Одна история - Джулиан Барнс - E-Book

Одна история E-Book

Джулиан Барнс

0,0
5,49 €

Beschreibung

Впервые на русском — новейший (опубликован в Британии в феврале 2018 года) роман прославленного Джулиана Барнса, лауреата Букеровской премии, командора Французского ордена искусств и литературы, одного из самых ярких и оригинальных прозаиков современной Британии. "Одна история" — это "проницательный, ювелирными касаниями исполненный анализ того, что происходит в голове и в душе у влюбленного человека" (The Times); это "более глубокое и эффективное исследование темы, уже затронутой Барнсом в "Предчувствии конца" — романе, за который он наконец получил Букеровскую премию" (The Observer). "У большинства из нас есть наготове только Одна история, — пишет Барнс. — Событий происходит бесчисленное множество, о них можно сложить сколько угодно историй. Но существенна одна-единственная; в конечном счете только ее и стоит рассказывать". Итак, познакомьтесь с Полом; ему девятнадцать лет. В теннисном клубе в тихом лондонском пригороде он встречает миссис Сьюзен Маклауд; ей сорок восемь. С этого и начинается их единственная история — ведь "влюбленным свойственно считать, будто их история не укладывается ни в какие рамки и рубрики"…

Das E-Book können Sie in Legimi-Apps oder einer beliebigen App lesen, die das folgende Format unterstützen:

EPUB
MOBI

Seitenzahl: 305

Bewertungen
0,0
0
0
0
0
0



Содержание

Одна история
Выходные сведения
Часть первая
Часть вторая
Часть третья

Julian Barnes

THE ONLY STORY

Copyright © 2018 by Julian Barnes

All rights reserved

Перевод с английскогоЕлены Петровой

Оформление обложкиВадима Пожидаева

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

Барнс Дж.

Одна история : роман / ДжулианБарнс ; пер. с англ. Е. Петровой. — М. :Иностранка, Азбука-Аттикус, 2018.(Большой роман).

ISBN 978-5-389-14807-9

16+

Впервые на русском — новейший (опубликован в Британиив феврале 2018 года) роман прославленного Джулиана Барнса, лауреата Букеровской премии, командора Французского ордена искусств и литературы, одного из самых ярких и оригинальных прозаиков современной Британии. «Одна история» — это «проницательный, ювелирными касаниями исполненный анализ того, что происходит в голове и в душе у влюбленного человека»(The Times); это «более глубокое и эффективное исследование темы, уже затронутой Барнсом в „Предчувствии конца“ — романе, за который он наконец получил Букеровскую премию»(The Observer).

«У большинства из нас есть наготове только одна история, — пишет Барнс. — Событий происходит бесчисленное множество, о них можно сложить сколько угодно историй. Но существенна одна-единственная; в конечном счете только ее и стоит рассказывать». Итак, познакомьтесь с Полом; ему девятнадцать лет. В теннисном клубе в тихом лондонском пригородеон встречает миссис Сьюзен Маклауд; ей сорок восемь. С этого и начинается их единственная история — ведь «влюбленным свойственно считать, будто их история не укладывается ни в какие рамки и рубрики»...

© Е. Петрова,перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018 Издательство Иностранка®

Проницательный, ювелирными касаниями исполненный анализ того, что происходит в голове и в душе у влюбленного человека.

The Times

«Одна история» — более глубокое и эффективное исследование темы, уже затронутой Барнсом в «Предчувствии конца» (романе, за который он наконец получил Букеровскую премию)...

The Observer

Своего рода завершение условной трилогии, начатойБарнсом в книге воспоминаний «Нечего бояться» и продолженной романом «Предчувствие конца»: размышление о времени и о природе памяти, взгляд уже зрелого человека на юношескую любовь, определившую всю его жизнь...

The Guardian

Заявленная в названии «одна история» — это, разумеется, история любви. К добру или к худу, говорит Барнс, но у каждого из нас есть своя история любви, сделавшая нас теми, кто мы есть.

The Herald

Мы прекрасно понимаем, что никакой «единственной истории» в современном мире быть не может: есть только разные версии, разные перспективы, разные интерпретации, разные голоса. И перспектива тутдействительно смещается, но не от персонажа к персонажу, а в зависимости от того, насколько рассказчик способен удерживать себя в центре своего рассказа: в первой части повествование ведется от первого лица, во второй части — во втором лице и в третьей — в третьем.

New Statesman

Вопросы соотнесения слов и реальности, разрыв между ощущением и описанием — вот философская проблематика, интересующая Барнса-романиста. В этом смысле он близок к Айрис Мердок, с которой его роднит безупречно английское чувство абсурдного.

Times Literary Supplement

Тонкий юмор, отменная наблюдательность, энергичный слог — вот чем Барнс давно пленил нас и продолжает пленять.

The Independent

В своем поколении писателей Барнс безусловно самый изящный стилист и самый непредсказуемый мастер всех мыслимых литературных форм.

The Scotsman

Джулиан Барнс — хамелеон британской литературы. Как только вы пытаетесь дать ему определение, он снова меняет цвет.

The New York Times

Как антрепренер, который всякий раз начинает дело с нуля, Джулианникогда не использует снова тот же узнаваемый голос... Опять и опять он изобретает велосипед.

Джей Макинерни

Лишь Барнс умеет с таким поразительным спокойствием, не теряя головы, живописать хаос и уязвимость человеческой жизни.

The Times

По смелости и энергии Барнс не имеет себе равных среди современных британских прозаиков.

New Republic

Современная изящная британская словесность последних лет двадцати — это, конечно, во многом именно Джулиан Барнс.

Российская газета

Тонкая настройка — ключевое свойство прозы букеровского лауреата Джулиана Барнса. Барнс рассказывает о едва уловимом — в интонациях, связях, ощущениях. Он фиксирует свойства «грамматики жизни», как выразился один из его героев, на диво немногословно... В итоге и самые обыденные человеческие связи оборачиваются в его прозе симфонией.

Майя Кучерская(Psychologies)

До начала работы я никогда не выстраиваю группу персонажей, с которыми потом неизвестно что делать. Я представляю себе некую ситуацию, невероятную дилемму, нравственный или эмоциональный тупик и только после этого задаюсь вопросами: с кемтакое могло произойти, где и когда. В некотором смысле нынешнее произведение выросло из романа «Предчувствие конца», в центре которого находятся отношения — о них нам ничего не рассказывают — между юношей и немолодой женщиной. С помощью интуиции мы по крохам собираем разбросанные тут и там скудные доказательства. Здесь же, напротив, нам рассказывают все; впрочем, эта пара не имеет ничего общего с той, предыдущей.

Первой любви свойствен дополнительный моральный абсолютизм — ее попросту не с чем сравнивать.Ты еще ничего не знаешь, но вместе с тем у тебя появляется ощущение, что ты знаешь все: эти чувства могут обернуться бедствием. Вспомним Тургенева, одногоиз величайших прозаиков, писавших о любви. Повесть «Первая любовь» основана на его собственном юношеском опыте. Тринадцатилетним подростком он безумно увлекся девушкой лет двадцати, но сделал убийственное открытие: она — возлюбленная его отца. Пол, герой нынешнего романа, говорит, что первая любовьнакладывает отпечаток на всю дальнейшую жизнь: либо как пример, либо как контрпример. Впоследствии Тургенев влюблялся еще не раз, но в итоге остановился на взаимоприемлемомmеnage а troisс выдающейсяпевицей Полиной Виардо и ее супругом. Трудно не связать это «безопасное» решение с теми ожогами, которые оставила у него в душе первая любовь.

Джулиан Барнс

Посвящается Гермионе

Новелла: небольшая повесть, обычно о любви.

Сэмюэл Джонсон. Словарь английского языка (1755)

Часть первая

Что бы вы предпочли: любить без меры и без меры страдать или же любить умеренно и страдать умеренно? Это, на мой взгляд, кардинальный вопрос.

Быть может, кто-то возразит — и будет прав, — что вопрос так не ставится. Выбора-то не существует. Будь у нас выбор, можно было бы поразмыслить. Но выбора нет, а значит, нет и предмета для размышлений. Разве мы способны регулировать меру любви? Если да, то любовь тут ни при чем. Как именно это называется — не знаю, но точно не любовь.

У большинства из нас есть наготове только одна история. Не поймите превратно — я вовсе не утверждаю, будто в жизни каждого случается лишь одно событие. Событий происходит бесчисленное множество, о них можно сложить сколько угодно историй. Но существенна одна-единственная; в конечном счете только ее и стоит рассказывать. Здесь рассказана моя история.

Но тут возникает первая загвоздка. Если история — одна-единственная, значит человек не раз ее пересказывал, хотя бы самому себе, как происходит и здесь. Тогда вопрос: приближают эти пересказы истинную картину событий или отдаляют? С уверенностью сказать не могу. Есть такой способ это проверить: посмотреть, становится с годами рассказчик в своем изложении достойнее или ничтожнее. Нарастание ничтожности указывает, вероятно, на более высокую степень правдивости. Вместе с тем ретроспективный взгляд таит в себе опасность антигероики: самокритика может оказаться специфической формой самовосхваления. Так что мне надопроявить осмотрительность. Что ж, с годами я научился быть осмотрительным. Сейчас я столь же осмотрителен, сколь прежде был безогляден. Или безрассуден? Бывает у одного слова два антонима?

Время, место, социальная среда? Не знаю, насколько они важны в рассказах о любви. Возможно, в старинных книгах, в классической литературе, где ведутся битвы между любовью и долгом, любовью и верой, любовью и отечеством. Эта история — другого рода. Но если уж вы такнастаиваете... Время: более полувека назад. Место: южнее Лондона, милях в пятнадцати. Социальная среда: как раньше говорилось, «маклерский пояс», правда биржевых маклеров я там в глаза не видел. Особняки — либо фахверковые, либо облицованные камнем. Живые изгороди из вечнозеленых кустарников, лавра и бука. Еще не знающие желтой разметки и парковочных «карманов» шоссе с придорожными канавами. В ту пору на пути в Лондон можно было припарковаться почти в любом месте. Наша пригородная зона носила уютное прозвание «Деревня» и когда-то давно, по всей видимости, таковой и считалась. Затем там построили железнодорожный вокзал, откуда мужчины в костюмах отправлялись на работу в Лондон с понедельника по пятницу, а некоторые еще и на дополнительные полдня по субботам. Появились остановка междугородного автобуса, пешеходный переход, отмеченный оранжевыми сигнальными маячками, почтовое отделение, церковь, освященная беззатей в честь святого Михаила, паб, универмаг, аптека, парикмахерская, а также бензоколонка и при ней небольшой автосервис. По утрам гудели в рожок развозчики молока: покупатели могли выбирать между фирмами «Экспресс» и «Юнайтед дэйриз»; по вечерам и в выходные дни (кромесубботы) стрекотали бензиновые газонокосилки.

На деревенском лугу шумно и неумело играли в крикет; имелось поле для гольфа, действовал теннисный клуб. Садоводов радовала супесчаная почва — лондонская глина до этих мест не дотягивалась. Недавно в Деревне открылась кулинария, чей европейский ассортимент — копченые сыры и похожие на связки ослиных пенисов шишковатые купаты — некоторые сочли диверсией. При этом молодые хозяйки стали готовить более изобретательно, и мужья в большинстве своем только радовались. Из двух доступных телеканалов большей популярностью пользовался Би-би-си, нежели Ай-ти-ви; спиртное обычно пили только после рабочей недели. В аптеке предлагались хоть пластыри от бородавок, хоть сухой шампунь в пузатых флакончиках, но только не противозачаточные средства; в универмаге лежала снотворная «Эдвертайзер энд газетт», но никакой порнографии, даже мягкой, не было и в помине. За товарами интимного назначения приходилось ездить в Лондон. Живя в Деревне, я в основном спокойно относился к этим ограничениям.

Ну ладно, повыступал в качестве риелтора, и хватит (в десяти милях располагалось настоящее агентство по недвижимости). И еще: не спрашивайте меня о погоде. Ну, не могу я упомнить погодные условия, сопутствовавшие моей жизни. Я только усвоил, что жаркое солнце активно побуждает к сексу, что первый снег вызывает восторг, а холод и сырость провоцируют те ранние симптомы, которые в конечном счете приводят к двухполюсному протезированию тазобедренного сустава. Но ни одно важное событие моей жизни не имело своим фоном, а тем более причиной какие-либо погодные условия. Так что, если позволите, метеорология будет исключена из моего рассказа. Впрочем, если я упомяну, что играл в теннис на травяном корте, никто не помешает вам заключить, что в тот момент не было ни дождя, ни снега.

Теннисный клуб: кто бы мог подумать, что начнется все именно там? В юности я считал это место пригородным филиалом молодежного крыла партии консерваторов. У меня была ракетка, я немного играл, но точно так же мог выполнить пару полезных оверов в крикете и постоять на воротах в футболе — надежно и подчас с долей риска. Не обладая особыми талантами, в спорте я был азартен.

По окончании первого курса я приехал на три месяца домой, где откровенно и бессовестно скучал. Нынешняя молодежь даже не представляет, насколько затруднены были тогда всякие контакты. Почти все мои друзья разлетелись на каникулы кто куда, а телефонные звонки — ввиду негласного, но отчетливого родительского неодобрения — сводились к минимуму. Письмо, ответное письмо. Тягомотное, одинокое занятие.

Моя мать — видимо, в надежде, что я встречу какую-нибудь милую блондиночку Кристину или бойкую Вирджинию с черными локонами (и то и другое вполне отвечало устойчивой, хотя и неявной консервативной традиции) — предложила мне записаться в теннисный клуб. И даже выразила готовность оплатить мое членство. Я про себя посмеялся над подоплекой материнского предложения: в мои планы совершенно не входило обосноваться в предместье с клубной женой-теннисисткой, произвести на свет среднестатистические два целых и четыре десятых ребенка, а когда придет срок — проследить, чтобы каждый из детей нашел себе пару в теннисном клубе, — и так далее, словно в гулкой анфиладе зеркальных комнат, ведущих к бесконечному листопадно-вечнозеленому будущему. На мамино предложение я согласился, но воспринял его в сугубо сатирическом ключе.

Записался; получил приглашение «войти в игру». Целью такого приглашения была безмолвная, по-английски тактичная проверка не столько спортивного мастерства, сколько общего уровня и светских манер. Если ничего отрицательного за тобой не замечали, в тебе автоматически признавались положительные качества; вот так это работало. Мамиными заботами моя теннисная форма приобрела безупречную белизну, а шорты украсились отчетливыми параллельными стрелками; на корте я не позволял себе бранных слов и старательно сдерживал отрыжку и газы. При ударе справа активно работал кистью; в целом выглядел самоучкой-оптимистом, то есть играл так, как от меня ожидали, избегая своих любимых подрезок и не целясь сопернику в корпус. Подача, выход к сетке, удар с лета, еще один удар с лета, укороченный, свеча, готовность оценить противоборствующую сторону («Супер!») и проявить заботу о партнере («Я!»). Выиграв мяч, я не заносился; победе радовался сдержанно; скорбно качал головой, когда проигрывал сет. Притворство давалось мне легко, так что круглогодичные Хьюго и Каролины охотно взяли меня под крыло как летнего игрока.

Хьюго наперебой повторяли, что я повысил средний ай-кью теннисного клуба и вместе с тем понизил средний возраст; один упорно говорил мне «Эрудит» и «Герр Профессор», тонко намекая на то, что я окончил первый курс Сассекского университета. Каролины обращались со мной вполне приветливо, хотя и с настороженностью; им было виднее, как держаться в присутствии Хьюго. Это племя выхолащивало мой природный азарт. Я старался как можно техничнее выполнять каждый удар, но не рвался к победе, а временами даже играл в поддавки. При малозаметном ауте показывал сопернику два больших пальца и выкрикивал «Супер!». Аналогичным образом подачу, где-то на дюйм выходившую за линии, я встречал медленным кивком и переходом на другую половину площадки в ожидании следующей подачи. «Славный малый», — сказал как-то про меня один Хьюго другому, а я услышал. Если мне случалось проиграть, то во время финального рукопожатия соперник непременно слышал от меня похвалу в адрес той или иной особенности своей игры. «Подачи в левый угол — все навылет», — проникновенно говорил я. Не рассчитывая задерживаться в теннисном клубе более чем на пару месяцев, я не хотел раскрываться перед посторонними.

Примерно через три недели после оформления моего временного членского билета клуб организовал турнир смешанных пар, образованных при помощи жеребьевки. Участники тянули бумажки с именем партнера. Позже мне, помнится, пришло в голову выражение «счастливый жребий»: не зря же так говорится, правда? Моей партнершей оказалась миссис Сьюзен Маклауд — явно не Каролина. По моим прикидкам, ей слегка перевалило за сорок; волосы, стянутые на затылке лентой, открывали уши, но это я заметил не сразу. На корт она вышла в белом теннисном платье с зеленым кантом и зелеными пуговками на груди. Практически одного роста со мной, а во мне, когда я вытягиваюсь в положении лежа и тем самым прибавляю себе пару сантиметров, можно намерить метр семьдесят пять.

— Какую выбираешь? — спросила она.

— В смысле?

— Правую сторону или левую?

— А, простите. На самом деле мне все равно.

— Тогда для начала вставай на правую.

В первом матче — играли по одному сету на вылет — нашими соперниками оказались раскормленный Хьюго и квадратная Каролина. Я носился по площадке, считая своим долгом брать на себя как можно больше мячей, и поначалу, когда оказывался у сетки, оборачивался посмотреть, как справляется моя партнерша и отбит ли мяч. Каждый раз я убеждался, что мяч отбит хорошим ударом с отскока, и вскоре расслабился, перестал вертеть головой и почему-то очень-очень захотел выиграть. Мы победили со счетом 6 : 2. Когда мы сидели со стаканами лимонно-ячменного напитка, я сказал:

— Спасибо, что прикрывали мне тыл.

Пару раз я тянулся вдоль сетки, чтобы перехватить мяч, но не успевал и только раздражал миссис Маклауд.

— Обычно говорится: «Хорошая игра, партнер». — У нее были серо-голубые глаза и неугасающая улыбка. — И на подаче попробуй встать чуть ближе к боковой линии. Угол будет острее.

Я кивнул и принял к сведению ее совет, не испытав ни малейшего щелчка по самолюбию, чего было бы не избежать, поступи этот совет от какого-нибудь Хьюго.

— Что-то еще?

— В парной игре самое уязвимое место — середина.

— Благодарю вас, миссис Маклауд.

— Сьюзен.

— Хорошо, что не Каролина, — вырвалось у меня.

Она усмехнулась, как будто точно знала, что имеется в виду. Но возможно ли такое?

— Ваш супруг тоже играет?

— Мой супруг? Мистер СБ? — Она рассмеялась. — Нет. Он признает только гольф. Я считаю, это в высшей степени неспортивно: бить по лежачему мячу. Ты согласен?

Ее ответ содержал такое количество смыслов, что я не сразу въехал, а потому лишь кивнул и хмыкнул себе под нос.

Второй матч оказался труднее — против пары, которая постоянно прерывала игру для неспешного, как при подготовке к свадьбе, обсуждения тактических вопросов. В какой-то момент я воспользовался дешевой уловкой: на подаче миссис Маклауд присел ниже края сетки, чтобы отвлечь принимающего. Пару очков мы таким способом выиграли, но при счете 30:15, заслышав удар подачи, я слишком быстро выпрямился и получил мячом прямо в затылок. Театрально согнувшись, я рухнул под сетку. Кэролайн и Хьюго бросились ко мне, изображая обеспокоенность, а сзади слышался только безудержный смех и совсем уж детское «Переподача?», что, естественно, тут же оспорили наши противники. Этот сет мы вырвали со скрипом — и вышли в полуфинал.

— Партия будет непростая, — предупредила миссис Маклауд. — Совсем другой уровень. Эти игроки уже слегка сдают позиции, но подарков не жди.

Подарков и не случилось. Невзирая на мою суету, нас разгромили. Если я пытался контролировать середину площадки, мяч срезали кроссом; когда закрывал углы, мяч прыгал по линии между квадратами подачи. Мы взяли всего два гейма, но большего и не заслуживали.

Присев на скамью, мы зачехлили ракетки. У меня была «Данлоп максплай», у нее — «Грей».

— Извините, что подвел вас, — сказал я.

— Никто никого не подвел.

— Очевидно, моя слабая сторона — тактическая наивность.

Допустим, это прозвучало слегка напыщенно, и все равно меня удивили ее смешки.

— Тебе бы расхаживать с кейсом, — выговорила она. — Пожалуй, я буду звать тебя Кейси.

Я улыбнулся. Мне понравилась идея с кейсом.

У развилки дорожек, ведущих к душевым, я спросил:

— Разрешите вас подвезти? Я на машине.

Она посмотрела на меня как-то искоса:

— Ну, не будь у тебя машины, разрешить было бы проблематично. — В ее ответе прозвучало нечто такое, что не позволило мне обидеться. — А как же твоя репутация?

— Моя репутация? — переспросил я. — У меня вроде бы ее нет.

— Неужели? Значит, нам придется ее создать. У каждого молодого человека должна быть хоть какая-то репутация.

Сейчас, когда я делаю свои записи, в этой реплике сквозит больше проницательности, чем тогда. Ведь «ничего не произошло». Я высадил миссис Маклауд на Даккерс-лейн, а сам поехал домой и вкратце описал родителям события того дня. Турнир смешанных пар. Жеребьевка.

— Победный четвертьфинал, Пол, — изрекла мама. — Знать бы наперед, я непременно пришла бы за тебя поболеть.

Мне подумалось, что сегодня — и впредь тоже — это было бы совсем некстати.

Наверное, вы предвосхищаете события, но я вас не виню. Услышав историю нового знакомства, мы привычно помещаем ее в готовую рубрику. Со стороны виднее, где общее место, где банальность, тогда как сами участники событий видят лишь то, что глубоко лично и могло произойти только с ними. Мы говорим: до чего же предсказуемо; они говорят: как неожиданно! В ту пору, да и много лет спустя при мысли о нас двоих меня вечно преследовала нехватка слов — во всяком случае, уместных — для описания наших отношений. Кстати, это, видимо, распространенная иллюзия: влюбленным свойственно считать, будто их история не укладывается ни в какие рамки и рубрики.

Моя мама, естественно, не страдала от нехватки слов.

Как уже было сказано, я подвез миссис Маклауд до дома — и ничего не произошло. Такое повторилось еще раз, потом еще. Впрочем, «ничего» можно понимать по-разному. Не было ни прикосновений, ни поцелуев, ни признаний, не говоря уже об интригах и планах. Однако уже тогда, судя по одним лишь нашим позам, еще до того, как миссис Маклауд со смехом бросила мне пару фраз, прежде чем уйти по дорожке к дому, между нами зрел сговор. Заметьте: не сговор о каких-либо действиях. А просто сговор, в силу которого и она, и я в большей степени становились самими собой.

Будь у нас на уме интрига или план, мы бы держались иначе. По всей вероятности, назначали бы тайные встречи, шифровали свои намерения. Но мы были сама невинность, а потому меня поразило, когда мать, нарушив невыносимую скуку домашнего ужина, вдруг спросила:

— Мы теперь подрабатываем частным извозом?

Ответом ей был мой недоуменный взгляд. Мать вечно прижимала меня к стенке. Отец по характеру был мягче и не судил слишком строго. Всегда надеялся, что проблемы рассосутся сами собой, не будил лиха, пока оно тихо, и не гнал волну; мать же, напротив, смотрела правде в глаза и не заметала мусор под ковер. Именно таким набором затертых клише я и характеризовал скрипучую телегу родительского брака в свои бескомпромиссные девятнадцать лет. Впрочем, коль скоро берешься судить, надо признаться, что «скрипучая телега» — тоже затертое клише. Но в студенческие годы я ничего такого не признавал, а потому испепелил мать молчаливой враждебностью.

— Миссис Маклауд того и гляди растолстеет, если ты не оставишь ей возможности ходить пешком, — желчно гнула свое моя мать.

— Она постоянно играет в теннис. — Я изобразил небрежность.

— Миссис Маклауд, — продолжала мама. — Как ее по имени?

— Понятия не имею, — солгал я.

— Ты знаком с Маклаудами, Энди?

— В гольф-клуб ходит некий Маклауд, — сказал отец. — Коротышка, толстяк. По мячу бьет с ненавистью.

— Не пригласить ли нам их на бокал хереса?

От такой перспективы я содрогнулся, но папа ответил:

— Да как-то повода не предвидится.

— Ладно, там видно будет. — Но мать не собиралась отступаться. — Мне казалось, у нее велосипед есть.

— Сколько ты всего о ней вдруг знаешь-то! — фыркнул я.

— Ты как со мной разговариваешь, Пол? — Мать залилась краской.

— Оставь парня в покое, Бетс, — беззлобно сказал отец.

— Этонеядолжна оставить его в покое.

— Мамочка, можно, пожалуйста, выйти из-за стола? — заскулил я тоном восьмилетнего мальца.

Если со мной тут обращались как с ребенком, то...

— А может, и стоит позвать их на бокал хереса.

Я не понял: то ли отец вообще ничего не соображает, то ли причудливо иронизирует.

— И ты придержи язык! — взвилась мать. — Он не от меня нахватался дерзостей.

Назавтра я опять пошел в теннисный клуб и через день тоже. Без всякого настроения играя микст с двумя Каролинами и одним Хьюго, на корте позади нас я заметил Сьюзен. Пока она была у меня за спиной, все шло обычным порядком. Но когда мы поменялись сторонами и я сквозь пару соперников увидел, как она раскачивается с пятки на носок, готовясь к приему подачи, счет нашей партии тут же перестал меня интересовать.

Потом я предложил ее подвезти.

— Только если ты на машине.

Я промямлил нечто маловразумительное.

— Чтоский, мистер Кейси?

Стоим лицом друг к другу. Мне не по себе — и одновременно легко. На ней все то же теннисное платье, и меня гложет вопрос: эти зеленые пуговки действительно расстегиваются или нашиты для красоты? Такие женщины мне прежде не встречались. Наши лица — на одном уровне: носы, губы, уши. Она явно думает о том же.

— На каблуках я бы возвышалась над сеткой, — говорит она. — А так мы на равных: глаза в глаза.

Не могу взять в толк: это с ее стороны уверенность или нервозность, обычная ли это манера или адресованная мне одному. Судя по разговору — флиртует, но тогда я этого не ощущал.

Складной верх своего «моррис-майнора» яопустил. Если, черт побери, я занимаюсь частным извозом, пусть Деревня, будь она трижды проклята, полюбуется на пассажиров. Точнее, на пассажирку.

— Да, кстати, — начинаю я, сбрасывая скорость и переключаясь на вторую передачу. — Мои родители, кажется, хотят пригласить вас с мужем на бокал хереса.

— Силы небесные! — Она зажимает рот ладонью. — Мистера Слоновьи Брюки я никуда с собой не беру.

— Почему вы его так называете?

— Да как-то само собой вышло. Развешивалаего одежду, и в глаза бросились эти серыешерстяные брюки, причем несколько пар, широченные, я подняла перед собой одну пару и подумала, что в таких штанах он может изображать на маскараде заднюю часть слона.

— Он бьет по мячу с ненавистью, как говорит мой отец.

— Да, пожалуй. Что еще говорят?

— Мама говорит, что вы располнеете, если я постоянно буду вас подвозить.

Ответа нет. Я торможу возле ее дома и смотрю вдаль. Она сидит с озабоченным, если не мрачным видом.

— Порой я забываю о других. Об их существовании. То есть о посторонних. Прости, Кейси, быть может, мне следовало... ну, не то чтобы... господи...

— Ерунда, — твердо заявляю я. — Вы же сами сказали, что у молодого человека вроде меня должна быть хоть какая-то репутация. Похоже, сейчас у меня репутация таксиста. На лето ее хватит.

Она все еще подавлена. Через некоторое время тихо произносит:

— Прошу, Кейси, не ставь на мне крест.

Да с какой стати, если я по уши втюрился?

Вообще говоря, какие слова можно подобратьв наше время для описания отношений междудевятнадцатилетним юнцом, еще даже не вполнезрелым мужчиной, и сорокавосьмилетней женщиной? В таблоидах мелькают штампы типа «любительница свежатинки» и «карманный мальчик». Но в ту пору этих выражений еще не было,хотя почва для них готовилась заблаговременно. Можно вспомнить и французские романы, в которых немолодые женщины обучают юношей —о-ля-ля!— «искусству любви». Однако ничего французского в наших отношениях, да и в нас самих не наблюдалось. Взращенные Англией, мыиспользовали только эти морализаторские именования: блудница, распутница. Но в Сьюзен небыло ровным счетом ничего от блудницы, а впервые в жизни услышав слово «распутница», она подумала, что это искаженное «распутица».

Сегодня мы свободно обсуждаем коммерческий секс, рекреационный секс. В прежние времена рекреационного секса не было. То есть,может, и был, только назывался по-другому. В то время, в том месте была любовь, был секс, а порой встречалось их сочетание, иногда неуклюжее, иногда гладкое, у кого-то удачное, у кого-то наоборот.

Вот мой разговор с родителями (читай: с матерью), типично английский разговор, в котором абзацы враждебности ужимаются до пары фраз.

— Но мне девятнадцатьлет.

— Вот именно — всего девятнадцать.

Каждый из нас оказался у другого вторым: по сути, мы хранили квазицеломудрие. Я прошел инициацию — обычную смесь уговоров, тревог, суеты и оплошностей — с университетской подружкой в конце первого курса; Сьюзен, которая четверть века была замужем и родила двоих детей, не намного опередила меня в этом плане. Оглядываясь назад, можно сказать, что, будь у нас больше опыта, все могло бы сложиться иначе. Но кто из влюбленных станет оглядываться назад? И вообще, что я подразумевал: «больше опыта в сексе» или «больше опыта в любви»?

Впрочем, не буду опережать события.

В тот первый день, когда я в белоснежной форме вышел на корт с ракеткой «Данлоп максплай», в тесном помещении клуба устроили чаепитие. Как я понял, «костюмчики» все еще оценивали меня с точки зрения приемлемости. Проверяли, с учетом всех деталей, на степень принадлежности к среднему классу. Кто-то прошелсянасчет длины моих волос, прихваченных головной повязкой. И почти сразу вслед за этим мне задали вопрос о политике.

— К сожалению, политика меня даже отдаленно не интересует, — ответил я.

— Значит, ты из консерваторов, — заклю-чил один из членов правления, и мы все посмеялись.

Пересказываю этот разговор Сьюзен: она кивает и говорит:

— Я голосую за лейбористов, но помалкиваю. Вернее, помалкивала до этой минуты. Что вы скажете на сей счет, пернатый мой дружок?1

Отвечаю, что меня это никак не касается.

Перед моим первым посещением дома Маклаудов Сьюзен велела мне пройти через заднююкалитку и дальше садом; я только приветствовал такое отсутствие церемоний. Калитка оказалась не заперта; я ступил на мощенную кирпичом хлипкую дорожку, миновал компостные кучи и бочки лиственного перегноя, глиняный горшок с раскидистым кустом ревеня, квартет кудрявых яблонь и огородные грядки. Расхристанный старикашка-садовник перекапывал квадратный клочок земли. Я одобрительно кивнул, как уверенный в себе начинающий ученый — земледельцу. Тот кивнул мне в ответ.

Сьюзен поставила чайник; тем временем я огляделся. Дом почти не отличался от нашего, только в нем присутствовал некий шик; а если конкретно — старинные вещи, судя по всему, перешли сюда не из комиссионного магазина, а по наследству. Торшеры желтели пергаментными абажурами. Во всем сквозила не то чтобы неряшливость, а какая-то беззаботность. В коридоре лежала сумка с клюшками для гольфа; после обеда, если не со вчерашнего вечера, осталась пара бокалов. У нас в доме порядок соблюдался неукоснительно. Там без конца расставляли что-то по местам, орудовали щеткой, мыли, наводили глянец, чтобы не стыдно было перед нежданными гостями. Но кто мог нагрянуть к нам в гости? Викарий? Местный полицейский?Сосед, которому потребовалось сделать телефонный звонок? Коммивояжер со своим товаром? На самом деле без приглашения не заходил никто, а потому беспрестанная уборка и протирка виделись мне безнадежным пережитком прошлого. А сюда явно захаживали визитеры вродеменя, и при этом, как наверняка заметила бы моямать, дом выглядел запущенным, словно тут две недели не вытирали пыль.

— Какой у вас работящий садовник. — Я не придумал ничего лучше, чтобы начать беседу.

Уставившись на меня, Сьюзен хохочет.

— Садовник? Это, между прочим, сам хозяин! Его светлость.

— Прошу меня извинить. Пожалуйста, не говорите ему. Мне показалось...

— Ничего-ничего. Я рада, что он так органично смотрится. Как образцовый садовник. Ветхий Адам. — Она протягивает мне чашку чая. — Молоко? Сахар?

Надеюсь, вы понимаете, что я рассказываю так, как запомнил? Дневников я никогда не вел, а почти все действующие лица моей истории — да что там истории! моей жизни! — либо уже сошли в могилу, либо разбросаны по свету. Факты не обязательно излагаются у меня в хронологической последовательности. По-моему, памятьблюдет особого рода достоверность, ничуть не уступающую реальности. Производя отбор и отсев, память угождает вспоминающему. Есть ли у нас доступ к алгоритму ее приоритетов? Наверное, нет. Однако рискну предположить, что память расставляет приоритеты так, чтобы удержать на плаву своего хранителя. А у него имеется собственный интерес: в первую очередь выталкивать на поверхность наиболее счастливые воспоминания. Но опять же, это лишь мои домыслы.

Например, я помню, как однажды ночью лежал без сна из-за мощной эрекции, которая, помнению безрассудной или безалаберной юности, дается мужчине на всю жизнь. Но тут — случай особый. Понимаете, эрекция была, так сказать, обобщенной, не спровоцированной ни кем-либо из знакомых, ни сновидением, ни фантазией. Она родилась из праздника молодости. Молодости ума, сердца, пениса, души — просто вышло так, что пенис наиболее четко выразил это обобщенное состояние.

Мне кажется, в юности мы едва ли не все время думаем, но почти не размышляем о сексе. Одержимые вопросами «с кем», «где», «когда», «как», а еще чаще — одним большим «если», мы упускаем из виду все «почему» и «до какого предела». Еще не имея опыта, мы уже знакомимся с сексом понаслышке, причем в наши дни это знакомство происходит гораздо раньше, чем прежде, неся с собой более зримые и обширные сведения. Но подпитывается оно все той же мешаниной из сентиментальности, вранья и порнографии. Сегодня мое отрочество видится мне сплошным буйством пениса, которое даже не позволяло разглядеть объект желаний.

Быть может, я разучился понимать молодых. Мне бы хотелось выяснить, как обстоит дело с этим вопросом у нынешних ребят и их друзей, но приставать с расспросами неловко. Наверно, я и в молодости не понимал молодежь. Такое тоже случается.

Но если хотите знать, я не завидую молодым. Бывало, в приступе отроческой ярости и дерзости у меня возникал вопрос: зачем еще нужны старики, как не для того, чтобы завидовать юности? В этом виделась мне их основная пожизненная миссия, за которой — только вымирание. Как-то вечером, отправившись встречать Сьюзен, я дошел до пешеходного перехода в нашей Деревне, и, невзирая на приближение автомобиля, что-то толкнуло меня на проезжую часть. Взвизгнули тормоза; водитель меня обсигналил. Я прирос к месту прямо у капота и уставился на водителя. Надо признаться, выглядел я вызывающе: патлатый, в лиловых джинсах — и молодой; гнусный, омерзительный юнец. Опустив стекло, водитель обложил меня матом. Я ухмыльнулся и подошел вплотную, готовый к стычке. Но оказалось, он уже в возрасте: гнусный, омерзительный старик с дурацкими красными ушами. Вы ведь знаете, правда, такие уши: мясистые, волосатые? Внутри ушной раковины толстая щетина, снаружи — тонкий подшерсток.

— Ты подохнешь раньше меня, — сообщил я и вразвалочку пошел прочь, стараясь разозлить старика еще сильнее.

Нынче, в зрелые годы, я вижу одно из своих человеческих предназначений в том, чтобы создавать у молодых иллюзию, будто я им завидую. Нет, в каком-то смысле я действительно им завидую, потому что, грубо говоря, подохну раньше, но в других отношениях — нисколько. И при виде влюбленных парочек, вертикально переплетенных где-нибудь на углу или горизонтально переплетенных в скверике, на расстеленном одеяле, мне больше всего хочется их защитить. Не пожалеть, а именно защитить. Хотя они вовсе не нуждаются в моей защите. И все же (вот курьез) чем более демонстративно их поведение, тем сильнее мой душевный отклик. Мне хочется защитить этих ребят от напастей, которые,по всей вероятности, готовит для них этот мир, а также от тех, что они, по всей вероятности, навлекут друг на друга сами. Но такой возможности я, конечно, не имею. Моя забота никому не нужна, а их самоуверенность граничит с безумием.

Я даже гордился тем, что завел роман — видимо, наиболее одиозный, с родительской точки зрения, из всех возможных. У меня нет желания — особенно на этой поздней стадии — выставлять родителей этаким жупелом. Их четабыла продуктом своего времени, возраста, социальной среды и генофонда — точно так же, каки я сам. Они не сидели без дела, не опускались должи и своему единственному чаду желали только добра. Те недостатки, которые я у них находил, в другом ракурсе представали достоинствами. Но в ту пору...

— Привет, мам, пап, должен вам кое-чтосказать. Если честно, я голубой, как вы, наверно, уже догадались, и через неделю улетаю на отдых вдвоем с Педро. Да, мама, это тот самый Педроиз нашей Деревни, твой парикмахер. В общем, онпоинтересовался моими планами, а я спросил: «Какие будут предложения?» — и пошло-поехало. Мы с ним летим в Грецию, на остров.

Представляю, как были бы убиты мои родители, которых всегда тревожила людская молва, как они замкнулись бы на время в четырех стенах, чтобы за закрытыми дверями обсудить этот болезненный вопрос и обрисовать для меня грядущие сложности, а по сути дела — отражения их собственного смятения чувств. Но потом, решив, что времена меняются, они бы героически приспособились к такому неожиданному повороту событий, и мама только задалась бы вопросом: прилично ли будет ей и впредь записываться на стрижку к Педро, и в конце концов — самое ненавистное — наградила бы себя почетным знаком за новообретенную терпимость и одновременно вознесла бы хвалу Господу (в которого не верила) за то, что ее бедный отец не дожил до этого дня...

Да, все бы как-то устаканилось, пусть и не вдруг. Равно как и в том случае, если бы события развивались по иному сценарию, не сходившему тогда с газетных полос.

— Привет, родители, это Синди, моя девушка, и даже, как вы сами видите, более того: черезпару месяцев она станет мамочкой. Да вы не волнуйтесь, у нас это произошло за воротами школы, и Синди уже достигла возраста согласия, но времечко тикает, так что не откладывайте знакомство с ее родителями и срочно закажите для нас регистрацию.

Да, они бы и с этим справились. Но, как уже сказано выше, мои отец и мать лелеяли совсем другой сценарий: чтобы в теннисном клубе я познакомился с безропотной милашкой Кристиной или Вирджинией и чтобы за нашим знакомством последовали традиционная помолвка, традиционное венчание и традиционный медовый месяц, ведущий к традиционному продолжению рода. Но вместо этого я, отправившись в теннисный клуб, подцепил там миссис Сьюзен Маклауд, замужнюю даму, прихожанку местной церкви, мать двух взрослых (старше меня) дочерей. И по причине этой глупой детской влюбленности ничто в нашем доме не обещало помолвки, венчания, а тем более топота детских ножек. Ожидать следовало только неловкости, унижений, позора, чопорных соседских взглядов и тонких намеков на растление малолетних.

Вот так я создал для родителей ситуацию, выходившую столь далеко за пределы допустимого, что ее невозможно было даже признать — не то что разумно обсудить. И мамина первоначальная идея позвать чету Маклауд на бокал хереса увяла сама собой.

Заморочки с родителями. От них не были избавлены и мои университетские друзья: Эрик, Барни, Иэн и Сэм — предки доставали всех, но по-разному. Надо сказать, что мы отнюдь не были наркотами-хиппарями в лохматых дубленках. Мы были нормальными — в той или иной степени — парнями из приличных семей, обреченными на непростое взросление. Мы делились своими историями, в большинстве случаев будто бы написанными под копирку, но Барни давал остальным сто очков вперед. Не в последнюю очередь потому, что с родителями он совершенно не церемонился.

— Так вот, — начал Барни, когда мы, встретившись после каникул, обменивались мрачными впечатлениями о жизни в родительском доме. — Торчу я, значит, уже три недели у предков в Пиннере и как-то раз смотрю на часы — десять утра, а меня даже не тянет вылезти из постели. Прикиньте: чего ради? И вдруг слышу: дверь спальни отворяется и входят мать с отцом. Присаживаются у меня в ногах, и мамаша интересуется: мол, известно ли мне, который час.

— Почему они себе позволяют входить без стука? — возмутился Сэм. — А вдруг ты там дрочишь?

— Ну, я, естественно, говорю: по моим расчетам, должно быть утро. Они начинают выспрашивать, какие у меня планы на текущий день, а я отвечаю, что до завтрака ничего не могу сказать на сей счет. У папаши начинается сухой кашель — верный признак закипания. И что я слышу: родная мать советует мне использовать каникулы с толком, дабы заработать на карманные расходы. Пришлось разъяснить, что в мои планы уж всяко не входит унизительный ручной труд.

— Неплохо, Барни, — хором сказали мы.

— И тут мамаша спрашивает, не собираюсь ли я бездельничать всю свою жизнь. Ну, вы же понимаете, я начинаю раздражаться — в этом мы схожи с отцом — и медленно закипаю, но хотя бы не выдаю этого предупредительным кашлем. Короче, отец психует, вскакивает, раздергивает шторы и орет: «Ты как себя ведешь? Здесь тебе не какая-нибудь паршивая ночлежка!»

— Это старо. Все мы нечто подобное слышали. И что ты ему ответил?

— Я ему ответил так: «В паршивой ночлежке паршивые хозяева не посмели бы врываться ко мне в десять утра и плюхаться на кровать, чтобы выносить мне мозг».

— Ну, Барни, ты даешь!

— Я счел, что это провокационные действия.

— Ну, Барни, ты даешь!

Итак, семейство Маклауд включало Сьюзен, мистера СБ и двух дочерей, обучавшихся в каком-то университете: мы называли их мисс Б. и мисс НТ. Хозяйство вела старуха-экономка миссис Дайер, которая приходила два раза в неделю. Подслеповатая во всем, что касалось наведения чистоты, она обнаруживала удивительную зоркость, когда поворовывала молоко и овощи. А кто еще бывал в этом доме? Никакие визитеры даже не упоминались. По выходным Маклауд играл в гольф; Сьюзен посещала теннисный клуб. Приходя к ним на ужин, я никогда не заставал там гостей. На мой вопрос, с кем они общаются, Сьюзен ответила как никогда сухо:

— У девочек есть подруги — иногда они к нам заезжают.

Нельзя сказать, что это был ответ по существу. Зато примерно через неделю Сьюзен заявила, что мы должны проведать Джоан.

— Ты поведешь, — распорядилась она, передавая мне ключи от «остина» Маклаудов.

Это выглядело как повышение в должности, и я уделил особое внимание плавному переключению скоростей.

Джоан, жившая милях в трех от Деревни, приходилась сестрой (единственной оставшейся в живых родственницей) Джеральду, который много лет назад был влюблен в Сьюзен, но, к несчастью для всех, скоропостижно умер от лейкемии. Целиком посвятив себя их с Джеральдом отцу, Джоан заботилась о старике до его последнего вздоха и не устроила свою судьбу; она держала собак и после обеда привычно выпивала стаканчик-другой джина.

Мы остановились у невысокого фахверкового дома, спрятанного за грядой буковых деревьев. Джоан, попыхивая сигаретой, отворила дверь, обняла Сьюзен и с любопытством воззрилась на меня.

— Молодого человека зовут Пол. Сегодня он за рулем. Мне надо будет проверить зрение — думаю, пора заказать новые очки. Мы познакомились в теннисном клубе.

Джоан покивала:

— Все, больше не буду глазеть.

Женщина крупного телосложения, она встретила нас в нежно-голубом брючном костюме; волосы у нее были уложены тугими буклями, на губах темнела коричневая помада, а на носу белели, так сказать, островки пудры.

Проводив нас в гостиную, она рухнула в кресло с ножной скамеечкой. Джоан была лет на пять старше Сьюзен, но мне казалось, их разделяет целое поколение. На одном подлокотнике обложкой кверху лежал сборник кроссвордов, на другом разместилась латунная пепельница, закрепленная кожаным ремнем с потайными грузиками. Пепельница была полна до краев.

Не успев занять свое кресло, Джоан тут же вскочила:

— Давай по чуть-чуть?

— Слишком рано, дорогуша.

— Но ты же не за рулем, — обиделась Джоан и перевела взгляд на меня. — Выпьете, юноша?

— Спасибо, нет.

— Ну, как знаете. А ты хотя бы затянись пару раз.

К моему удивлению, Сьюзен взяла сигарету и закурила. Я сделал вывод, что в этой дружбе издавна установилась определенная иерархия: Джоан главенствовала, а Сьюзен не то чтобы подчинялась, но прислушивалась. Джоан завела монолог о том, как протекала ее жизнь с момента их последней встречи; я бы сказал, основное место занимали в нем перечисления мелких неурядиц, получивших триумфальное разрешение, рассказы о собаках и о партиях в бридж, но под занавес мы услышали сногсшибательную новость: на днях Джоан обнаружила в десяти милях от дома некую лавку, где ее любимый джин продавался на пару пенсов дешевле, чем в Деревне.

Изнывая от скуки, неодобрительно косясь на сигарету, которую с видимым удовольствием курила Сьюзен, я невольно выпалил:

— А вы учли, насколько больше бензина израсходовали?

Как будто моими устами заговорила мать.

Джоан взглянула на меня с интересом, в котором сквозило одобрение:

— Как, скажи на милость, я могла это учесть?

— Ну, вы же знаете, какой у вашего автомобиля расход горючего?

— Конечно знаю. — Джоан ответила так, будто незнание этого факта отдавало непростительным мотовством. — В ближних поездках мне галлона хватает на двадцать восемь миль, а если в дальних, то примерно на тридцать.

— И сколько вы платите за бензин?

— Смотря где заправляюсь, разве это не очевидно?

— Ага! — воскликнул я, изображая еще более живой интерес. — Еще одна переменная величина. У вас, случайно, нет карманного калькулятора?

— У меня есть отвертка, — засмеялась Джоан.

— А листок бумаги и карандаш найдутся?

Она принесла то, что я просил, и села рядом на диван, обдав меня табачным запахом.

— Хочу видеть процесс.

— Итак: сколько у нас магазинов и сколько бензоколонок? — начал я. — Мне нужны точные сведения.

— Ни дать ни взять упырь из налоговой! — Джоан зашлась хохотом и ткнула меня в плечо.

Я записал цены, местоположения и расстояния, зафиксировал один случай мнимой экономии средств, а потом выдал два оптимальных варианта.

— Конечно, — оживленно добавил я, — выгода будет еще более ощутимой, если ходить в Деревню пешком, а не ездить на машине.