
– Уже сегодня будешь здесь? – сонно переспросила Жизель, когда Салли по телефону сообщил ей эту новость.
– Да. Через четыре часа примерно.
– Ты уверен, что хочешь заехать?
– Конечно. Ты мне нужна.
Если б он только знал, что случится в тот день, то все бы сделал иначе: никуда не полетел, не говорил бы с Блейком, даже не встал бы с кровати в то утро. Но вместо этого их с Жизелью последний разговор закончился теми же словами, с каких началась история всех телефонных звонков:
– И ты мне нужен, – ответила она.
Салли думал об этом теперь, заводя отцовский «Бьюик Регал» – купленный девять лет назад автомобиль, который большую часть времени пылился в гараже. То был последний полет Салли. Последний раз, когда он был в аэропорту. Последний раз, когда он слышал голос жены. «И ты мне нужен».
Он вывернул с подъездной дороги и отправился на Лейк-стрит, главную улицу города, проехал банк, почтовое отделение, пекарню и закусочную. Ни одного пешехода. Хозяин магазина стоял в дверном проеме с метлой в руках.
Лишь пара тысяч человек жили в Колдуотере круглый год. Туристы, приезжающие летом на озеро порыбачить, уже разъехались. Киоск с заварным мороженым стоял заколоченным. С приходом осени многие городки на севере Мичигана запечатывались, словно готовясь к зимней спячке.
«Неудачный момент для поиска работы», – понял Салли.
Эми Пенн питала большие надежды. Когда на телевизионной станции спросили, сможет ли она немного поработать в будни, Эми подумала: «Да, отлично, хоть политика, хоть судебные разбирательства – второе даже лучше». Что угодно, только бы выбраться из болота новостных сводок по выходным. Ей был тридцать один год – уже не зеленая девочка в журналистике (хотя друзья уверяли, что с ее привлекательностью она вполне могла сойти за двадцатипятилетнюю), и, чтобы получить более серьезную работу, Эми нужны были истории помасштабнее. Но что масштабного может происходить по выходным в округе Алпина? Всегда футбольные матчи, благотворительные прогулки да фестивали урожая.
– Может, вот он, мой прорыв, – воодушевленно поделилась она со своим женихом – архитектором по имени Рик. Дело было в четверг вечером. Но в пятницу утром, встав пораньше, надев юбочный костюм цвета шартрез, расправив уложенную набок темно-рыжую челку, нанеся немного туши и помаду смелого оттенка, Эми явилась на станцию. Сидя в кабинете без окон, она слушала новость из выпуска выходного дня.
– Жительница Колдуотера утверждает, что говорила по телефону с умершей сестрой, – сказал режиссер Фил Бойд.
– Серьезно? – ответила Эми, потому что… как еще реагировать на подобное? Она взглянула на Фила, грузного мужчину с неопрятной рыжеватой бородой, напоминавшего ей викинга, и попыталась понять, не издевается ли он – и это она не только про новость, но и про бороду.
– Колдуотер – это где? – спросила она.
– Около девяноста километров на запад.
– Откуда мы знаем про эти звонки?
– Она заявила на церковной службе.
– Как отреагировали люди?
– Вот это тебе и нужно выяснить.
– Значит, я должна взять у нее интервью.
Фил поднял бровь.
– Для начала.
– А если она не в своем уме?
– Просто привези отснятый материал.
Эми бросила взгляд на свои ногти. Она сделала маникюр специально к этой встрече.
– Ты же понимаешь, что это бред, Фил.
– Как и лох-несское чудовище. Однако сколько новостных сюжетов о нем снято?
– Ясно. Я поняла.
Эми поднялась на ноги. Было ясно, что материал завернут, как только станет понятно, насколько он комичен.
– А если окажется, что это пустая трата времени? – спросила она.
– Не окажется, – ответил Фил.
Лишь выйдя из здания студии, Эми поняла, что он имел в виду: поездка не окажется пустой тратой времени, потому что она поручена тебе. А не какому-нибудь значимому журналисту.
Чего Фил не рассказал и о чем Эми не догадалась спросить – так это каким образом телевизионная студия узнала о таком далеком событии.
Все началось с письма, которое загадочным образом появилось на столе у Фила. Без подписи, без обратного адреса. Набранный с двойным интервалом текст был лаконичен:
«Появилась избранница Божья. Дар небес проявился на земле. Это событие станет величайшим в мире. Колдуотер, штат Мичиган. Спросите того, кто служит Богу. Один звонок все подтвердит».
Как режиссеру новостных программ, Филу частенько приходилось получать письма от безумцев. Чаще всего он просто не придавал им значения. Но, с другой стороны, округ Алпина не был продуктивным новостным рынком, на котором можно просто отмахнуться от «величайшего события в мире», тем более что сенсация неплохо подняла бы рейтинги, от которых зависела работа Фила.
Так что он составил список всех церквей в Колдуотере и сделал пару звонков. С первых двух номеров его перебросило на голосовую почту. Но третьей попыткой стал звонок в баптистскую церковь «Жатва надежды», трубку взяла секретарь, и – спросите того, кто служит Богу, – Фил попросил позвать к телефону священника.
– Как вы узнали? – удивленно спросил пастор.
В наше время дозвониться до человека можно, где бы он ни был. Едете ли вы в поезде или в машине, в кармане ваших штанов завибрирует мобильник. В мегаполисах, маленьких городках и деревнях, даже в палатках бедуинов ловит телефонная связь, и люди, живущие в самых отдаленных уголках мира, сегодня имеют возможность поднести устройство к уху и поговорить.
Но что, если вы не хотите быть в зоне доступа?
Элайас Роу слез с лестницы и взял в руки планшет для бумаги. Скоро холода вынудят его перенести строительные работы в помещение, и этот проект по перестройке дома был одним из немногих заказов, на котором можно было скопить денег на зиму.
– В понедельник можем начать монтаж гипсокартона, – сказал он.
Владелица дома, женщина по имени Джози, покачала головой:
– Ко мне на все выходные приедут родственники. Уедут только в понедельник.
– Тогда во вторник. Позвоню парню, который этим занимается.
Элайас взял телефон. И заметил, что Джози не сводит с него глаз.
– Элайас. Вы действительно?.. Ну, понимаете.
– Я не знаю, что это было, Джози.
И в этот момент его телефон завибрировал. Они переглянулись. Элайас отвернулся и, ссутулившись, ответил. Его голос стал тише:
– Алло?.. Зачем вы звоните?.. Хватит. Кто бы ты ни был. Больше не звони мне!
Он с такой силой зажал кнопку «Отклонить», что телефон выскользнул из руки и шлепнулся на пол. Джози посмотрела на его большие ладони.
Они дрожали.
В Колдуотере соседствовали пять церквей: католическая, методистская, баптистская, протестантская и внеконфессиональная. На памяти пастора Уоррена ни разу не случалось такого, чтобы представители всех пяти церквей собрались в одном месте.
До этого момента.
Если бы Кэтрин Йеллин не поднялась со скамьи в то воскресное утро, события в Колдуотере разворачивались бы так же незаметно, как и другие тихие, пересказываемые шепотом чудеса.
Но обнародованные чудеса влекут за собой перемены. Люди заговорили – и особенно воодушевленно случившееся обсуждали прихожане. Поэтому пятеро главных священнослужителей собрались в кабинете пастора Уоррена, где секретарь, миссис Пулт, налила всем по чашечке кофе. Уоррен обвел взглядом лица присутствующих. Он был по крайней мере на пятнадцать лет старше остальных.
– Расскажите, пастор, – заговорил католический священник отец Уильям Кэрролл, толстяк с колораткой[1] на шее, – сколько людей посетили службу в это воскресенье?
– Около сотни, – ответил Уоррен.
– И сколько из них слышали историю той женщины?
– Все.
– Как вы считаете, они ей поверили?
– Да.
– Подвержена ли она галлюцинациям?
– Нет.
– Принимает ли какие-либо лекарства?
– Нет, не думаю.
– Значит, все случилось в самом деле? Ей действительно позвонили?
Уоррен покачал головой.
– Не знаю.
Служитель методистской церкви подался вперед.
– На этой неделе у меня было семь встреч, и каждый из семи человек спрашивал, возможно ли связаться с небесами.
– Мои прихожане, – кивнул протестантский пастор, – спрашивают, почему это случилось в церкви Уоррена, а не в нашей.
– И мои.
Уоррен обвел взглядом сидящих за столом священников: каждый из них поднял руку.
– И, вы говорите, на следующей неделе к нам приедут телевизионщики? – спросил отец Кэрролл.
– Так сказал продюсер, – ответил Уоррен.
– Что ж… – Отец Кэрролл сложил ладони перед собой. – Вопрос в том, что нам с этим делать.
Страшнее, чем уезжать из маленького городка, только перспектива остаться там навсегда. Салли однажды поделился этой мыслью с Жизелью, когда рассказывал ей, почему поступил в колледж в другом штате. Тогда он думал, что никогда уже не вернется.
Но вот он снова в Колдуотере. И в пятничный вечер, завезя Джулса к родителям («Мы с ним посидим, – сказала мама, – отдохни!»), Салли оправился в бар «Огурчик», куда они с ребятами пытались прошмыгнуть еще в старшей школе. Сел за дальний конец барной стойки и взял себе виски и пива, чтоб запивать, опустошил один стакан, потом другой, а потом еще один. После чего расплатился и вышел на улицу.
Последние три дня он провел в поисках работы. Безуспешно. На следующей неделе поищет в близлежащих городах. Салли застегнул куртку и прошел несколько кварталов мимо бесчисленных мешков с листьями, ожидающих вывоза. Далеко впереди он увидел свет. Услышал гомон толпы. Не готовый идти домой, он зашагал в этом направлении и дошел до школьного футбольного поля.
Играла его бывшая команда – по полю бегали «Колдуотерские ястребы» в багряно-белой форме. Похоже, сезон у ребят не задался. Три четверти трибун пустовало, а из зрителей в основном были семьи: бегающие по ступенькам дети да родители с биноклями, пытающиеся разглядеть своего сына в куче навалившихся друг на друга спортсменов.
В подростковом возрасте Салли тоже играл в американский футбол. В те времена дела у «ястребов» шли не лучше, чем сейчас. Колдуотерская старшая школа была меньше остальных участвующих в чемпионате, так что набрать команду уже считалось успехом.
Салли подошел к трибунам. Поднял глаза на табло. Четвертый период. Колдуотер проигрывает после трех тачдаунов. Салли сунул руки в карманы и стал следить за игрой.
– Хардинг! – окликнул его кто-то.
Салли застыл. Алкоголь немного затуманил рассудок, и ему не пришло в голову, что кто-нибудь из школы может узнать его – пусть и двадцать лет спустя. Салли слегка повернул голову, пытаясь незаметно оглядеть толпу. Может, показалось. Он снова перевел взгляд на поле.
– Джеронимо! – крикнул кто-то, захохотав[2].
Салли сглотнул. На этот раз он не повернулся. Около минуты постоял неподвижно, как статуя. А потом пошел прочь.
Пятая неделя
Пожарная машина с ревом мчалась по Катберт-роуд, красные лучи рассекали ночное октябрьское небо. Пять человек из Первой добровольной пожарной команды Колдуотера приступили к борьбе с пламенем, вырывающимся с верхнего этажа дома Рафферти – здания в колониальном стиле с тремя спальнями, со стенами цвета сливочного масла и ставнями из красного дерева. К моменту, когда Джек на патрульной машине подъехал к месту происшествия, у пожарных все было под контролем.
Кроме кричащей женщины.
У нее были волнистые светлые волосы и лаймово-зеленый свитер, подчиненные Джека Рэй и Дайсон силой удерживали ее на лужайке, но, судя по тому, как они уворачивались от ее летающих локтей, явно были обречены на поражение. Перекрикивая шум хлещущей воды, они повторяли:
– Леди, там небезопасно!
– Я должна вернуться!
– Нельзя!
Джек вышел вперед. Женщина лет тридцати пяти была симпатичной и проворной. И она была вне себя от ярости.
– Пустите!
– Мисс, я начальник полиции. В чем…
– Умоляю! – Она резко повернулась и бросила на него безумный взгляд. – Времени нет! Вдруг он уже горит!
Она кричала так пронзительно, что даже Джек опешил: ему казалось, что он повидал все возможные реакции на пожар: тихие рыдания в мокрой траве, дикие завывания, ругань в сторону пожарных, «портящих водой их имущество»… Как будто пожар устранит сам себя.
– Мненадотуда, надотуда, – истерично причитала женщина, сопротивляясь хватке Дайсона.
– Как вас зовут, мисс? – спросил Джек.
– Тесс! Пустите!
– Тесс, вы действительно хотите рисковать вашей ж…
– Да!
– Что там?
– Вы мне не поверите!
– А вдруг поверю?
Она вздохнула и опустила голову.
– Телефон, – наконец призналась она. – Он мне нужен. Мне звонят с…
Ее голос дрогнул, и она замолчала. Рэй с Дайсоном переглянулись и закатили глаза. Джек не издал ни звука. Несколько секунд он стоял не двигаясь, а потом махнул сотрудникам, мол, дальше я сам. Те были только рады отдать обезумевшую дамочку на попечение Джека.
Как только они отошли, Джек положил руки на плечи Тесс и посмотрел прямо в ее светло-голубые глаза, пытаясь отмахнуться от несвоевременных мыслей о том, как же она красива.
– Где телефон? – спросил он.
К тому времени Джек успел четыре раза поговорить с сыном. Тот всегда звонил в пятницу на телефон в его кабинете, и Джек отвечал, скрючившись над столом с трубкой у уха.
Невероятное осознание того, что с ним говорит Робби, приносило радость и даже чувство предвкушения, а каждый разговор разжигал в нем все больший интерес к месту, где находился сын.
– Здесь замечательно, папа.
– Как это выглядит?
– Здесь ты не видишь обстоятельств… А находишься внутри них.
– Что ты имеешь в виду?
– Мое детство, например… Я вижу его… Это так здорово!
Робби рассмеялся, и Джек почти всхлипнул. Смех сына. Как же давно он его не слышал.
– Я не понимаю, сынок. Расскажи побольше.
– Я люблю тебя, пап. Все, что меня окружает… Любовь, она…
Звонок прервался внезапно – все они были короткими, – и Джек еще час просидел за столом на случай, если телефон зазвонит вновь. А потом все-таки отправился домой, чувствуя накатывающие волны эйфории, сменяющиеся усталостью. Он понимал, что стоит все рассказать Дорин, да и не только ей. Но как это будет выглядеть? Начальник полиции в маленьком городе заявляет, что говорит с умершими? К тому же кусочек рая хотелось держать при себе из страха потерять – как бабочку, спрятанную в детских ладошках. На тот момент Джек думал, что он единственный поддерживает такую связь.
Но теперь, подходя к пылающему дому, он думал о кричащей женщине и ее одержимости телефоном: что, если он не единственный?
«Радость и печаль делят один омут». Строчка из песни крутилась в голове Салли, пока он подгребал горки из пены поближе к сыну. Ванная комната была такой же древней, как и другие, с круглой плиткой размером с монетку и стенами цвета авокадо. Стоявшее на полу зеркало ждало, когда Салли наконец его повесит.
– Пап, я не хочу мыть голову.
– Почему?
– Шампунь течет в глаза.
– Тебе рано или поздно придется это сделать.
– Мама разрешает не мыть.
– Всегда?
– Иногда.
– Тогда сегодня голову не моем.
– Ура!
Салли подтолкнул горку пены. Он подумал о Жизели: как она купала Джулса, когда он был совсем маленьким, как вытирала его досуха и закутывала в махровый халат с капюшоном. Салли каждым мускулом ощущал, как скучает по Жизели.
– Пап.
– Мм?
– Ты попрощался с самолетом?
– С самолетом?
– Когда выпрыгнул.
– Я не выпрыгнул. Я катапультировался.
– А какая разница?
– Просто это не то же самое, вот и все.
