Страшные сказки E-Book

Вильгельм Гримм

• Herausgeber: ЭКСМО
• Kategorie: Für Kinder und Jugendliche
• Sprache: Russisch

Seitenzahl: 342

Veröffentlichungsjahr: 2025

Beschreibung

Издавна считается, что сказки — это не просто истории для детей, но настоящие притчи, которые учат быть осторожными и внимательными. Поэтому такие истории обязательно должны пугать. Мастера страшных сказок Братья Гримм умело переплетают магию и ужас в историях, собранных по крупицам из немецкого народного фольклора. Волшебные существа, зловещие леса и опасные приключения оживают на страницах книги, заставляя сердце биться чаще. Этот сборник включает в себя самые тёмные и тревожные произведения, в которых чудеса идут рука об руку со страхами, таящимися в глубинах человеческой души. Иллюстрации испанского художника Joma добавляют произведению особую атмосферу: его сюрреалистичные и завораживающие образы делают каждую страницу живой и запоминающейся. На русский язык тексты переведены Петром Полевым.

Leseprobe

Вильгельм Гримм, Якоб Гримм Страшные сказки

Mis Cuentos Preferidos de los hermanos Grimm

First published in Catalan and Spanish languages by Combel Editorial an imprint of

© 2007 Editorial Casals, S.A.

© 2007, Albert Jané for the texts.

© 2007, Joma for the Illustrations

Translation into Spanish by Jimena Licitra

Foreword by Albert Jané

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Предисловие

Авторы сказок этого сборника, братья Якоб и Вильгельм Гримм, были знаменитыми немецкими языковедами; они жили в первой половине XIX века. Родились они, соответственно, в 1785 и 1786 годах в небольшом городке под названием Ханау, который в то время входил в состав независимого княжества Гессен (Германия была объединена намного позже). А умерли в Берлине, сначала в 1859 году не стало Вильгельма, в 1863 году скончался и Якоб. Они много лет прожили в Касселе, столице княжества (и недолговечного королевства) Вестфалия, где работали библиотекарями; там особенно чтят их память.

Перу братьев Гримм, этих неутомимых тружеников, принадлежит много значительных исследований по литературе, грамматике и лексике немецкого языка. Эти труды, созданные как обоими братьями вместе, так и каждым из них по отдельности, занимают важное место в истории немецкого языкознания. И всё же сейчас, около двух столетий спустя, весь мир помнит их по сборникам сказок, опубликованным в 1812 и 1814 годах под названием «Детские и семейные сказки».

Якоб и Вильгельм Гримм, прекрасные лингвисты, были одними из первых, кто осознал, какой огромный интерес представляют народные сказки для изучения и познания языка, а ведь до тех пор эти сказки не удостаивались внимания со стороны литераторов. Братья Гримм не только разглядели, как в народном творчестве отражается образ жизни и мышления людей, но и нашли целую сокровищницу языковых форм, слов, фраз и выражений, имеющих большую ценность и достойных того, чтобы их знали, изучали и распространяли. Поэтому они так бережно собрали и переписали их с максимальной точностью, с уважением к стилю каждого рассказчика, чтобы сохранить отражение образа мыслей народа, такого разнообразного, такого многоликого.

С тех пор сказки братьев Гримм пользовались большой популярностью. Оба собрали и опубликовали более двухсот сказок, которые постоянно переиздавались в течение почти двух столетий. Переводились они и на многие языки, хотя чаще всего в неполном варианте. К тому же в тексты часто вносились изменения, что привело к появлению адаптаций, иногда немного, а порой и существенно отличающихся от первоисточника. Некоторым сказкам присуща откровенная грубость; их обрабатывали, чтобы по возможности смягчить это впечатление. С другой стороны, исследователи сравнивают эти волшебные народные сказки с произведениями других культур и находят в них частые совпадения. Это открывает возможности для поисков происхождения этих сказок и путей их распространения в мире. Многие учёные отслеживают в народных сказках сведения о древних верованиях, об испытаниях, которые необходимо преодолеть, чтобы обрести знания. Не всё можно установить точно, и всё же где-то в этих сказках прячется зерно истины.

Сегодня мы предлагаем нашим читателям известные сказки из сборника «Детские и семейные сказки» братьев Гримм, которые, на наш взгляд, пользуются наибольшим успехом. Наше издание представляет собой точную версию оригинальных сказок без каких-либо изменений и смягчений, несмотря на грубость и даже жестокость некоторых моментов. Мы считаем, что не стоит искажать тексты, являющиеся классикой изучения народного творчества. Мы просто стараемся, чтобы наше издание с его простым и доступным языком соответствовало элементарным литературным нормам.

Нельзя не сказать и несколько слов об иллюстрациях к этой книге. Их создатель, Хома (Joma), в настоящее время является одним из самых выдающихся иллюстраторов. На протяжении двух веков над сказками братьев Гримм трудились самые разные, в том числе и знаменитые художники, работы которых вдохновили многих последователей. Однако Хома не пошёл проторённым путём и создал собственные работы, которые, при кажущейся простоте, оставляют в памяти яркий след. При этом он избежал каких-либо временных привязок и гротескных анахронизмов. Ведь мы должны помнить, что сказки братьев Гримм, собранные двести лет назад, в действительности могут уводить нас и в более отдалённое прошлое: и на пятьсот, и на тысячу лет. Они существуют как бы вне времени. Опытный и мудрый иллюстратор, Хома постарался уловить и передать суть каждой сказки, каждого эпизода, выразить характер каждого персонажа, при этом избежав привязок к какой-либо эпохе и делая упор на цвете и на перспективе. Поэтому неудивительно, что некоторые из женских персонажей, например Замарашка, оказались настоящими шедеврами. Любоваться ими на иллюстрациях так же радостно, как и читать сами сказки. Это прекрасный подарок для любого восприимчивого читателя.

Альбер Жане

Король-лягушонок, или Железный Генрих

В старые годы, когда стоило лишь пожелать чего-нибудь и желание исполнялось, жил-был на свете король; все дочери его были одна краше другой, а уж младшая королевна была так прекрасна, что даже само солнышко, так много видавшее всяких чудес, и то дивилось, озаряя её личико.

Близ королевского замка был большой тёмный лес, а в том лесу под старой липой вырыт был колодец. В жаркие дни заходила королевна в тёмный лес и садилась у прохладного колодца; а когда ей скучно становилось, брала она золотой мячик, подбрасывала его и ловила: это была её любимая забава.

Но вот случилось однажды, что подброшенный королевной золотой мяч попал не в протянутые ручки её, а пролетел мимо, ударился оземь и покатился прямо в воду. Королевна следила за ним глазами, но, увы, мячик исчез в колодце. А колодец был так глубок, так глубок, что и дна не было видно. Стала тут королевна плакать, плакала-рыдала всё громче да горестней и никак не могла утешиться.

Плачет она, заливается, как вдруг слышит чей-то голос:

– Да что с тобой, королевна? От твоего плача и в камне жалость явится.

Оглянулась она, чтобы узнать, откуда голос ей звучит, и увидела лягушонка, который высунул свою толстую уродливую голову из воды.

– Ах, так это ты, старый водошлёп! – сказала девушка. – Плачу я о своём золотом мячике, который в колодец упал.

– Успокойся, не плачь, – отвечал лягушонок. – Я могу горю твоему помочь; но что дашь ты мне, если я тебе игрушку достану?

– Да всё, что хочешь, милый лягушонок, – отвечала королевна. – Мои платья, жемчуг мой, каменья самоцветные, а ещё в придачу и корону золотую, которую ношу.

И отвечал лягушонок:

– Не нужно мне ни платьев твоих, ни жемчуга, ни камней самоцветных, ни твоей короны золотой; а вот если бы ты меня полюбила и стал бы я везде тебе сопутствовать, разделять твои игры, за твоим столиком сидеть с тобой рядом, кушать из твоей золотой тарелочки, пить из твоей стопочки, спать в твоей постельке: если ты мне всё это обещаешь, я готов спуститься в колодец и достать тебе оттуда золотой мячик.

– Да, да, – отвечала королевна. – Обещаю тебе всё, чего хочешь, лишь бы ты мне только мячик мой воротил.

А сама подумала: «Пустое городит глупый лягушонок! Сидеть ему в воде с подобными себе да квакать, где уж ему быть человеку товарищем». Заручившись обещанием, лягушонок исчез в воде, опустился на дно, а через несколько мгновений опять выплыл, держа во рту мячик, и бросил его на траву. Затрепетала от радости королевна, увидев снова свою прелестную игрушку, подняла её и убежала вприпрыжку.

– Постой, постой! – закричал лягушонок. – Возьми ж меня с собой. Я не могу так бегать, как ты.

Куда там! Напрасно ей вслед во всю глотку квакал лягушонок: не слушала беглянка, поспешила домой и скоро забыла о бедном лягушонке, которому пришлось не солоно хлебавши опять лезть в свой колодец.

На следующий день, когда королевна с королём и всеми придворными села за стол и стала кушать со своего золотого блюдца, вдруг – шлёп, шлёп, шлёп, шлёп! – кто-то зашлёпал по мраморным ступеням лестницы и, добравшись доверху, стал стучаться в дверь:

– Королевна, младшая королевна, отвори мне!

Она вскочила посмотреть, кто бы там такой мог стучаться, и, отворив дверь, увидела лягушонка. Быстро хлопнула дверью королевна, опять села за стол, и страшно-страшно ей стало.

Увидел король, что сердечко её шибко бьётся, и сказал:

– Дитятко моё, чего ты боишься? Уж не великан ли какой стоит за дверью и хочет похитить тебя?

– Ах, нет! – отвечала она. – Не великан, а мерзкий лягушонок!

– Чего же ему нужно от тебя?

– Ах, дорогой отец! Когда я в лесу вчера сидела у колодца и играла; упал мой золотой мячик в воду; а так как я очень горько плакала, лягушонок мне достал его оттуда; и когда он стал настойчиво требовать, чтобы нам быть отныне неразлучными, я обещала; но ведь никогда я не думала, что он может из воды выйти. А вот он теперь тут за дверью и хочет войти сюда.

Лягушонок постучал вторично и голос подал:

Королевна, королевна!Что же ты не отворяешь?!Иль забыла обещаньяУ прохладных вод колодца?Королевна, королевна,Что же ты не отворяешь?

Тогда сказал король:

– Что ты обещала, то и должна исполнить; ступай и отвори!

Она пошла и отворила дверь. Лягушонок вскочил в комнату и, следуя по пятам за королевной, доскакал до самого её стула, сел подле и крикнул:

– Подними меня!

Королевна всё медлила, пока наконец король не приказал ей это исполнить. Едва лягушонка на стул посадили, он уж на стол запросился; посадили на стол, а ему всё мало:

– Придвинь-ка, – говорит, – своё блюдце золотое поближе ко мне, чтоб мы вместе покушали!

Что делать?! И это исполнила королевна, хотя и с явной неохотой. Лягушонок уплетал кушанья за обе щёки, а молодой хозяйке кусок в горло не лез.

Наконец гость сказал:

– Накушался я, да и притомился. Отнеси ж меня в свою комнатку да приготовь свою постельку пуховую, и ляжем-ка мы с тобою спать.

Расплакалась королевна, и страшно ей стало холодного лягушонка: и дотронуться-то до него боязно, а тут он ещё на королевниной мягкой, чистой постельке почивать будет!

Но король разгневался и сказал:

– Кто тебе в беде помог, того тебе потом презирать не годится.

Взяла она лягушонка двумя пальцами, понесла к себе наверх и ткнула в угол.

Но когда она улеглась в постельке, подполз лягушонок и говорит:

– Я устал, я хочу спать точно так же, как и ты: подними меня к себе, или я отцу твоему пожалуюсь!

Ну, уж тут королевна рассердилась до чрезвычайности, схватила его и бросила, что было мочи, об стену.

– Чай теперь уж ты успокоишься, мерзкая лягушка!

Упавши наземь, обернулся лягушонок статным королевичем с прекрасными ласковыми глазами. И стал он по воле короля милым товарищем и супругом королевны. Тут рассказал он ей, что злая ведьма чарами оборотила его в лягушку, что никто на свете, кроме королевны, не в силах был его из колодца вызволить и что завтра же они вместе поедут в его королевство.

Тут они заснули, а на другое утро, когда их солнце пробудило, подъехала к крыльцу карета восьмериком: лошади белые, с белыми страусовыми перьями на головах, сбруя вся из золотых цепей, а на запятках стоял слуга молодого короля, его верный Генрих.

Когда повелитель его был превращён в лягушонка, верный Генрих так опечалился, что велел сделать три железных обруча и заковал в них своё сердце, чтобы оно не разорвалось на части от боли да кручины.

Карета должна была отвезти молодого короля в родное королевство; верный Генрих посадил в неё молодых, стал опять на запятки и был рад-радёшенек избавлению своего господина от чар.

Проехали они часть дороги, как вдруг слышит королевич позади себя какой-то треск, словно что-нибудь обломилось. Обернулся он и закричал:

– Что там хрустнуло, Генрих? Неужто карета?– Нет! Цела она, мой повелитель… А этоЛопнул обруч железный на сердце моём:Исстрадалось оно, повелитель, о том,Что в колодце холодном ты был заключёнИ лягушкой остаться навек обречён.

И ещё, и ещё раз хрустнуло что-то во время пути, и королевич в эти оба раза тоже думал, что ломается карета; но то лопались обручи на сердце верного Генриха, потому что господин его был теперь освобождён от чар и счастлив.

Бременские уличные музыканты

У одного хозяина был осёл, который уж много лет сряду таскал да таскал кули на мельницу, да наконец-таки обессилел и начал становиться к работе непригодным. Хозяин стал соображать, как бы его с корму долой сбыть; но осёл вовремя заметил, что дело не к добру клонится, убежал от хозяина и направился по дороге в Бремен: там, мол, буду я городским музыкантом.

Прошёл он сколько-то по дороге и наткнулся на легавую собаку, которая лежала на дороге и тяжело дышала: видно было, что бежала издалека.

– Ну, что ты так запыхалась, Хватайка? – спросил осёл.

– Ах, постарела ведь я да ослабла и к охоте негодна становлюсь, – отвечала собака, – так хозяин-то мой убить меня собирался! Ну, я и удрала из дому! Да вот только не знаю, чем мне будет теперь хлеб заработать?

– А знаешь ли, что я придумал? – сказал осёл. – Иду в Бремен и собираюсь там быть уличным музыкантом. Пойдём вместе, поступай тоже в музыканты. Я стану на лютне играть, а ты в медные тарелки бить.

Собака согласилась с удовольствием, и пошли они далее.

Немного прошли, повстречали на дороге кота; сидит хмурый такой, пасмурный.

– Ну, тебе что не по нутру пришлось, Усатый? – спросил осёл.

– Небось не очень развеселишься, когда до твоей шкуры добираться станут! – отвечал кот. – Из-за того, что я стар становлюсь и зубы у меня притупились и что я охотнее сижу за печкой да мурлычу, чем мышей ловлю, хозяйка-то моя вздумала меня утопить. Я, конечно, от неё таки улизнул и вот теперь и не знаю: куда голову приклонить?

– Пойдём с нами в Бремен. Ведь ты ночью вон какую музыку разводишь – значит, и в уличные музыканты пригодишься.

Коту совет показался дельным, и он пошёл с ними по дороге. Пришлось затем нашим трём беглецам проходить мимо одного двора, и видят они – сидит на воротах петух и орёт что есть мочи.

– Чего ты это орёшь во всю глотку так, что за ушами трещит? – спросил его осёл.

– Да вот я предсказал на завтра хорошую погоду, – сказал петух, – потому что завтра Богородицын день; но из-за того, что завтра, в воскресенье, к нам гости будут, хозяйка всё же без жалости велела меня заколоть на суп, и мне сегодня вечером, наверно, свернут шею. Ну, и кричу я во всё горло, пока могу.

– Ишь ведь, что выдумал, красная головушка! – сказал осёл. – Да тебе же лучше с нами уйти! Идём мы в Бремен. Всё это лучше смерти будет! Да и голос у тебя такой славный: а если мы все вместе заведём музыку, так это будет очень и очень недурно.

Понравилось петуху это предложение, и вот они все четверо направились далее.

Однако же в один день им не удалось добраться до Бремена. Вечером пришли они к лесу, где и задумали заночевать. Осёл и собака легли у корня большого дерева, кошка и петух забрались в ветви его, а петух взлетел даже на самую вершину дерева, где ему казалось всего безопаснее.

Прежде чем глаза сомкнуть, он ещё раз огляделся во все стороны, и показалось ему, что вдали что-то светится: вот он и крикнул товарищам, что где-нибудь неподалёку есть жильё, потому огонёк мерцает.

Осёл и сказал:

– Ну, так надо с места сниматься и ещё-таки вперёд брести, потому что тут приют у нас неважный.

Собака при этом подумала, что пара косточек да мясца кусочек ей были бы и очень кстати.

Вот и пошли они на огонёк, и огонёк светил всё светлее, становился больше и больше – и наконец вышли они к ярко освещённому дому, который был разбойничьим притоном.

Осёл был повыше всех, подошёл к окошку да и стал смотреть.

– Ты что там видишь. Серый? – спросил петух.

– Что вижу? Накрытый стол, а на нём и яства, и питьё, и разбойники за столом сидят и угощаются.

– Это бы и для нас не вредно было! – сказал петух.

– Да, да, хорошо бы и нам быть там! – сказал осёл.

Тогда стали они между собою совещаться, как бы им ухитриться и разбойников из дома повыгнать…

Наконец-таки нашли способ. Осёл должен был упереться передними ногами в подоконник, собака – вспрыгнуть ему на спину, кошка – взобраться на спину собаки, а петух должен был взлететь и сесть кошке на голову. Как установились, так по данному знаку разом и принялись за свою музыку: осёл заревел, собака залаяла, кот замяукал, а петух стал кукарекать. А потом и вломились в дом через окно, так что оконницы задребезжали.

Разбойники, заслышав этот неистовый рёв, повскакали со своих мест; им показалось, что в окно лезет какое-то страшное привидение, и они в ужасе разбежались по лесу.

Тут уселись наши четверо приятелей за стол, принялись за остатки ужина и так наелись, как будто им предстояло голодать недели с три.

Покончив с ужином, все четверо музыкантов загасили огни в доме и стали себе искать постели, каждый по своему вкусу и удобству.

Осёл улёгся на навозе, собака прикорнула за дверью, кошка растянулась на очаге около тёплой золы, а петух взлетел на шесток; и так как они все были утомлены своим долгим странствованием, то и заснули очень скоро.

Когда минула полночь и разбойники издали увидели, что огни в их доме погашены и всё, по-видимому, спокойно, тогда их атаман сказал им:

– Чего мы это сдуру так пометались! – и велел одному из шайки пойти к дому и поразнюхать.

Посланный видит, что всё тихо, и вошёл в кухню, чтобы вздуть огня; подошёл к очагу, и покажись ему кошачьи глаза за горящие уголья. Он и ткнул в них серной спичкой, чтобы огня добыть. Но кот шутить не любил: как вскочит, как фыркнет ему в лицо да как цапнет! Разбойник с перепугу бросился к чёрному ходу, но и тут собака сорвалась со своего места да как укусит его в ногу!

Он пустился напрямик через двор мимо навозной кучи, а осёл-то как даст ему заднею ногою!

В довершение всего петух на своём шестке от этого шума проснулся, встрепенулся и заорал во всю глотку:

– Ку-ка-ре-ку!

Побежал разбойник со всех ног к атаману и доложил:

– В доме там поселилась страшная ведьма! Она мне в лицо дохнула и своими длинными пальцами поцарапала! А у дверей стоит человек с ножом – мне им в ногу пырнул! А на дворе дрыхнет какое-то чёрное чудище, которое на меня с дубиной накинулось. А на самом-то верху сидит судья да как крикнет: «Давай его, плута, сюда!» Едва-едва я оттуда и ноги уволок!

С той поры разбойники не дерзали уж и носа сунуть в дом, а четверым бременским музыкантам так в нём полюбилось, что их оттуда ничем было не выманить.

Кто их там видал, тот мне о них рассказывал, а я ему удружил – эту сказку сложил.

Дружба кошки и мышки

Кошка познакомилась с мышкой и столько пела ей про свою великую любовь и дружбу, что мышка наконец согласилась поселиться с нею в одном доме и завести общее хозяйство.

– Да вот к зиме нужно бы нам наготовить припасов, а не то голодать придётся, – сказала кошка. – Ты, мышка, не можешь ведь всюду ходить. Того гляди, кончишь тем, что в мышеловку угодишь.

Добрый совет был принят и про запас куплен горшочек жиру. Но не знали они, куда его поставить, пока наконец после долгих рассуждений кошка не сказала:

– Я не знаю места для хранения лучше кирхи: оттуда никто не отважится украсть что бы то ни было; мы поставим горшочек под алтарём и примемся за него не прежде, чем нам действительно понадобится.

Итак, горшочек поставили на хранение в верном месте; но немного времени прошло, как захотелось кошке отведать жирку, и говорит она мышке:

– Вот что я собиралась тебе сказать, мышка: звана я к сестре двоюродной на крестины; она родила сынка, белого с тёмными пятнами, – так я кумой буду. Ты пусти меня сегодня в гости, а уж домашним хозяйством одна позаймись.

– Да, да, – отвечала мышь, – ступай себе с Богом; а если что вкусное скушать доведётся, вспомни обо мне: я и сама бы не прочь выпить капельку сладкого красного крестинного винца.

Всё это были выдумки: у кошки не было никакой двоюродной сестры, и никто не звал её на крестины. Пошла она прямёхонько в кирху, пробралась к горшочку с жиром, стала лизать и слизала сверху жирную плёночку. Потом прогулялась по городским крышам, осмотрелась кругом, а затем растянулась на солнышке, облизываясь каждый раз, когда вспоминала о горшочке с жиром.

Только ввечеру вернулась она домой.

– Ну, вот ты и вернулась, – сказала мышь, – верно, весело денёк провела.

– Да, недурно, – отвечала кошка.

– А как звали новорождённого?

– Початочек, – коротко отвечала кошка.

– Початочек?! – воскликнула мышь. – Вот так удивительно странное имя! Или оно принято в вашем семействе?

– Да о чём тут рассуждать? – сказала кошка. – Оно не хуже, чем Крошкокрад, как зовут твоих крестников.

Немного спустя опять одолело кошку желание полакомиться. Она сказала мышке:

– Ты должна оказать мне услугу и ещё раз одна позаботиться о хозяйстве: я вторично приглашена на крестины и не могу отказать, так как у новорождённого отметина есть: белое кольцо вокруг шеи.

Добрая мышь согласилась, а кошка позади городской стены проскользнула в кирху и съела с полгоршочка жиру.

– Вот уж именно ничто так не вкусно, как то, что сама в своё удовольствие покушаешь, – сказала она, очень довольная своим поступком.

Когда она вернулась домой, мышь опять её спрашивает:

– Ну, а как этого детёныша нарекли?

– Серёдочкой, – отвечала кошка.

– Серёдочкой?! Да что ты рассказываешь?! Такого имени я отродясь не слыхивала и бьюсь об заклад, что его и в святцах-то нет!

А у кошки скоро опять слюнки потекли, полакомиться захотелось.

– Бог любит троицу! – сказала она мышке. – Опять мне кумой быть приходится. Детёныш весь чёрный как смоль, и только одни лапки у него беленькие, а на всём туловище ни одного белого волоска не найдётся. Это случается в два года раз: ты бы отпустила меня туда.

– Початочек, Серёдочка… – отвечала мышь. – Это такие имена странные, что меня раздумье берёт.

– Ты всё торчишь дома в своём тёмно-сером байковом халате и со своей длинной косицей, – сказала кошка, – и причудничаешь: вот что значит днём не выходить из дому.

Мышка во время отсутствия кошки убрала все комнатки и весь дом привела в порядок, а кошка-лакомка дочиста вылизала весь горшочек жиру.

– Только тогда на душе и спокойно, когда всё съешь, – сказала она себе и лишь позднею ночью вернулась домой, сытая-пресытая.

Мышка сейчас же спросила, какое имя дали третьему детёнышу.

– Оно тебе, верно, тоже не понравится, – отвечала кошка, – малютку назвали Последышек.

– Последышек! – воскликнула мышь. – Это самое подозрительное имя. Я его что-то до сих пор не встречала. Последышек! Что бы это значило?

Она покачала головой, свернулась калачиком и легла спать.

С той поры никто уже кошку больше не звал на крестины, а когда подошла зима и около дома нельзя было найти ничего съестного, мышка вспомнила о своём запасе и сказала:

– Пойдём, кисонька, проберёмся к припасённому нами горшочку с жиром, то-то вкусно покушаем.

– О, да, – отвечала кошка, – вкусно будет! Так же вкусно, как если бы ты свой тонкий язычок в окошко высунула.

Они отправились, а когда дошли до цели, то нашли горшочек, хотя и на своём месте, но совсем пустым.

– Ах, – сказала мышь, – теперь я вижу, что случилось: теперь мне ясно, какой ты мне истинный друг! Ты всё пожрала, когда на крестины ходила: сперва почала, потом до серёдочки добралась, затем…

– Замолчишь ли ты?! – вскричала кошка. – Ещё одно слово – и я тебя съем!

У бедной мышки уже на языке вертелось:

– Последышек! – и едва сорвалось у неё это слово, как одним прыжком подскочила к ней кошка, схватила её и… проглотила.

Вот так-то! Чего только на свете не бывает!..

Дитя Марии

На опушке большого леса жил дровосек со своею женой, и было у них единственное дитя – трёхлетняя девочка. Были они так бедны, что даже без хлеба насущного сиживали и не знали, чем прокормить ребёнка.

Однажды поутру дровосек, подавленный своими заботами, отправился на работу в лес. Стал он там рубить дрова, как вдруг появилась перед ним прекрасная высокая женщина с венцом из ярких звёзд на голове и сказала:

– Я Дева Мария, мать младенца Христа. Ты беден, обременён нуждою. Принеси мне своё дитя: я возьму его с собою, буду ему матерью и стану о нём заботиться.

Послушался её дровосек, принёс дитя своё и вручил его Деве Марии, которая и взяла его с собой на небо.

Хорошо там зажило дитя: ело пряники сахарные, пило сладкое молоко, в золотые одежды одевалось, и ангелы играли с ним.

Когда же девочке исполнилось четырнадцать лет, позвала её однажды к себе Дева Мария и сказала: «Милое дитя, предстоит мне путь неблизкий; так вот, возьми ты на хранение ключи от тринадцати дверей царства небесного. Двенадцать дверей можешь отпирать и осматривать всё великолепие, но тринадцатую дверь, что вот этим маленьким ключиком отпирается, запрещаю тебе отпирать! Не отпирай её, не то будешь несчастною!»

Девочка обещала быть послушною, и затем, когда Дева Мария удалилась, она начала осматривать обители небесного царства.

Каждый день отпирала она по одной двери, пока не обошла все двенадцать обителей. В каждой сидел апостол в великом сиянии, и девочка радовалась всей этой пышности и великолепию, и ангелы, всюду её сопровождавшие, радовались вместе с нею.

И вот осталась замкнутою только одна запретная дверь; а девочке очень хотелось узнать, что за нею скрыто, и она сказала ангелам:

– Совсем отворять я её не стану и входить туда не буду, а лишь приотворю настолько, чтобы мы хоть в щёлочку могли что-нибудь увидеть.

– Ах, нет! – отвечали ангелы. – Это был бы грех: Дева Мария запретила, это может грозить нам великим несчастьем.

Тогда она замолчала, да желание-то в сердце её не замолкло, а грызло и побуждало её и не давало ей покоя.

И вот однажды, когда все ангелы отлучились, она подумала:

«Я одна-одинёшенька теперь и могла бы туда заглянуть: никто ведь об этом не узнает».

Отыскала она ключ, взяла его в руку, вложила в замочную скважину, а вставив, повернула. Мигом распахнулась дверь – и увидала она там Пресвятую Троицу, восседающую в пламени и блеске. Мгновение простояла девочка в изумлении, а затем слегка дотронулась пальцем до этого сияния, и палец её стал совсем золотым.

Тут её охватил сильный страх, она быстро захлопнула дверь и убежала. Но что ни делала она, как ни металась, не проходил её страх, сердце всё продолжало биться и не могло успокоиться; да и золото не сходило с пальца, как она ни мыла и ни тёрла его.

Вскоре вернулась Дева Мария из своего путешествия, позвала к себе девочку и потребовала обратно ключи от неба.

Когда девочка подавала связку, взглянула ей Приснодева в глаза и спросила:

– Не отпирала ли ты и тринадцатую дверь?

– Нет.

Тогда возложила ей Владычица руку свою на сердце, почувствовала, как оно бьётся, и увидала, что запрещение было нарушено и дверь была отперта.

В другой раз спросила Царица Небесная:

– Вправду ль ты этого не делала?

– Нет, – отвечала вторично девочка.

Тогда взглянула Приснодева на палец её, позлащённый от прикосновения к небесному пламени, ясно увидела, что девочка согрешила, и спросила её в третий раз:

– Ты точно не делала этого?

И в третий раз отвечала девочка:

– Нет.

Тогда сказала Дева Мария:

– Ты ослушалась меня да вдобавок ещё солгала, а потому недостойна больше оставаться на небе!

И девочка погрузилась в глубокий сон, а когда проснулась, то лежала внизу, на земле, в пустынной глуши. Она хотела позвать на помощь, но не могла произнести ни звука. Вскочила она и хотела бежать, но в какую сторону ни поворачивалась, везде перед ней возникал стоявший стеною густой терновник, через который она не могла пробраться.

В этой глуши, где она оказалась как бы в плену, стояло старое дуплистое дерево: оно должно было служить ей жилищем. Вползала она туда и спала в дупле, когда наступала ночь; там же в дождь и грозу находила она себе приют.

Но это была жалкая жизнь – горько плакала девочка, вспоминая о том, как ей хорошо было на небе и как с нею играли ангелы.

Единственной пищей служили ей коренья и лесные ягоды. Осенью собирала она опавшие орехи и листья и относила их в своё дупло: орехами питалась зимой, а когда всё кругом покрывалось снегом и льдом, она заползала, как жалкий зверёк, во все эти листья, чтобы укрыться от холода.

Одежда её скоро изорвалась и лохмотьями свалилась с её тела. Когда же солнышко снова начинало пригревать, она выходила из своего убежища и садилась под деревом, прикрытая своими длинными волосами, словно плащом.

Так прозябала она год за годом, испытывая бедствия и страдания земного существования.

Однажды, когда деревья снова нарядились в свежую зелень, король той страны, охотясь в лесу, преследовал дикую козу, и так как она убежала в кусты, окаймлявшие прогалину со старым деревом, он сошёл с коня и мечом прорубил себе путь в зарослях.

Пробившись наконец сквозь эти дебри, он увидел дивно прекрасную девушку, сидевшую под деревом и с головы до пят покрытую волнами своих золотистых волос.

Он остановился, безмолвно, с изумлением вглядываясь в неё, а затем спросил:

– Кто ты такая и зачем сидишь ты здесь, в пустыне?

Она ничего не ответила, потому что уст не могла открыть. Король продолжал:

– Хочешь ли ты идти со мной, в мой замок?

На это она ответила только лёгким кивком головы.

Тогда взял её король на руки, донёс до своего коня и поехал с нею домой, а когда прибыл в свой королевский дворец, приказал облечь её в пышные одежды и всем наделил её в изобилии. И хоть она говорить не могла, но была так пленительно прекрасна, что король полюбил её всем сердцем и немного спустя женился на ней.

Минуло около года, и королева родила сына. И вот ночью, как она лежала одна в постели, явилась ей Дева Мария и сказала:

– Если ты мне всю правду скажешь и повинишься в том, что отворяла запретную дверь, то я открою уста твои и возвращу тебе дар слова; если же ты в грехе своём станешь упорствовать и настойчиво отрицать свою вину, я возьму у тебя твоего новорождённого ребёнка.

Королева получила возможность сказать правду, но она упорствовала и опять сказала:

– Нет, я не отпирала запретной двери.

Тогда Пресвятая Дева взяла из рук её новорождённого младенца и скрылась с ним.

Наутро, когда ребёнка нигде не могли найти, поднялся ропот в народе: «Королева-де людоедка, родное дитя извела». Она всё слышала, да ничего возразить против этого не могла; король же не хотел этому верить, потому что крепко любил её.

Через год ещё сын родился у королевы, и опять ночью вошла к ней Пресвятая Дева и сказала:

– Согласна ль ты покаяться в том, что отпирала запретную дверь? Признаешься, так я тебе первенца твоего отдам и возвращу дар слова; если же будешь упорствовать в грехе и отрицать вину свою, отниму у тебя и этого новорождённого младенца.

Снова отвечала королева:

– Нет, не отпирала я запретной двери.

И взяла Владычица из рук её дитя, и вознеслась с ним на небеса. Наутро, когда вновь оказалось, что и это дитя исчезло, народ уже открыто говорил, что королева сожрала его, и королевские советники потребовали суда над нею.

Но король так её любил, что всё не хотел верить обвинению и повелел своим советникам под страхом смертной казни, чтобы они об этом и заикаться не смели.

На следующий год родила королева прехорошенькую девочку – и в третий раз явилась ей ночью Пресвятая Дева Мария и сказала:

– Следуй за мною!

Взяла Владычица королеву за руку, повела на небо и показала ей там обоих её старших детей: они встретили её весёлым смехом, играя державным яблоком Святой Девы.

Возрадовалась королева, глядя на них, а Пресвятая Дева сказала:

– Ужели до сих пор не смягчилось твоё сердце? Если ты признаешься, что отпирала запретную дверь, я возвращу тебе обоих твоих сыночков.

Но королева в третий раз отвечала:

– Нет, не отпирала я запретной двери.

Тогда Владычица снова опустила её на землю и отняла у неё и третье дитя.

Когда на следующее утро разнеслась весть об исчезновении новорождённой королевны, народ громко завопил:

– Королева людоедка! Её следует казнить!

И король уже не мог более противиться своим советникам.

Нарядили над королевою суд, а так как она не могла ни слова в защиту свою вымолвить, то присудили её к сожжению на костре.

Навалили дров, и, когда вокруг королевы, крепко привязанной к столбу, со всех сторон стало подыматься пламя, растаял твёрдый лёд её гордыни и раскаянье наполнило её сердце.

Она подумала:

– О, если б я могла хоть перед смертью покаяться в том, что отворяла дверь!

Тогда вернулся к ней голос, и она громко воскликнула:

– Да, Пресвятая Мария, я совершила это!

И в тот же миг полился дождь с небес и потушил пламя; ослепительный свет осиял осуждённую, и Дева Мария сошла на землю с её новорождённою дочерью на руках и обоими сыночками по сторонам.

И сказала ей Владычица ласково:

– Кто сознаётся и раскаивается в своём грехе, тому грех прощается!

Отдала ей Приснодева всех троих детей, возвратила дар слова и осчастливила её на всю жизнь.

Король Дроздобород

У одного короля была дочка, не в меру красивая, да не в меру же и гордая, и заносчивая, так что ей никакой жених был не по плечу. Она отказывала одному жениху за другим, да ещё и осмеивала каждого.

Вот и устроил однажды король, её отец, большой праздник и позвал на праздник и из ближних, и из дальних стран всех тех, кому припала охота жениться. Все приезжие были поставлены в ряд по своему достоинству и положению: сначала шли короли, потом герцоги, князья, графы и бароны, а затем уже и простые дворяне.

Король и повёл королевну по рядам женихов, но никто ей не пришёлся по сердцу, и о каждом она нашла что заметить.

Один, по её мнению, был слишком толст, и она говорила:

– Он точно винная бочка!

Другой слишком долговяз:

– Долог да тонок, что лён на лугу.

Третий слишком мал ростом:

– Короток да толст, что овечий хвост.

Четвёртый слишком бледен:

– Словно смерть ходячая!

А пятый слишком красен:

– Что свёкла огородная!

Шестой же недостаточно прям: «Словно дерево покоробленное!»

И так в каждом она нашла, что высмеять, а в особенности она насмехалась над одним добряком-королём, который стоял в ряду женихов одним из первых. У этого короля подбородок был несколько срезан; вот она это заметила, стала над ним смеяться и сказала:

– У него подбородок, словно клюв у дрозда!

Так и стали его с той поры величать Король Дроздобород.

А старый король, увидев, что дочка его только и делает, что высмеивает добрых людей и отвергает всех собранных на празднество женихов, разгневался на неё и поклялся, что выдаст её замуж за первого бедняка, который явится к его порогу.

Два дня спустя какой-то бродячий певец стал петь под его окном, желая этим заслужить милостыню. Чуть король заслышал его песню, так и приказал позвать певца в свои королевские покои. Тот вошёл к королю в своих грязных лохмотьях, стал петь перед королём и королевной и, пропев свою песню, стал кланяться и просить милостыни.

Король сказал:

– Твоя песня так мне пришлась по сердцу, что я хочу отдать тебе мою дочь в замужество.

Королевна перепугалась; но король сказал ей твёрдо:

– Я поклялся, что отдам тебя замуж за первого встречного нищего, и сдержу свою клятву!

Никакие увёртки не помогли, король послал за священником, и королевна была немедленно обвенчана с нищим.

Когда же это совершилось, король сказал дочке:

– Теперь тебе, как нищей, не пристало долее жить здесь, в моём королевском замке, ступай по миру со своим мужем!

Бедняк-певец вывел её за руку из замка, и она должна была вместе с ним бродить по миру пешком.

Вот путём-дорогою пришли они к большому лесу, и королевна спросила:

– Ах, чей это тёмный чудный лес?

– Дроздобород владеет тем краем лесным; будь ты ему жёнушкой, он был бы твоим.

– Ах я, бедняжка, не знала. Зачем я ему отказала!

Потом пришлось им идти по лугу, и королевна опять спросила:

– Ах, чей это славный зелёный луг?

– Дроздобород владеет тем лугом большим; будь ты ему жёнушкой, он был бы твоим.

– Ах я, бедняжка, не знала. Зачем я ему отказала!

Потом прошли они через большой город, и она вновь спросила:

– Чей это город, прекрасный, большой?

– Дроздобород владеет всей той стороной.

Будь ты ему жёнушкой, он был бы твой!

– Ах я, бедняжка, не знала. Зачем я ему отказала!

– Ну, послушай-ка! – сказал певец. – Мне совсем не нравится, что ты постоянно сожалеешь о своём отказе и желаешь себе другого мужа. Или я тебе не по нраву пришёлся?

Вот наконец пришли они к маленькой-премаленькой избушечке, и королевна воскликнула:

Ах, Господи, чей тут домишко такой,Ничтожный и тесный, и с виду дрянной?

Певец отвечал ей:

– Это твой и мой дом, и в нём мы с тобою будем жить.

Она должна была согнуться, чтобы войти в низенькую дверь.

– А где же слуги? – спросила королевна.

– Слуги? Это зачем? – отвечал певец. – Ты сама должна всё для себя делать. Разведи-ка сейчас же огонь да свари мне чего-нибудь поесть, я очень устал.

Но королевна, как оказалось, ничего не смыслила в хозяйстве: не умела ни огня развести, ни сварить что бы то ни было; муж её сам должен был приняться за дело, чтобы хоть какого-нибудь толку добиться.

Разделив свою скромную трапезу, они легли спать; но на другое утро муж уже ранёшенько поднял жену с постели, чтобы она могла всё прибрать в доме.

Денёк-другой жили они таким образом, перебиваясь кое-как, и затем все запасы их пришли к концу. Тогда муж сказал королевне:

– Жена! Этак дело идти не может, чтобы мы тут сидели сложа руки и ничего не зарабатывали. Ты должна приняться за плетение корзинок.

Он пошёл, нарезал ивовых ветвей и притащил их домой целую охапку. Начала она плести, но крепкий ивняк переколол нежные руки королевны.

– Ну, я вижу, что это дело у тебя нейдёт на лад, – сказал муж, – и лучше уж ты примись за пряжу; может быть, прясть ты можешь лучше, чем плести…

Она принялась тотчас за пряжу, но жёсткая нитка стала въедаться в её мягкие пальчики, так что они все окровенились…

– Вот, изволишь ли видеть, – сказал ей муж, – ведь ты ни на какую работу не годна, ты для меня не находка! Ну, да ещё попробуем – станем торговать горшками и глиняной посудой: ты должна будешь выйти на базар и приняться за торговлю этим товаром.

«Ах, Боже мой! – подумала она. – Что, если на базар явятся люди из королевства моего отца да увидят меня, что я там сижу с товаром и торгую? То-то они надо мною посмеются!»

Но делать было нечего; она должна была с этим примириться из-за куска хлеба.

При первом появлении королевны на базаре всё хорошо сошло у неё с рук: все покупали у неё товар очень охотно, потому что она сама была так красива… И цену ей давали, какую она запрашивала; а многие даже давали ей деньги и горшков у неё не брали вовсе.

После того пожили они сколько-то времени на свои барыши; а когда всё проели, муж опять закупил большой запас товара и послал жену на базар. Вот она и уселась со своим товаром на одном из углов базара, расставила товар кругом себя и стала продавать.

Как на грех, из-за угла вывернулся какой-то пьяный гусар на коне, въехал в самую середину её горшков и перебил их все вдребезги. Королевна стала плакать и со страха не знала даже, что делать.

– Что со мной будет?! – воскликнула она. – Что мне от мужа за это достанется?

Она побежала к мужу и рассказала ему о своём горе.

– А кто тебе велел садиться на углу с твоим хрупким товаром? Нечего реветь-то! Вижу и так, что ты ни к какой порядочной работе не годишься! Так вот: был я в замке у нашего короля на кухне и спрашивал, не нужна ли им судомойка. Ну, и обещали мне, что возьмут тебя на эту должность; по крайней мере, хоть кормить-то тебя будут даром.

И пришлось королевне в судомойках быть, и повару прислуживать, и справлять самую чёрную работу. В обоих боковых своих карманах она подвязала по горшочку и в них приносила домой то, что от стола королевского оставалось, – и этим питались они вместе с мужем.

Случилось однажды, что в замке наверху назначено было праздновать свадьбу старшего королевича; и вот бедная королевна тоже поднялась наверх и вместе с прочей челядью стала в дверях залы, чтобы посмотреть на свадьбу.

Зажжены были свечи, стали съезжаться гости, один красивее другого, один другого богаче и великолепнее по наряду, и бедная королевна, с грустью подумав о своей судьбе, стала проклинать свою гордость и высокомерие, благодаря которым она попала в такое тяжкое унижение и нищету.

Слуги, проходя мимо неё, бросали ей время от времени крошки и остатки тех вкусных блюд, от которых до неё доносился запах, и она тщательно припрятывала всё это в свои горшочки и собиралась нести домой.

Вдруг из дверей залы вышел королевич, наряженный в бархат и атлас, с золотыми цепями на шее. И когда он увидел, что красавица королевна стоит в дверях, он схватил её за руку и захотел с нею танцевать; но та упиралась и перепугалась чрезвычайно, узнав в нем Короля Дроздоборода, который за неё сватался и был ею осмеян и отвергнут.

Однако же её нежелание не привело ни к чему: он насильно вытащил её в залу…

И вдруг лопнул у неё на поясе тот шнур, на котором были подвязаны к карманам её горшочки для кушанья, и горшочки эти вывалились, и суп разлился по полу, и объедки кушаний рассыпались повсюду.

Когда все гости это увидели, то вся зала огласилась смехом; отовсюду послышались насмешки, и несчастная королевна была до такой степени пристыжена, что готова была сквозь землю провалиться.

Она бросилась к дверям, собираясь бежать, но и на лестнице её кто-то изловил и вновь привлёк в залу; а когда она оглянулась, то увидела перед собою опять-таки Короля Дроздоборода.

Он сказав ей ласково:

– Не пугайся! Я и тот певец, который жил с тобою в жалком домишке, – одно и то же лицо: из любви к тебе я надел на себя эту личину. Я же и на базар выезжал в виде пьяного гусара, который тебе перебил все горшки. Всё это было сделано для того, чтобы смирить твою гордость и наказать твоё высокомерие, которое тебя побудило осмеять меня.

Тут королевна горько заплакала и сказала:

– Я была к тебе очень несправедлива и потому недостойна быть твоей женой.

Но он отвечал ей:

– Утешься, миновало для тебя безвременье, и мы с тобою теперь отпразднуем свою свадьбу.

Подошли к ней придворные дамы, нарядили её в богатейшие наряды, и отец её явился тут же, и весь двор; все желали ей счастья в брачном союзе с Королём Дроздобородом. Пошло уж тут настоящее веселье: стали все и петь, и плясать, и за здоровье молодых пить!..

А что, друг, недурно бы и нам с тобою там быть?