Пульс - Джулиан Барнс - E-Book

Пульс E-Book

Джулиан Барнс

0,0
5,49 €

Beschreibung

Лауреат Букеровской премии Джулиан Барнс — один из самых ярких и оригинальных прозаиков современной Британии, автор таких международных бестселлеров, как "Шум времени", "Предчувствие конца", "Англия, Англия", "Попугай Флобера", "История мира в 10 1/2 главах", "Любовь и так далее", "Метроленд" и многих других. Возможно, основной его талант — умение легко и естественно играть в своих произведениях стилями и направлениями. Тонкая стилизация и едкая ирония, утонченный лиризм и доходящий до цинизма сарказм, агрессивная жесткость и веселое озорство — Барнсу подвластно все это и многое другое. В своем недавнем сборнике Барнс "снова демонстрирует мастер-класс литературной формы" (Saturday Telegraph). Это "глубокое, искреннее собрание виртуозно выделанных мини-вымыслов" (Time Out) не просто так озаглавлено "Пульс": истории Барнса тонко подчинены тем или иным ритмам и циклам — дружбы и вражды, восторга и разочарования, любви и смерти…

Das E-Book können Sie in Legimi-Apps oder einer beliebigen App lesen, die das folgende Format unterstützen:

EPUB
MOBI

Seitenzahl: 302

Bewertungen
0,0
0
0
0
0
0



Содержание

Пульс
Выходные сведения
Посвящение
Часть первая
Восточный ветер
У Фила и Джоанны: 1. На шестьдесят процентов
Переспать с Джоном Апдайком
У Фила и Джоанны: 2. Апельсиновый джем
Огородный мир
У Фила и Джоанны: 3. Где руки?
Вторжение
У Фила и Джоанны: 4. Один из пяти
Брачные узы
Часть вторая
Портретист
Соучастие
Гармония
Каркассон
Пульс
Примечания

Julian Barnes

PULSE

Copyright © Julian Barnes, 2011

All rights reserved

Перевод с английскогоЕлены Петровой

Оформление обложкиВадима Пожидаева

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

Барнс Дж.

Пульс : рассказы / Джулиан Барнс ; пер. с англ. Е. Петровой. — М. :Иностранка, Азбука-Аттикус, 2017. (Большой роман).

ISBN 978-5-389-12882-8

16+

Лауреат Букеровской премии Джулиан Барнс — один из самых ярких и оригинальных прозаиков современной Британии, автор таких международных бестселлеров, как «Шум времени», «Предчувствие конца», «Англия, Англия», «Попугай Флобера», «История мира в 101/2главах», «Любовь и так далее», «Метроленд» и многих других. Возможно, основной его талант — умение легко и естественно играть в своих произведениях стилями и направлениями. Тонкая стилизация и едкая ирония, утонченный лиризм и доходящий до цинизма сарказм, агрессивная жесткость и веселое озорство — Барнсу подвластно все это и многое другое. В своем недавнем сборнике Барнс «снова демонстрируетмастер-класс литературной формы» («Saturday Telegraph»).Это «глубокое, искреннее собрание виртуозно выделанных мини-вымыслов» («Time Out») не просто так озаглавлено «Пульс»: истории Барнса тонко подчинены тем или иным ритмам и циклам — дружбы и вражды, восторга и разочарования, любви и смерти...

© Е. Петрова, перевод, примечания, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017 Издательство Иностранка®

Глубокое, искреннее собрание виртуозно выделанных мини-вымыслов.

TimeOut

Барнс в «Пульсе» снова демонстрирует мастер-класс литературной формы.

SaturdayTelegraph

Все рассказы в «Пульсе» отличаются той абсолютной завершенностью и плотностью, что свойственна лишь самой лучшей короткой прозе.

NewStatesman

Идеально сбалансированный сборник... своего рода пара к недавней блестящей новинке «Нечего бояться».

TheObserver

Если кто-то до сих пор почему-то думал, что Барнс холодный, попусту умствующий автор, — пусть прочтет заглавную повесть «Пульс». Остальных же нет нужды убеждать поскорее взяться за эту во всех отношениях примечательную, изящную книгу.

TheTelegraph

При всей разноплановости этих историй, объединяет их неизменный и глубокий интерес автора к женской неуловимости, к мужскому буквализму и к той непостижимой силе, что сводит мужчин и женщин вместе или же расшвыривает их в стороны.

TheGuardian

Тонкий юмор, отменная наблюдательность, энергичный слог — вот чем Барнс давно пленил нас и продолжает пленять в «Пульсе».

TheIndependent

В своем поколении писателей Барнс безусловно самый изящный стилист и самый непредсказуемый мастер всех мыслимых литературных форм.

TheScotsman

Джулиан Барнс — хамелеон британской литературы. Как только вы пытаетесь дать ему определение, он снова меняет цвет.

TheNewYorkTimes

Как антрепренер, который всякий раз начинает дело с нуля, Джулиан никогда не использует снова тот же узнаваемый голос... Опять и опять он изобретает велосипед.

Джей Макинерни

Все рассказы первой части книги перемежаются историями-диалогами из жизни одной семейной пары, к которой приходят гости. Они напиваются и начинают вести пьяно-остроумную беседу. И тогда становится понятно, что Барнс полностью разделяет сентенцию Мандельштама, что всякая семья держится на слове, на цитате, на разговоре. Рассказы второй части сборника не так легко укладываются в готовую схему. Нельзя сказать, что они, мол, об одиночестве или о детстве, хотя детская тема в них не последняя. Но, наверное, все-таки они о том же, о чем и первая часть, — о семье.

TimeOut

В сборнике «Пульс» проза Барнса в переводе Елены Петровой сразу погружает читателя в блаженное состояние покоя. Писатель словно приглушает звук своего голоса, а заодно — и шум вокруг, чтобы все могли обнаружить ту еле заметную пульсацию, которая предшествует возникновению всего нового, будь то любовь и душевная привязанность или, напротив, — разлука и печаль.

Известия

Fine tuning — тонкая настройка — ключевое свойство прозы букеровского лауреата ДжулианаБарнса. Барнс рассказывает о едва уловимом — в интонациях, связях, ощущениях. Он фиксирует свойства «грамматики жизни», как выразится один из его героев, на диво немногословно, обходясь кратким диалогом, вскинутой бровью, деталью вродеприлежно разглаженной рубашки или узора на свитере. В итоге и самые обыденные человеческие связи оборачиваются в его прозе симфонией. Идет ли речь о внезапном сближении разведенного риелтора и официантки из прибрежного ресторанчика, робко надеющихся на любовь (рассказ «Восточный ветер»), или о выучивших друг друга наизусть супругах («Огородный мир»), или о двух британских писательницах, близких подругах, но соперницах («Переспать с Джоном Апдайком»), стареющих родителях и привязанном к ним сыне («Пульс») — в каждом Барнс, благодарный слушатель человеческих отношений, различает гармонию, боль и просто красоту.

Майя Кучерская (Psychologies)

Барнсовский шедевр 2011 года — формально сборник рассказов, на деле — нечто вроде романа в историях; во-первых, общие темы (любовь, секс, соучастие, смерть, брак, вторжение в личное пространство, измена, педантичность, время, смерть), во-вторых, система лейтмотивов, в-третьих, внутри большего тела есть меньшее — внутренний циклиз четырех рассказов.〈...〉Скажем так: хлеб Барнса — отношения, хрупкие связи между людьми, области, где не существует абсолютного знания и ни укого нет монополии на правоту просто потому, что люди — продукты разных обстоятельств, физиологических, географических и интеллектуальных.〈...〉Обман чувств — неверные знания — и трагикомические ошибки, которые из этого следуют, — вот про что барнсовские рассказы. Рассказы про то, что ни воображение, ни интеллект, ни интуиция немогут уберечь людей от размолвок; и наоборот, бессмысленные, иррациональные поступки... способнымгновенно преодолевать любые расстояния между людьми, даже такой барьер, как смерть.

Лев Данилкин (Афиша)

Посвящается Пат

Часть первая

Восточный ветер

В ноябре огонь уничтожил шеренгу деревянных пляжных домиков; колючий восточный ветер отдирал и подбрасывал в воздух клочья краски. Когда примчались пожарные — депо находилось в двенадцати милях, — они уже ничего не могли поделать. «Хулиганская выходка», — сообщила местная газета; виновных так и не нашли. В региональном выпуске новостей выступил некий архитектор из фешенебельного прибрежного района; он заявил, что пляжные домики были неотъемлемой частью городской социальной среды, а потому их необходимо восстановить. Муниципалитет пообещал рассмотреть все предложения, но дальше слов дело не пошло.

Вернон перебрался в этот город за пару месяцев до тех событий и не парился из-за пляжных домиков. Вообще говоря, с их исчезновением обзор из ресторанчика «Козырное место», где он иногда обедал, явно улучшился. Занимая излюбленный стол у окна, он теперь видел заполосой асфальта мокрую гальку, тоскливое небо и безжизненное море. На то оно и восточное побережье: месяц за месяцем погода временами паршивая, а в основном — никакая. Его это устраивало: для того он сюда и переехал, чтобы в его жизни не было никакой погоды.

— Что-нибудь еще?

Он даже не взглянул на официантку.

— До Урала, — пробормотал он, глядя на долгое, ровное море.

— Что, простите?

— Пустота, отсюда и до Урала. С той стороны прилетает ветер. Без помех. Через множество стран. —Того и гляди, причиндалы себе отморозишь, добавил бы он в другой обстановке.

— Дауралла, — повторила она.

Уловив акцент, он взглянул на нее снизу вверх. Круглолицая, высветленные прядками волосы, крепко сбитый торс и полное отсутствие официантских уловок, рассчитанных на щедрые чаевые. Не иначе как из Восточной Европы: таких сейчас по всей стране пруд пруди. Нанимаются на стройки, в пабы и рестораны, на уборку фруктов. Приезжают целыми фургонами и автобусами, ютятся в трущобах, чтобы хоть как-то заработать. Одни здесь оседают, другие возвращаются домой. Вернон из-за них не парился. В последнее время он всечаще за собой это замечал: ему было на всеплевать.

— Вы оттуда?

— Откуда?

— Из тех краев. Отсюда и до Урала.

— Дауралла. Можно так сказать.

Странный ответ, подумалось ему. Впрочем, девушка, наверное, в географии не сильна.

— Искупаться нет желания?

— Искупаться?

— Ну да. Поплавать. Плюх-плюх, кролем, брассом.

— Плавать — нет.

— И это правильно, — сказал он, лишь бы что-то сказать. — Счет, пожалуйста.

В ожидании он снова оглянулся на мокрую гальку за полосой асфальта. Совсем недавно пляжные домики уходили влет по двадцать кусков. Или по тридцать? Впрочем, только на южном побережье. Резкий рост цен на недвижимость, небывалая активизация рынка, кричали газеты. Правда, это касалось других регионов и не той недвижимости, которой занимался он сам. Местный рынок медленно, но верно загнивал; диаграммы продаж оставались ровными, как море. Старики умирают, их дома и квартиры выставляются на продажу, новые владельцы точно так же стареют и умирают. Вот и весь бизнес. Городок не котировался — ни теперь, ни прежде: лондонцы предпочитали селиться вдоль трассы А12 или там, где престижней. Да плевать на них. Он и сам до развода жил в Лондоне. Теперь вот работу нашел непыльную, обосновался на съемной квартире, раз в две недели ребятишек забирал к себе на выходные. Когда подрастут, им тут, наверное, скучно будет, начнут нос воротить. Но до поры до времени имнравилось гулять у моря, пускать по воде «блинчики», хрустеть чипсами.

Когда она принесла счет, он сказал:

— Надо нам отсюда сдернуть и поселиться где-нибудь в пляжном домике.

— Я не полагаю.

Она покачала головой, будто восприняла его предложение всерьез. Что поделаешь, английский юмор особой привычки требует.

На него навалилось довольно много дел — подбор вариантов для переезда, косметический ремонт, гидроизоляция, затем подвернулась продажа дома на побережье, — и примерно с месяц он не заглядывал в «Козырное место».

Съев пикшу с грибным соусом, Вернон развернул газету. В Линкольншире один из городов буквально заполонили иммигранты — теперь население наполовину состояло из поляков.По воскресеньям, говорилось далее, в костеле собирается больше прихожан, чем в англиканской церкви, — так много стало выходцев изВосточной Европы. Но его это не касалось. У него, кстати, были знакомые поляки — каменщики, штукатуры, электрики, — и он к ним относился вполне терпимо. Не халтурят, дело свое знают, исполнительные, надежные.А британцам-шаромыжникам, подумал Вернон, давно пора дать пинка под зад.

В тот день вышедшее из-за туч солнце низко зависло над водной гладью, слепя ему глаза. Март близился к концу, и весна ощупью пробиралась даже в это береговое захолустье.

— Поплавать не надумали? — спросил он, когда она принесла счет.

— О нет. Плавать — нет.

— Я так понимаю, вы из Польши.

— Меня зовут Андреа, — ответила она.

— Мне-то все равно, из Польши или еще откуда.

— Мне тоже.

Закадрить девушку для него всегда было проблемой: вечно с языка слетало что-нибудь не то. А после развода стало еще хуже — впрочем, куда уж хуже? — потому что душа не лежала к таким делам. А к чему у него лежала душа?Об этом — потом. Сейчас о флирте. Он прекрасно знал, какое выражение появляется в женскихглазах, если ляпнуть что-нибудь невпопад. Откуда только такие берутся, говорили эти глаза. Ну, флирт, в конце концов, занятие обоюдное. А он, видно, стареть стал. Тридцать семь лет, отец двоих детей: Гэри (восьми лет) и Мелани (пяти лет). Именно так было бы написано в некрологе, если бы поутру волны выбросили его тело на берег.

— Я — риелтор, — сообщил он.

Эта подробность тоже не способствовала флирту.

— Что это значит?

— Дома продаю. Квартиры. Предлагаю жилье в аренду. Комнаты, квартиры, дома.

— Это интересно?

— Это заработок.

— Заработок надо всем.

Ему вдруг подумалось: нет, ты тоже не мастерица флиртовать. Может, на родном языке тебе легче, но на английском — просто беда, так что мы с тобой — два сапога пара. И еще он подумал: на вид крепкая. Может, мне такая и нужна — крепкая. Похоже, мы ровесники. Да какая, в сущности, разница. Не назначать же ей свидание.

Он назначил ей свидание. Куда пойти — выбор был невелик. Одна киношка, два-три паба, несколько кафе и ресторанчиков, причем в одном из них она работала. Что еще — зал для игры в бинго, где собирались в основном старики, чьи квартиры он будет выставлять на продажу после их смерти, да еще клуб, где тусовались какие-то заторможенные готы. Малолеткиездили по пятницам в Колчестер и закупали тамдурь, чтобы хватило на выходные. Кто-то из них, как пить дать, и подпалил пляжные домики.

Поначалу он проникся к ней симпатией за то, чего в ней не было. В ней не было ни тени жеманства, болтливости, наглости. Ее не смущало, что он агент по недвижимости, разведен, с двумя детьми. Другие женщины, быстро смекнув, что к чему, говорили «нет». У него вообще сложилось такое впечатление, что девушка скорее свяжется с женатым — хотя это паскудство, — чем с мужиком, оставшимся у разбитого корыта. Впрочем, оно и неудивительно. А эта не возражала. И не задавала лишних вопросов. Кстати сказать, и сама на вопросы не отвечала. Когда у них дошло до поцелуев, он решил выяснить ее национальность, да потом забыл.

Пригласил ее к себе, но она отказалась. Сказала, что придет в другой раз. Несколько дней у него был мандраж: все не получалось представить, как он после такого перерыва ляжет в постель с совершенно другой женщиной. Он укатил по приморскому шоссе за пятнадцать миль, туда, где его никто не знал, чтобы только купить презервативы. Не то чтобы стыдился или комплексовал — просто не хотел сплетен и домыслов.

— Это хорошая квартира.

— Ну, если риелтор не способен найти для себя приличную квартиру — грош ему цена.

Она принесла с собой дорожную сумку; переоделась в ванной и вышла в ночной рубашке. Они легли в постель и погасили свет. Ему показалось, что она как-то скованна. Да и за собой он заметил то же самое.

— Давай просто калачиком, — предложил он.

— Что это значит — «калачиком»?

Он показал.

— «Калачиком» — значит без секса?

— Да, калачиком — это просто полежать.

— Хорошо, калачиком.

Вскоре они расслабились, а там и уснули.

На следующий раз, после недолгой прелюдии, он с трудом вспомнил, как управляться со скользкой от смазки «резинкой». Понятно, что презерватив надо разворачивать с аккуратностью, но он стал натягивать его, как носок, лихорадочно дергая за край. В потемках ничего не получалось. Женщина молчала, не фыркала и не кашляла, и вскоре он повернулся к ней. Она подняла до пояса ночную рубашку, и он лег сверху. Мозги отчасти затянула похоть и близость, а отчасти — пустота, будто он не мог взять в толк, что вообще происходит.

Тогда, в первый раз, его не особенно заботили ее ощущения. Его заботили свои собственные. О женщине начинаешь думать позже.

— Тебе было хорошо? — спросил он через некоторое время.

— Да, это было хорошо.

В темноте Вернон рассмеялся.

— Ты смеешься надо мной? Тебе это не было хорошо?

— Андреа, — сказал он, — все отлично. Никто над тобой не смеется.

Когда она уснула, он подумал: а ведь мы обаначинаем заново. Не знаю, что у нее было в прошлом, но я же вижу: мы оба начинаем с нуля, и это неплохо. Все отлично.

В следующий раз она вела себя более раскованно и даже обхватила его ногами. Он так и не понял, кончила она или нет.

— Ух ты, сильная какая, — сказал он, отдышавшись.

— Сильная — плохо?

— Нет-нет. Что ты. Сильная — это хорошо.

Но при следующей встрече он заметил, что она больше не стремится это повторить. Кроме того, ей не нравилось, когда он ласкал ее грудь. Нет, не совсем так. Видимо, она просто не реагировала. То есть если у него возникало такое желание — пожалуйста, но это было как бы длянего, а не для нее. Во всяком случае, так ему казалось. А где сказано, что в первую неделю необходимо прояснить все детали?

Он даже радовался, что они оба не умеют флиртовать: флирт — это обман. Андреа никогда с ним не хитрила. Она была неразговорчива, но слово свое держала. На свидания приходила вовремя и стояла в назначенном месте какштык: высматривала его, время от времени убирая с лица прядь волос и прижимая к себе сумку крепче, чем требовалось в этом городке.

— Ты надежная, не хуже поляков-строителей, — как-то раз заметил он.

— Это есть хорошо?

— Это есть очень хорошо.

— Так правильно выражение?

— Отныне — да.

Она просила, чтобы он исправлял ее ошибки. Он научил ее говорить «не думаю» вместо «я не полагаю», но на самом деле ему нравилось, когда она строила фразы по-своему. Понимал он ее без труда, а легкие неправильности речи придавали ей изюминку. Наверное, он не хотел, чтобы она заговорила как англичанка, — опасался, что тогда она и вести себя начнет как англичанка... то есть как одна известная особа. И уж меньше всего ему хотелось изображать наставника.

Так же и в постели. Пусть все идет, как идет, говорил он себе. Если она никогда не снимает ночную рубашку, значит у католиков так принято — хотя она ни разу не обмолвилась, что ходит в костел. Когда он просил ее сделать что-нибудь особенное, она не отказывалась и вроде бы даже получала удовольствие, но сама не высказывала никаких желаний — ему даже казалось, что интимные прикосновения его руки ей не особенно приятны. Но он по этому поводу не парился — ее же никто не принуждал.

К себе в гости она его не звала. Если он подвозил ее домой, она тут же устремлялась по бетонированной дорожке — он даже не успевал поставить машину на тормоз; а в ожиданиивстречи всегда стояла на тротуаре. На первых порах это было само собой, потом превратилось в какую-то нелепость, и он попросил разрешения зайти к ней в квартиру, буквально на минуту, чтобы получить представление, где она обретается, когда они не вместе. Они вернулись к подъезду (дом сблокированный, на две квартиры, обе сданы внаем; постройка тридцатыхгодов прошлого века, наружное покрытие —декоративная штукатурка; металлические оконные переплеты с заметными признаками коррозии); она отперла дверь. Взгляд риелтора тут же оценил размер жилой площади, меблировку и порядок арендной платы; взгляд любовника выхватил комод, фотографии в пластмассовых рамках и открытку с изображением Девы Марии. Узкая койка, крошечная раковина, бросовая микроволновая печь, маленький телевизор, одежда на вешалках, зацепленных за хлипкую рейку для картин.

Через минуту они уже вышли на улицу, но мимолетная обнаженность ее жизни задела в нем какую-то струнку. Чтобы себя не выдать, он сказал:

— Красная цена — пятьдесят пять. Плюс коммунальные услуги. За те же деньги могу подыскать тебе что-нибудь попросторнее.

— Привыкла так.

С наступлением весны они стали ездить в Суффолк, где имелась недвижимость в традиционном английском стиле: фахверковые дома,не требующие гидроизоляции, тростниковые крыши, которые сразу взвинчивают страховку. Как-то раз они остановились у пригородного парка и сели на скамейку возле пруда, но ей там не понравилось, и они пошли осматривать собор. Он надеялся, что она не станет расспрашивать его о различиях между англиканством и католичеством или о причинах раздела церквей.Каким-то боком в этом был замешан Генрих VIII, которому приспичило заключить повторный брак. Монаршие причиндалы. Если вдуматься, все завязано на сексе. Но у нее, по счастью, никаких вопросов не возникло. Теперь она привычно брала его под руку и чаще улыбалась. Вернон дал ей ключ от своей квартиры; она понемногу начала оставлять у него кое-какие вещи. Как-то в воскресенье он, не зажигая света, потянулся к тумбочке и обнаружил, что презервативы закончились. Невольно ругнулся; пришлось объяснять, что к чему.

— Ничего, все нормально.

— Нет, Андреа, какое, к черту, «нормально».А вдруг ты залетишь?

— Не думаю. Залететь — нет. Все нормально.

Он не стал спорить. Позднее, когда она уснула, он задумался над ее словами. Что она имела в виду: что не может иметь детей? Или для верности глотает таблетки? Интересно, какого мнения на этот счет Дева Мария? Нельзя же —вдругпришло ему в голову — полагаться на метод естественного цикла. Он регулярно дает сбои — на радость папе римскому.

Время шло; он познакомил ее с Гэри и Мелани; дети ее приняли. Она не пыталась их воспитывать — скорее, наоборот, они ее поучали, а она не возражала. Кроме того, они засыпали ее вопросами, которые он сам не осмеливался, да и не хотел задавать.

— Андреа, у тебя есть муж?

— Можно нам телик всю ночь не выключать?

— Ты когда-нибудь была замужем?

— А если я скушаю сразу три, меня не вырвет?

— Почему ты не вышла замуж?

— А сколько тебе лет?

— У тебя дети есть?

— Вы с папой поженитесь?

Кое-какие ответы он мотал на ус; она, как любая здравомыслящая женщина, по-прежнему скрывала свой возраст. Однажды ночью, в темноте, когда он отвез ребятишек домой и не мог даже думать о сексе, поскольку был в полном раздрае, как всегда в таких случаях, у него вырвалось:

— Как по-твоему, ты сможешь меня полюбить?

— Да, думаю, так.

— «Сможешь» или «полюбишь»?

— А какая разница?

Он задумался.

— Никакой. По мне — что одно, что другое. А еще лучше — и то и другое. Как ты захочешь, так и будет.

Дальше события развивались без видимой причины. Может, дело было в том, что он стал к ней прикипать, а может, в том, что это произошло вопреки его воле. Или просто водился за ним грех — вечно все портить? Жена — бывшая — так ему и сказала однажды утром: «Слушай, Вернон, я зла на тебя не держу, честное слово. Но жить с тобой не могу — вечно тебе нужно все изгадить». Это было как гром среди ясного неба. Ну допустим, он во сне похрапывал, одежду разбрасывал где попало, смотрел, как все, телевизор — спортивные репортажи. Но домой приходил вовремя, детей любил, налево не бегал. Очевидно, некоторые считают, что это и значит «гадить».

— Можно у тебя кое-что спросить?

— Ну.

— «Ну» — так американцы отвечают. Британцы говорят «конечно, пожалуйста».

Она посмотрела на него так, будто спрашивала: «С чего это ты вдруг начал меня поправлять?»

— Конечно, пожалуйста, — повторила она.

— Помнишь, у меня не оказалось «резинки» и ты сказала: «Все нормально». Что ты имела в виду — на тот момент «нормально» или вообще?

— Вообще.

— Надо же, какая экономия — тебе известно, сколько стоит упаковка?

Зря он это ляпнул — даже сам понял. Господи, может, она пережила неудачный аборт, изнасилование, да мало ли что.

— Ты не можешь иметь детей?

— Да. Тебе это противно?

— Андреа, я тебя умоляю. — Он взял ее за руку. — У меня и так двое детей. Вопрос в другом — тебе-то как, ничего?

Она потупилась.

— Нет. Мне плохо. Мне — несчастье.

— Ну, мы могли бы... Не знаю, к врачу пойти, что ли. К специалисту. — Ему думалось, что здешние специалисты — не чета другим.

— Нет, не надо к специалисту. НЕ НАДО К СПЕЦИАЛИСТУ.

— Хорошо, не пойдем к специалисту.

А про себя подумал: усыновление? Мне, наверное, третьего не потянуть — я же алименты плачу.

Презервативы он больше не покупал. Подъезжал к ней с вопросами, стараясь проявлять максимальную деликатность. Но деликатность — это как флирт: особый дар. Нет, не так. Суть в другом: деликатность легко дается только тому, кого не колышет возможный ответ.

— Почему ты все время задаешь эти вопросы?

— Разве?

— По-моему, да.

— Я не хотел тебя обидеть.

На самом деле он не хотел, чтобы она заметила. И не хотел быть настырным. Но сдержаться тоже не мог. Когда они впервые остались наедине, ему даже нравилось, что он ничего о ней не знает: это придавало их отношениям какую-то особенность, свежесть, что ли. Со временем она узнала о нем все, а он о ней — ничего. Ну и пусть бы все шло своим чередом — что тут такого? Так ведь нет, тебе нужно все изгадить, нашептывала ему жена, бывшая. А он не мог смириться. Если полюбил — хочется узнать все. Хорошее, плохое, все подряд. Никто не собирается ворошить грязное белье. Просто любовь должна быть без утайки, говорил себе Вернон. Даже если она еще на подходе. Андреа не держала камня за пазухой, это уж точно. А если в ней больше хорошего, чем плохого, почему бы не прояснить кое-что без ее ведома?

В «Козырном месте» его все держали за своего: и миссис Риджуэлл, управляющая, и вторая официантка Джилл, и старик-владелец поимени Герберт, который наведывался в свое заведение только для того, чтобы на халяву перекусить. Улучив минуту в обеденное время, когда наплыв посетителей увеличивался, Вернон прошел мимо стойки в коридор. Комнатушка (размером со стенной шкаф, не более), где персонал оставлял свои вещи, находилась как раз напротив мужского туалета. Вернон проскользнул внутрь, отыскал знакомую сумку, вытащилключи и вернулся в зал, шевеля пальцами и всемсвоим видом показывая: от этой сушилки проку ровно ноль, видите?

Мимо пробежала Андреа; он ей подмигнул, а потом сгонял в слесарную мастерскую, пожаловался на безалаберных клиентов, которые неудосужились заказать второй комплект ключей, вернулся в «Козырное место», заготовив шутку насчет холодной погоды и зова природы (шутка не пригодилась), вернул ключи на место и заказал себе капучино.

Для первого посещения он выбрал пасмурный день, когда все прохожие на одно лицо. Ну шагает себе по бетонированной дорожке некто в плаще, открывает входную дверь с матовым стеклом. А там отпирает квартиру, садится накровать, резко встает, разглаживает вмятину напокрывале, озирается, замечает, что микроволновка не такая уж и бросовая, шарит под подушкой, ощупывает ночную сорочку, разглядывает свисающую с рейки одежду на плечиках, проводит рукой по платью, которого еще не видел, старается не смотреть на убогий комод с фотографиями, выходит, запирает за собой дверь. Что он такого сделал, скажите на милость?

В следующий раз он внимательно рассмотрел Деву Марию и любительские снимки, штук пять-шесть. Руками не трогал: сидя на корточках, изучил все фотографии в пластмассовых рамках. Это, наверное, мамаша, подумал он при виде химической завивки и больших очков. Вот Андреа в детстве, светленькая, крепко сбитая.А это еще кто — брат? Ухажер? Тут, похоже, чей-то день рожденья, полно народу, виновника торжества сразу не определишь. Еще раз посмотрев, какой была Андреа лет в шесть или семь — немногим старше Мелани, — он закрепил ее образ в памяти и унес домой.

Придя в третий раз, он потянул на себя верхний ящик комода; ящик заело, и мамаша опрокинулась. В ящике было нижнее белье — почти все знакомое. Потом он сразу взялся за нижний ящик, где обычно устраивают тайник; внутри лежали свитера и несколько шарфиков. Зато в среднем ящике, под какими-то блузками, обнаружились три предмета, которые он в том жепорядке выложил на кровать. Справа — медаль, в центре — фото в металлической рамке, слева — паспорт. Фотография изображала четырех девушек в бассейне; они обнимались, разделенные попарно линиями пробковых поплавков. Все улыбались в камеру; на белых резиновых шапочках виднелись заломы. Андреа — легко узнаваемая — была второй слева. На медали красовался пловец, ныряющий в бассейн, а на оборотной стороне читалась дата «1986» и какая-то надпись по-немецки. Сколько же ей тогда было — лет восемнадцать, двадцать? Паспорт подтвердил: год рождения 1967; значит, сейчас ей уже стукнуло сорок. Место рождения — Галле; стало быть, немка.

Вот и все дела. Ни тебе дневника, ни писем,ни вибратора. Никаких секретов. Он полюбил —нет, был близок к тому, чтобы полюбить, — бывшую чемпионку по плаванию. Почему этодолжно быть тайной за семью печатями? Теперьона отошла от спорта. А если вспомнить — еебуквально передернуло, когда Гэри и Мелани напрогулке стали подталкивать ее к воде и брызгаться. Может, она прогоняла от себя воспоминания. Или считала, что одно исключает другое: выступать на соревнованиях и бултыхаться в море. Балерины ведь тоже в гостях не танцуют.

В тот вечер он изображал веселье, даже слегка дурачился, но ее, по всей видимости, это насторожило, и он взял себя в руки. А через некоторое время успокоился. Почти. В юности, когда он начал встречаться с девушками, его частенько посещала мысль: видно, где-то я не догоняю. Взять хотя бы Карен: так у них чудно все складывалось, без напряга, одно удовольствие, а она возьми да и спроси: «Ну а дальше-то что?» Как будто дальше только два пути: либо под венец, либо сказочке конец. А с другими,бывало, скажешь что-нибудь, без всякой заднеймысли, а тебя сразу хоп — и на крючок.

Они лежали в постели; Андреа подняла до пояса ночную рубашку, и толстый валик, по обыкновению, врезался ему в живот; когда онслегка ускорил ритм, она сменила позу и стиснула его ногами (как щелкунчик, мелькнуло у него в голове).

— Мм, силища как у пловчихи, — шепнул он.

Ответа не последовало, но она явно услышала. Он не останавливался, однако по ней так и не понял, с ним она или где-то далеко. Потом они лежали рядом, глядя в потолок, и он что-то говорил, но она не откликалась. Ладно, замнем пока, решил Вернон. И провалился в сон.

На другой день, ближе к вечеру, он зашел в «Козырное место», чтобы забрать ее после смены, но миссис Риджуэлл сказала, что Андреа приболела. Он стал звонить ей на мобильный,ответа не было, пришлось отправить сообщение.

Потом он дошел до ее дома и нажал на кнопку звонка. Час-другой поболтался по городу, дозвониться так и не смог, дверь ему не открывали, и тогда он воспользовался своим ключом.

В комнате было прибрано — и совершенно пусто. Ни одежды на вешалках, ни фотографий на убогом комоде. Зачем-то он заглянул в микроволновую печь: кроме подставки, хоть шаром покати. На кровати лежали два конверта: один, с ключами и, судя по всему, с деньгами, был адресован хозяину квартиры, другой — миссис Риджуэлл. Ему — ничего.

Миссис Риджуэлл спросила, не поссорились ли они. Нет, ответил он, они вообще никогда не ссорились.

— Хорошая была женщина, — сказала управляющая. — Такая надежная.

— Как польская каменщица.

— Надеюсь, вы ей этого не сказали. Обидное сравнение. Тем более что она, по-моему, не полячка.

— Это ясно. — Он посмотрел в сторону моря и невольно выговорил: — Дауралла.

— Как вы сказали?

Отправляешься на вокзал, показываешь кассиру фото пропавшей женщины, кассир вспоминает ее лицо и сообщает, до какой станции она взяла билет. В кино бывает именно так. Но здешний вокзал находился в двенадцати милях, а кассиров там не было и в помине — был один-единственный автомат, который принимал хоть наличность, хоть кредитки. Да и фотографии она ему не оставила. Это молодежь так развлекается: втискиваются вдвоем в одну фотокабину, девчонка садится к парню на колени — вид самый дурацкий, изображение смазано. А в зрелом возрасте это уже нелепо.

Дома он залез в Google, пробил «Андреа Морген» и получил четыреста девяносто семь тысяч результатов. Уточнил свой запрос и сократил это количество до трехсот девяноста трех. Возможно, вы имели в виду: «Андреа Морган». Нет, никого такого он не имел в виду. Большинство сайтов оказалось на немецком, и он беспомощно скроллил ниже и ниже. В школе у них немецкого не было; всю жизнь он благополучно обходился без иностранных языков. Вдруг его осенило. Открыв онлайн-словарь, он посмотрел, как по-немецки будет «пловец». Выходило, что мужской и женский род не совпадают. Тогда он набрал в строке поиска: «Andrea Morgen», «1967», «Halle» и, наконец, «Schwimmerin».

Восемь результатов, и все на немецком. Два вроде бы газетных репортажа; один официальный протокол. И ее портрет. Та же фотография, что хранилась у нее в комоде: она — вторая слева, в обнимку с подругами, на голове белая шапочка с заломами. Помедлив, он щелкнул на «Перевести эту страницу». Потом нашел и другие ссылки, уже на английском.

Кто ж мог знать, спрашивал он себя. В технику этого дела он, можно сказать, не вникал, в политику не углублялся. Но сейчас без труда вник — и углубился — в такие подробности, которых лучше бы не знать: подробности, от которых даже сейчас, при взгляде на море из окна «Козырного места», воспоминания о ней представали в совершенно ином свете.

Город Галле находился на территории бывшей ГДР. Там существовала государственная система отбора перспективных детей. Девочек отбирали в возрасте одиннадцати лет. Вернон попытался представить себе жизнь той светленькой, крепко сбитой девочки. Ее родители дали официальное согласие и подписку о неразглашении. Андреа была зачислена в детско-юношескую спортивную школу-интернат Добровольного спортивного общества «Динамо» в Берлине. Там дети осваивали школьную программу, но большую часть времени проводили в бассейне, на бесконечных тренировках. Быть членом общества «Динамо» считалось почетным: ради этого ее оторвали от семьи. Из мочки уха взяли кровь на анализ, чтобы определить состояние здоровья. Назначили пилюли, розовые и голубые, — сказали, витамины. Потом стали делать уколы — дополнительные витамины. А на самом деле все это были анаболические стероиды и гормоны. Отказы не принимались. Девиз был такой: «Глотай таблетки или умрешь». Тренеры следили, чтобы никто не увиливал.

Она не умерла. Но дорого поплатилась. Мышечная масса наращивалась, а сухожилия за ней не поспевали — сухожилия просто лопались. Откуда ни возьмись появлялась сыпь, голос становился басовитым, на лице и на всем теле начинали расти волосы; от лобка рост волос распространялся на живот, до пупка и выше. У девочек постарше наблюдались физиологические отклонения, нарушения цикла. Вернон захотел уяснить такие понятия, как «вирилизация», «клиторальная гипертрофия», — и был не рад, что докопался до истины. Прочие термины говорили сами за себя: сердечная недостаточность, цирроз печени, деформация плода, врожденная слепота.

Девчонок травили гормонами, чтобы получить результат. Сборная ГДР по плаванию, особенно женская, побеждала на всех чемпионатах. Правда, до таких высот Андреа не поднялась. После падения Берлинской стены разразился скандал, отравителей — тренеров, врачей, спортивное руководство — отдали под суд, но ее фамилия нигде не фигурировала. Таблетки не открыли ей путь в сборную страны. Другие спортсменки, которые выступили на суде и рассказали о надругательствах над своими телами и душами, могли утешаться хотя бы тем, что выиграли золото и познали вкус славы. Андреа всего лишь выиграла эстафету на каких-то соревнованиях местного уровня в несуществующем более государстве. Вернон уставился на полосу асфальта и каменистый берег, на свинцовое море под свинцовым небом. Картинка притворялась, будто всегда такой и была — с тех самых пор, как у окна поставили этот ресторанный стол. А на самом деле раньше взгляд упирался в шеренгу пляжных домиков. Которые потом кто-то сжег.

У Фила и Джоанны: 1 На шестьдесят процентов

Было это в конце той самой недели, когда Хилари Клинтон отказалась от дальнейшей борьбы. На столе теснились бутылки и бокалы; чувство голода было утолено, однако рука, направляемая какой-то неистребимой компанейской привычкой, так и тянулась схватить очередную виноградину, отщипнуть кусочек от ноздреватого утеса сыра или вытащить из коробки шоколадную конфету. Мы уже обсудили, каковы шансы Обамы против Маккейна и что продемонстрировала Хилари за последние несколько недель — волевые качества или самообман. Кроме того, мы попытались выяснить, отличаются ли нынешние лейбористы от консерваторов, годятся ли лондонские улицы для автобусов гармошкой, какова вероятность теракта «Аль-Каеды» на Олимпийских играх две тысячи двенадцатого и как повлияет глобальное потепление на виноградники Англии. Теперь Джоанна, которая воздержалась от обсуждения двух последних вопросов, со вздохом произнесла:

— Закурить бы сейчас.

Создалось такое впечатление, будто все исподволь выдохнули дым.

— В такие моменты всегда тянет, правда?

— Закуска-то какая. А уж баранина...

— Спасибо на добром слове. Тушилась шесть часов. Проверенный способ. С добавлением аниса.

— А вино...

— А компания!

— Когда я уже почти бросил курить, меня больше всего бесило осуждение. Спрашиваешь: вы не возражаете? Все говорят «нет», но ты затылком чувствуешь, что каждый воротит морду и старается не вдыхать. Кто-то тебя жалеет, что ТОЖЕ оскорбительно, кто-то волком смотрит.

— У многих даже пепельниц в доме нет,и вот начинаются долгие и нудные поиски какого-нибудь старого блюдца от разбитой чашки.

— Некоторые даже на улицу выгоняют, чтобы ты там околел.

— А загасишь окурок в цветочном горшке — на тебя так посмотрят, будто ты у хозяйской герани рак провоцируешь.

— Я раньше уносила окурки в сумочке. В полиэтиленовом пакете.

— Как дерьмо за собакой. А когда, кстати, придумали дерьмо убирать?

— Примерно тогда же, когда на курильщиков ополчились. Собачники ходят теперь с вывернутыми пакетиками на руке и ловят момент, когда собачка погадит.

— Мне всегда казалось, что оно теплое, это так? Через полиэтилен ощущается ведь теплое дерьмо.

— Дик, ну в самом деле.

— Я ни разу не видела, чтобы хозяин подождал, пока оно остынет, а вы видели?

— Шоколадные конфеты — чтобы сменить тему. Почему на картинке одно, а в коробке всегда другое?

— Может, наоборот?

— Наоборот — все равно что и не наоборот. Так и так одно другому не соответствует.

— Картинка — это чистая условность. Как программа действий у коммунистов. Идеальный мир. Воспринимайте их как метафору.

— Конфеты?

— Нет, картинки.

— Я раньше любил сигарой затянуться. Целой даже много было. Хватало и половины.

— Правда, что они вызывают разные виды рака?

— Кто?

— Сигары, сигареты, трубка. От трубки бывает рак губы, верно?

— А от сигар какой рак?

— О, самый гламурный.

— Что за гламурный рак? Это логическое противоречие, ты не находишь?

— А самый отстойный — это рак задницы.

— Дик, ну в самом деле.

— ...

— Я что-то не то сказал?

— ...

— А рак сердца бывает?

— ...

— Мне кажется, только как метафора.

— ...

— Георг Шестой — у него ведь был рак легких?

— ...

— Или горла?

— ...

— Так или иначе, это подтверждает его демократичность. Подумать только: оставаться в Букингемском дворце под бомбежками, совершать объезды Ист-Энда и среди руин пожимать руки подданным.

— То есть демократичная форма рака подходила ему как нельзя лучше, это ты хочешь сказать?

— Понятия не имею, что я хочу сказать.

— Мне кажется, он не стал бы пожимать руки. Не королевское это дело.

— А вот такой серьезный вопрос. Кто завязал с курением позже всех: Обама, Маккейн или Клинтон?

— Билл Клинтон или Хилари?

— Естественно, Хилари.

— Билл, как мы помним, частенько появлялся на публике с сигарой.

— Но докуривал ли он потом эту сигару?

— Или убирал на хранение в ящичек с регулируемой влажностью, как она — свое платье.

— Зато теперь эту сигару можно пустить с молотка в счет оплаты долгов Хилари по избирательной кампании.

— Маккейн наверняка курил, когда был в плену.