Три маленьких секрета E-Book

Liz Carlyle

THREE LITTLE SECRETS

Серия «Очарование» основана в 1996 году

Перевод с английского Н. Н. Аниськовой

Компьютерный дизайн Г. В. Смирновой

В оформлении обложки использована работа, предоставленная агентством Fort Ross Inc.

Печатается с разрешения издательства Pocket Books, a division of Simon & Schuster, Inc. и литературного агентства Andrew Nurnberg.

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers. Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Susan Woodhouse, 2006

© Перевод. Н. Н. Аниськова, наследник, 2022

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

* * *

ПрологДьявол шутить не любит

Его нашли на конюшенном дворе. Еще не прокричал первый петух, в неподвижном воздухе стоял густой запах сена и лошадей, трава не просохла после вчерашнего дождя. Две светло-серые кареты с замазанными гербами и опущенными занавесками медленно ползли вниз по холму, как шарики ядовитой ртути.

Он решил сэкономить шиллинг и сам запрячь лошадей. Он рассуждал как глупец. Его бдительность притупилась, а разум еще спал. Здравый смысл дурманили мысли о юной жене. Она не давала ему заснуть, пока не осталось никаких тайн, просьб, высказанных затаив дыхание, смеха, заглушенного складками старого одеяла.

Потом она уснула, положив кулачок на подушку и закинув стройную ногу на его сторону постели жестом восхитительно новым и успокаивающе знакомым. Он не спал. Наверное, он уже тогда знал, что эти мгновения драгоценны.

Поднявшись, он неотрывно смотрел на жену. Изящные розовые раковины ушей. Нежный изгиб красивой шеи. Маленькая грудь столь совершенна, что он удивлялся, как можно простым смертным любоваться ею. Потом он неохотно натянул брюки и пошел заниматься делом, чтобы сэкономить этот проклятый шиллинг. Видит бог, даже такую мелочь они не могли себе позволить потратить.

В конюшне было еще темно. Он зажег лампу и отыскал своих лошадей. Накормив, он тщательно вычистил их и принес воды из стоявшей во дворе бочки. В рутинных делах человек, только нащупывающий свой путь в жизни, находит успокоение. Покончив с этим, он снял с железного крюка сбрую.

Чья-то тяжелая и холодная, как смерть, рука тронула его за плечо.

Смерть, смерть…

Говорят, когда приходит смерть, перед глазами у человека проходит вся жизнь. Перед его внутренним взором пронесся день его свадьбы. Так за окнами быстрого фаэтона мелькает сквозь деревья уютный сказочный домик.

Бросив сбрую, он повернулся. Вот оно что. Эти серые с черным ливреи ему знакомы. Он увидел нескольких мужчин значительно крупнее того, кто стоял рядом.

Чья-то рука потянула его из тени.

– С тобой хотят поговорить. – Голос под стать руке, холоден, как смерть.

Не похоже, что мужчины поджидали его ради пустой болтовни. Он сражался как лев. Но их было четверо против одного. Хоть он был сильным, привычным к тяжелому физическому труду человеком, им не потребовалось много времени, чтобы сорвать с него рубашку и избить до полусмерти. Он сумел вырваться и одного чуть не утопил в бочке с водой. Схватив другого, ударил его головой о дверцу кареты. Сломал нос третьему, с удовлетворением наблюдая, как пятна крови расплываются на красивой ливрее.

Он, конечно, знал, что не одержит победы. И понимал, что они намерены убить его. Они повалили его, как свора собак оленя. Он валялся в грязи, выплевывая кровь и навоз. Подняв его, они начали все сначала.

Он не помнил, как сбросил их. Не помнил, как в его руках оказались вилы. Он помнил только, как стальные зубья вошли в плоть другого человека. Как пронзительно закричала девушка, спрятавшаяся в тени. Она кричала… кричала…

Полированная дверца кареты открылась, показалась нога в дорогом сапоге.

В тишине прозвучал голос. Почти миролюбивый. Но черный хлыст, намотанный на руку Джессопа, противоречил его тону.

Конечно, он бился как герой. Но приспешники Джессопа быстро скрутили его и крепко держали, пока новоиспеченный тесть четко и доходчиво объяснял, что его дочь переменила решение. Подкрепляя каждое слово ударом хлыста.

Только когда он рухнул, Джессоп соизволил подойти ближе.

– Надеюсь, теперь ты убедился, что моя дочь передумала насчет этой глупости в Гретна-Грин.

Он не убедился. Его никогда не переубедить. С трудом приподняв голову, он повернулся к девушке, которая пряталась в тени.

– Он лжет. – Слова душили его. – Скажи… что Джессоп… лжет.

Горничная его жены, шумно вздохнув, наконец вышла из полумрака.

– Увы, нет, месье, – ответила она, сжав перед грудью руки. – Миледи… она передумала. Она сказала, что она… tres desole… oui – очень сожалеет. Она… она тоскует по дому, месье. И tres jeune – очень молода, oui. Она хочет вернуться с отцом в Шеффилд.

Вдруг с тошнотворной быстротой все всплыло у него в памяти. Ее бесконечные вопросы. Тревога. Мелочные заботы о деньгах, слугах, презрении общества…

Неужели? Господи, неужели она передумала?

Джессоп снова накрутил хлыст на руку. С самодовольной улыбкой он забрался в свою карету. Лакеи ушли, бросив в грязи жертву своей кровавой работы. Горничная, спрятавшись в тень, снова заплакала.

Нет. Он не верит. Он никогда не поверит в это.

Негодяй. Джессоп так не уйдет. Почти теряя сознание, он как-то ухитрился подняться на ноги и вложил всю ярость в удар по карете. Вместо того чтобы замедлить ход, кучер хлестнул лошадей и без малейших колебаний переехал рухнувшего под колеса несчастного.

Он почувствовал адскую боль. Безвольное тело как мешок перекатывалось по булыжникам. Потом наступила страшная агония – хрустнула кость, разрывая плоть. Ему показалось, что череп раскололся о столб ворот. Потом он провалился в черноту. В блаженное забвение смерти… или что-то близкое к ней.

Глава 1Деньги, как навоз, когда лежат кучей, не приносят пользы

Шотландцы говорят, что история от пересказа ничего не теряет. Историю Меррика Маклахлана пересказывали тысячу раз. О нем говорили в гостиных и клубах, судачила на кухне прислуга. От сезона к сезону он становился все богаче и мрачнее. В расцвете жизни его считали настоящим Шейлоком, безжалостно взыскивающим то, что ему причитается.

Те, кто связывался с Черным Маклахланом, вели дело честно и с трепетом. Некоторые при этом богатели, другие преуспевали меньше и оказывались несостоятельными должниками. Их истории тоже рассказывали, но уже в суде. Мисс Китти Коутс едва ли имела к этому отношение и даже не могла правильно написать слово «несостоятельный». Ее дела с Маклахланом были совершенно иного рода. И если и касалось финансов, то только в том, что Китти приходилось отдавать сводне значительную сумму.

Сейчас, однако, Китти было о чем задуматься, кроме неудач в математике и правописании. Клонившееся к закату солнце светило в окно импровизированной спальни Маклахлана, бросая узкие лезвия лучей на его обнаженные плечи и шрамы. Страшные белые рубцы крест-накрест пересекали твердые бицепсы и спину. Китти долго и с трудом привыкала к ним. Положив руки на мягкие завитки темных волос на его груди, она оседлала его.

Часы в соседнем кабинете пробили пять. Тремя-четырьмя мощными толчками Маклахлан закончил свое дело, оттолкнул Китти и потер мускулистой рукой глаза. Намек был понятен.

– Мы ведь еще не расстаемся, мистер Маклахлан? – Китти снова повернулась на живот и легко провела пальцем по кривому, как турецкая сабля, шраму, пересекавшему щеку мужчины. – Я могу задержаться, два фунта за целую ночь. – Теплый палец снова заскользил по его щеке. – И мы прекрасно проведем время.

Отшвырнув простыни, Маклахлан снова оттолкнул ее и спрыгнул с узкой кровати.

– Одевайся, Китти. – Его голос был бесстрастным. – Уходи сегодня по черной лестнице. Персонал еще работает.

Она помрачнела, но ничего не сказала. Маклахлан стоял стиснув зубы из-за боли в лодыжке. Он не двигался, пока не убедился, что может идти не хромая, затем прошел в гардеробную и тщательно вымылся.

Когда он вернулся за своей аккуратно сложенной одеждой, Китти уже натянула мятое красное платье. Ее брови напряженно сошлись на переносице, лицо было мрачным.

– Мистер Маклахлан, сколько я сюда прихожу?

Он подавил вздох раздражения.

– Я не отмечал, Китти.

– А я точно знаю, – капризно сказала она, – четыре месяца и две недели.

– Я не знал, что ты сентиментальна. – Маклахлан был занят тем, что натягивал нижнее белье.

– Каждый понедельник и четверг с первого февраля, – продолжала Китти. – И за все это время вы не сказали мне и десяти слов.

– Я не думал, что ты добираешься сюда из Сохо ради ученой беседы, – ответил он, разворачивая брюки. – Я полагал, ты приходишь за деньгами.

– Ну-ну, продолжайте! – Она схватила валявшиеся на полу чулки. – Воспользуйтесь умными словами, чтобы подразнить меня и выставить вон. Ложись, Китти! Наклонись, Китти! Уходи, Китти! У меня назначена встреча, Китти! Вы отвратительный, злой человек, Маклахлан.

– Как я понимаю, я упал в твоих глазах, – заметил Маклахлан. – Если хочешь, скажи миссис Фарнем, чтобы она в четверг прислала кого-нибудь другого. – «Не такую разговорчивую», – про себя добавил он, заправляя рубашку в брюки.

– Сказать-то я могу, но у Фарни я единственная рыжая, – предупредила Китти, резким рывком натягивая чулок. – Позвольте заметить, меня часто приглашают именно из-за цвета волос.

– Мне любой цвет подойдет, – ответил он, разглядывая округлый зад Китти, когда она нагнулась за вторым чулком. – Меня это совершенно не интересует.

У Китти будто что-то хрустнуло внутри. Резко выпрямившись, она швырнула чулок ему в лицо.

– Тогда вам и дырка от сучка в трухлявом заборе подойдет, неблагодарный шотландец!

Маклахлан пристально посмотрел на нее.

– Да, это выход, причем более дешевый. – Маклахлан тоже начал подумывать об этом. Он деловой человек, ему сантименты не нужны. А заборы не разговаривают, не жалуются и не хнычут.

Китти решительно сунула босую ногу в туфлю.

– Хватит с меня вашего ворчания и механических движений! Вы никогда не спросите: «Как вы поживаете?» Может быть, я и шлюха с Хеймаркета, но будь я проклята, если…

Десятифунтовая бумажка, которую Маклахлан сунул Китти в сжатый кулак, заставила ее замолчать. Она долго смотрела на банкноту, глотая слезы.

Маклахлан слегка пожал ей руку.

– Ты держалась восхитительно, Китти, – пробормотал он. – Дело не в том, что я неблагодарный. Просто я не стремлюсь завязывать дружбу. Пусть миссис Фарнем пришлет в четверг кого-нибудь другого. Нам нужны перемены, и тебе, и мне.

Презрительно фыркнув, Китти сунула деньги в вырез платья. Миссис Фарнем от этого ничего не получит. Пройдясь по мужчине взглядом от плеч до паха, Китти театрально вздохнула.

– Боюсь, болеть будет не мое сердце, Маклахлан, – заметила Китти. – Но нечего вас жалеть. Несмотря на ваши таланты, вы этого не заслуживаете.

Маклахлан завязывал широкий галстук.

– Ты, без сомнения, права.

Китти возмущенно фыркнула.

– Отлично. В четверг я пришлю Бесс Бромли, пусть она вами займется. Она жестокая, эта девка с глазами кошки. Вы поладите, как огонь с маслом. – С этими словами Китти рывком открыла дверь, быстро пересекла смежный со спальней кабинет и исчезла в коридоре.

Маклахлан долго стоял, глядя в темноту кабинета. Он понимал, что другой человек испытывал бы сожаление или даже чувство вины. Но только не он. Китти служила ему достаточно хорошо, напомнил себе Маклахлан, заканчивая одеваться. Она была чистенькой, вежливой и пунктуальной. Ее широкий круглый зад определенно навсегда останется в его памяти.

Но это все, что он предпочитал помнить. Только первого апреля, спустя два месяца после ее первого визита, он потрудился узнать ее имя. До этого он просто приказывал гостье раздеться и лечь. Вернувшись за свой рабочий стол, Маклахлан вспомнил, что в особенно загруженные дни он даже не трудился раздеваться. Он просто расстегивал брюки, нагибал Китти над диваном в своем кабинете и возвращался к делам, удовлетворив вожделение.

Нет, его это не волновало. Ни тогда, ни сейчас. Одного он жаждал больше всего на свете, больше плотских утех – безраздельного могущества. И жалобы Китти, как бы искренни они ни были, никогда не изменят двух главных и непреложных законов капитализма. Время – деньги. Деньги – это власть. Сейчас у него очень мало времени, а власти ему всегда не хватало.

Развернув чертежи, Маклахлан нетерпеливо дернул шнурок звонка, вызывая клерка. Пора поговорить с агентами с Треднидл-стрит. Надо работать. За неделю Маклахлан рассчитывал выбить три участка под строительство, продать шесть домов, обанкротить не выполняющего обязательства торговца кирпичом, сровнять с землей соседнюю деревню. И все для того, чтобы построить целую улицу элегантных домов в георгианском стиле и заставить расточительных англичан расстаться со своими фунтами. Вот это ему действительно доставит удовольствие.

Дом на Мортимер-стрит не походил на жилище богатого и влиятельного лорда, хотя улица находилась неподалеку от Мейфэр. Вопреки ожиданиям это был не широкий, с двойным фронтоном особняк, а обычный городской дом. Простой кирпичный фасад, внизу два окна и крыльцо, над ними четыре ничем ни примечательных этажа. Можно было предположить, что здесь поселился банкир, адвокат или процветающий торговец углем.

Но тем не менее дом принадлежал влиятельному графу Трейхерну, солидному, рассудительному человеку, если такие встречаются среди аристократов. Говорили, лорд Трейхерн терпеть не мог глупости и больше всего ненавидел хитрые уловки.

Но леди Бессетт, которая, дрожа, замерла у его двери, пришла повидать не графа. Она торопилась увидеться с гувернанткой – или, точнее, украсть гувернантку, если это окажется возможным.

Деньги не имеют значения. И ее нервы тоже. Графиня была в отчаянии. Нащупав в сумочке маленький сверток, она проглотила ком в горле и поднялась по ступеням позвонить в колокольчик. Она молилась про себя, чтобы гувернантка еще работала здесь. Только когда дверь отворилась, леди Бессетт пришло в голову, что не слишком прилично интересоваться прислугой с парадного входа.

Увы, было уже поздно. Высокий широкоплечий лакей смотрел ей прямо в лицо. Леди Бессетт нетвердой рукой подала ему свою карточку.

– Графиня Бессетт к мадемуазель де Северс. Если это возможно.

Лакей удивленно приподнял брови, но проводил графиню наверх и предложил присесть в маленькой, залитой солнцем гостиной.

Комната была обставлена прекрасным французским антиквариатом. Стены обиты тисненой тканью цвета сливок, желтые чесучовые занавески спускались на роскошный обюссоновский ковер. Несмотря на встревоженное состояние, леди Бессетт нашла комнату прелестной и отметила про себя сочетание цветов. Завтра, если она переживет эту встречу, ей предстоит оформить покупку дома. Это будет ее первый дом в жизни – не мужа, отца или пасынка, а ее собственный. Ее. И она тоже устроит там желтую гостиную. Ведь это ее выбор, не так ли? Завтра же она поговорит с подрядчиком.

Через несколько минут в комнату вошла высокая темноволосая женщина. Она выглядела настоящей француженкой, но была одета более элегантно, чем можно было ожидать от гувернантки. Ее поведение не было услужливым, а на лице застыло выражение добродушного любопытства. Не успев задуматься над этим, леди Бессетт вскочила с софы и бросилась через комнату.

– Вы мадемуазель де Северс? – прошептала она, схватив женщину за руку.

Губы женщины дрогнули.

– Да, но…

– Я хочу нанять вас, – перебила леди Бессетт. – Сейчас же. Назовите свою цену.

Мадемуазель де Северс отпрянула.

– Боюсь, вы ошиблись…

– Я в отчаянном положении. – Леди Бессетт стиснула руку женщины. – У меня есть рекомендательное письмо от графини фон Ходенберг из Пассау. Она мне все рассказала. О вашей работе. Об учебе в Вене. Мой сын… Он очень болен. Я должна нанять вас, мадемуазель де Северс, должна. Я не знаю, куда еще обратиться.

Женщина, ободряя, сжала ее руку.

– Мне очень жаль, – сказала она со слабым французским акцентом. – Графиню фон Ходенберг неправильно информировали. Я не общалась с ней больше десяти лет.

– Именно так она и сказала, – подтвердила леди Бессетт.

– Как вы с ней познакомились?

Леди Бессетт опустила взгляд к полу.

– В замужестве я долго жила за границей, – пояснила она. – Наших мужей объединял интерес к древней истории. Кажется, впервые мы встретились в Афинах.

– Как приятно, что она меня помнит.

Леди Бессетт слабо улыбнулась.

– Она знала только, что вы уехали в Лондон к Ратледжам, у которых ужасно болела маленькая девочка. Я с большим трудом отыскала эту семью. Лондон такой большой город. Я была в нем только раз в жизни.

Мисс де Северс указала на пару кресел у камина. Стояла поздняя весна, огонь в нем не зажигали.

– Пожалуйста, садитесь, леди Бессетт, – пригласила она. – Я попытаюсь объяснить вам свою ситуацию.

В сердце леди Бессетт угасала надежда.

– Вы… вы не сможете помочь нам?

– Я пока не могу сказать, – ответила гувернантка. – Но определенно попытаюсь. Расскажите о ребенке. Сколько ему лет и какова причина болезни?

Леди Бессетт подавила рыдание.

– Джеффри двенадцать, – ответила она. – Он… на него порой находит, мадемуазель: он говорит бессмыслицу и не может объяснить почему. Временами он страдает от меланхолии. Он очень нервный ребенок.

Мисс де Северс медленно покачала головой.

– Что представляют собой его видения? Грезы? Галлюцинации? Он слышит голоса?

– Я думаю, это грезы, – прошептала графиня. – Грезы наяву, а не во сне, если такое бывает. Но я не совсем уверена. Понимаете, Джеффри больше не хочет обсуждать это со мной. Он стал очень скрытным.

– Мальчик все еще страдает от приступов? – спросила гувернантка. – Знаете, с возрастом у детей это часто проходит.

– Стало только хуже, – ответила леди Бессетт. – Он такой странный. Я консультировалась с самыми известными врачами и френологами с Харли-стрит. Они сказали… О господи! Они сказали, что у Джеффри скорее всего душевная болезнь… что, возможно, он потерял связь с реальностью и… и его надо изолировать.

– Какой вздор! – возмутилась гувернантка. – Я бы изолировала кое-кого из преуспевающих докторов с Харли-стрит. А уж что бы я сделала с френологами, и говорить не хочу.

– Вы… вы им не верите?

– Крайне редко, – живо сказала женщина. – А в этом случае совершенно не верю. Двенадцатилетний ребенок еще недостаточно развит умственно и физически для такого страшного приговора. И если у него на голове странные шишки, то скорее всего это от игры в каштаны. Вероятно, ваш ребенок просто слишком чувствителен и артистичен.

Леди Бессетт покачала головой.

– Нет, – уверенно сказала она. – Хотя он прекрасно рисует. У него замечательные способности к математике и к наукам. Вот почему эти… эти приступы кажутся такими странными.

– Значит, он не капризный ребенок?

– Нисколько.

– В остальном он совершенно здоров? Он учится? Он сообразительный мальчик?

– Учитель Джеффа считает его талантливым.

– У него была какая-нибудь детская травма?

Какое-то мгновение леди Бессетт колебалась.

– Нет… нет, травмы не было.

Гувернантка снова подняла брови и собиралась, видимо, задать очередной вопрос. Но в этот момент в комнату вбежала прелестная светловолосая девушка в нарядном платье.

– Мама, оно готово! – воскликнула она, вытягивая шею, чтобы разглядеть платье со спины. – Подол ровно подшит? Кажется, спина выглядит слишком…

– Милая, у нас гости, – упрекнула гувернантка, которая, как теперь стало ясно, была вовсе не гувернанткой. – Познакомься с леди Бессетт. Леди Бессетт, это моя падчерица, леди Ариан Ратледж.

Девочка густо покраснела.

– Извините, мэм! – Присев в реверансе, она тут же вышла.

– Позвольте, – пробормотала леди Бессетт, чувствуя, как запылали ее щеки. – Кто… я хочу сказать… это…

– Это та самая дочь лорда Трейхерна, которая была ужасно больна, – ответила хозяйка. – Да, именно это я пыталась объяснить вам, леди Бессетт. Мы поженились, он и я. А Ариан теперь, как видите, совершенно нормальная девочка. У нас еще трое детей, поэтому у меня прибавилось работы, и некогда давать советы друзьям и родственникам.

– Ох! – У леди Бессетт опустились руки. – О господи! Вы теперь леди Трейхерн! А я… я не знаю, что мне делать.

Хозяйка дома, наклонившись, положила ладонь на руку леди Бессетт.

– Вы еще так молоды, дорогая. Думаю, моложе меня.

– Мне тридцать, – прошептала графиня, – но я чувствую себя так, будто вдвое старше. – По ее щекам покатились слезы.

Леди Трейхерн подала ей свеженакрахмаленный носовой платок.

– Тридцать – это немного, – продолжала она. – Не переживайте так из-за сына. Поверьте моему опыту, с возрастом у детей это проходит.

– Вы думаете? – всхлипнула леди Бессетт. – Я так хочу в это верить. Джеффри – моя жизнь. Нас только двое, больше у нас с ним никого нет.

– Понимаю, – сказала леди Трейхерн. – И надолго вы в Лондоне, дорогая?

Леди Бессетт подняла на нее горестный взгляд.

– Навсегда, – ответила она. – Я вдова, мой пасынок недавно женился. Завтра я заключаю договор на покупку дома поблизости.

– Правда? – улыбнулась леди Трейхерн. – Как чудесно.

– Наш сельский врач думает, что для Джеффа лучше быть поближе к Лондону. Он сказал, что не знает, что делать с мальчиком.

Леди Трейхерн, успокаивая, похлопала ее по руке.

– Вы должны как следует устроиться, милая, – посоветовала она. – А когда вы с этим управитесь, то обязательно приводите юного Джеффа на чай. И мы познакомимся.

– Вы… вы нам поможете?

– Я попытаюсь, – сказала леди Трейхерн. – Симптомы его состояния действительно загадочные, но я совершенно не убеждена, что это болезнь.

– Правда? Слава богу!

– Даже если это и так, дорогая, в Лондоне есть несколько врачей, которые проявили внимание к работам ученых в Вене и Париже. В области душевных болезней – это называют психологией, – сделаны значительные открытия. Не все врачи самодовольные невежды, леди Бессетт.

– Душевные болезни! – передернула плечами леди Бессетт. – Мне даже слышать о них невыносимо!

– И забудьте об этом, – сказала леди Трейхерн. – А теперь выпьем кофе, и вы расскажете мне о своем новом доме. Где он находится?

– Рядом с Челси, – тихо сказала леди Бессетт. – В деревне Уолем-Грин. Пока дом отделывают, я сняла там коттедж, но всего на несколько недель.

– Значит, до города вам совсем недалеко, – сказала леди Трейхерн и, поднявшись, позвонила в колокольчик. – Признаюсь, в Лондоне у меня не много знакомых. И все же позвольте мне представить вас в обществе.

Леди Бессетт почувствовала, как ее лицо снова вспыхнуло.

– Я очень мало бывала в свете, – призналась она. – И почти никого не знаю.

– Ну, моя дорогая, теперь вы знаете меня, – сказала хозяйка дома. – Так как насчет нового дома? Конечно, в нем есть все современные удобства? И вам предстоит купить массу мебели? Да это просто замечательно!

Глава 2Лучше быть повешенным, чем неудачно жениться

Звонари собора Святого Георгия на Ганновер-сквер уже прогуливались по галерее, когда в утреннем тумане появилась карета Маклахлана. Он коротко приказал кучеру ждать его у «Трех королей» и шагнул на тротуар. Позже тут будет оживленное движение, а Меррик не имел желания застрять здесь.

Один из звонарей с любопытством украдкой взглянул на него. Другой растирал мозолистую руку, словно обдумывая предстоящее дело, пока третий громко жаловался на весеннюю сырость. Кто-то невидимый – мелькнули только рука и край церковного облачения – изнутри открыл дверь, и звонари исчезли в церкви. Было слышно, как они друг за другом поднимаются на колокольню.

Маклахлан в душе поблагодарил их за сдержанность. Он не видел смысла в праздных разговорах с незнакомыми людьми. И не имел желания входить в церковь, пока в этом нет необходимости. Он неутомимо шагал взад и вперед по улице, любуясь классическими колоннами и витражами собора Святого Георгия. Его восхищение, лишенное всяких эмоций, было скорее беспристрастной оценкой профессионала. Во всяком случае, он никогда не пришел бы сюда по доброй воле да еще на венчание.

Но сегодня день свадьбы его старшего брата. У Маклахлана не было выбора. Он повернулся и снова зашагал по тротуару. Черт возьми, Фиппс слишком туго завязал ему галстук. Маклахлан провел пальцем вдоль воротника, ослабляя узел.

Движение по Сент-Джордж-стрит стало интенсивнее. Черт! Он не желал шагать тут, как зверь в клетке, но не мог заставить себя войти внутрь. Резко повернувшись, Маклахлан пошел по тенистой галерее, примыкающей к старому зданию. Он не в первый раз прятался в тени церкви Святого Георгия. Воздух здесь был пропитан запахом замшелых камней и сырой земли. Леденящим душу запахом склепов и подземелья. Здесь пахло могилой, в которой погребены надежды и мечтания.

Не надо было сюда приходить. Он поднял глаза к солнцу, хаотичными пятнами пробивавшемуся сквозь зеленую листву, и зажмурился. Шум и грохот уличного движения постепенно стихли, потом совсем исчезли.

– Поцелуй меня, Мэдди. – Его голос хрипло прозвучал во мраке.

– Меррик! – Она застенчиво взглянула на него и положила руку ему на плечо. – Тетя станет браниться, если мы замешкаемся.

Он приложил палец к ее губам.

– Шшш, Мэдди. – Он обернулся. – Никто даже не заметил, что мы отстали.

Он наклонился и легко провел губами по ее рту. От первого прикосновения поцелуй вспыхнул как пламя. Он притянул ее ближе. Его язык проник в ее рот, руки переплелись в страстном объятии.

У него голова кружилась от ее запаха. Он чувствовал под пальцами шелк ее платья, выпуклость упругих ягодиц. Дыхание Мэдлин сбилось, превратившись в сладкие судорожные вздохи. У нее хватило здравого смысла оттолкнуть его.

– Меррик, мы в церкви!

Он улыбнулся.

– Да, девочка моя, именно так, – согласился он. – Но в моих чувствах к тебе нет ничего грешного. Перед Богом они искренни и чисты.

Опустив ресницы, она отвела взгляд, ее лицо порозовело. Он хотел снова поцеловать ее. Ему хотелось коснуться ее, коснуться так, как это делает мужчина, когда женщина жаждет отдаться ему. Но он не посмел рискнуть и сделать это здесь. Вместо этого он прижался к ней, виском к виску, и почувствовал, как расслабились ее плечи.

– Мэдди, – прошептал он ей на ухо, притягивая к себе обеими руками.

– Что?

– Это тут венчаются высокородные жители Мейфэра вроде тебя?

– Я не из Мейфэра, – в ответ прошептала она. – Да, именно тут.

– Тогда я обвенчаюсь с тобой здесь, Мэдди, – поклялся он. Его голос дрожал от эмоций. – В конце сезона, на глазах у всей этой светской публики. Клянусь в этом перед Богом.

– А нам… нам разрешат, Меррик?

Он забыл, как она молода.

– Они не смогут нас остановить, – отрезал он. – Никто, Мэдди, не остановит настоящую любовь.

Сзади послышались тяжелые шаги тетушки.

– Вот ты где! – Шаги стихли.

Меррик обернулся к узкой дорожке, моргая от яркого утреннего света.

– Все уже полчаса ждут! – почти прорычал сэр Аласдэр Маклахлан. – Ты наконец войдешь внутрь или нет?

– Да, немного погодя.

– Нет, сейчас, – отрезал жених. – Ты согласился на это, Меррик. Тебе нужно только постоять рядом со мной. Ничего страшного там не будет, это не зуб удалять.

Медленно шагая вдоль церковной стены, Меррик собирался с мыслями. Он надеялся, что не выдал своего смятения.

– Разумеется, ты прав, – сказал он, выходя из тени на солнце. – Прошу извинить. Я задумался.

– Клянусь, твои мысли были там, где всегда, – сердито ответил брат, – в твоих проклятых конторских книгах.

В это время мимо церковной колоннады проезжало открытое ландо. Резко свернув влево, экипаж остановился у обочины. Из него выбрался дородный джентльмен и, сжав руку в кулак, зашагал к братьям.

– Черт побери, кто это? – едва слышно спросил Аласдэр.

– Доброе утро, Чатли, – холодно приподнял шляпу Меррик.

Казалось, мужчину вот-вот удар хватит.

– Для вас-то оно доброе! – воинственно ответил он. – Само провидение привело меня сюда.

– Я бы этого не сказал, – ответил Меррик. – Позвольте представить, мой брат, сэр Алас…

– Не трудитесь, – огрызнулся пухлый джентльмен. – Вчера, Маклахлан, меня посетил один из ваших бандитов с Треднидл-стрит.

– Вы хотите сказать, один из моих юристов из Сити? – приподнял бровь Меррик.

– Называйте их как хотите, – отрезал мужчина. – Я все правильно понял, Маклахлан? Вы требуете возврата долга? И это после того, как мы обо всем договорились?

Аласдэр сердито кашлянул, но Меррик продолжил разговор:

– Вы согласились выплачивать ссуду раз в квартал, Чатли.

– Боже милостивый! Так ведь на дворе только май!

– Да, но ссуда была выдана 2 февраля, – возразил Меррик. – Платеж следовало произвести через девяносто дней.

– Джентльмены, это так необходимо обсуждать сейчас? – прошипел Аласдэр. – Побойтесь бога, мы стоим перед церковью.

Мужчины даже не взглянули на него.

– И ребенку известно, что квартальные платежи производятся 25 марта, 24 июня, 29 сентября и 25 декабря! – протестовал Чатли. – Значит, срок уплаты 24 июня.

Меррик поднял брови.

– Вот как? – пробормотал он. – Исходя из этого, я должен был получить первый платеж на Благовещение. Я начинаю думать, Чатли, что вы не читали договор. Смею вас заверить, уплатить надо было несколько недель назад.

Чатли споткнулся.

– Но… но мне нечем платить, Маклахлан! – тихо сказал он. – Вы хотите подмять под себя мой кирпичный завод, черт вас забери! Вы этого хотите? Этого?

– Тогда я по крайней мере получу за свои хлопоты кирпичи, – парировал Меррик. – Если для того, чтобы закончить работу, мне понадобится этот чертов завод, так и будет.

Аласдэр легонько тронул его за плечо:

– В самом деле, Меррик, это уж чересчур буржуазно.

– Да, это бизнес, – бросил он брату и снова повернулся к дородному джентльмену. – Чатли, вы задержали поставку на две недели. У меня простаивают три объекта. Я не могу строить без кирпича и не могу раздавать ссуды по доброте душевной…

– Да у вас ее отродясь не было, – перебил его мужчина.

– Вот именно, и вы хорошо делаете, что помните это, – заметил Меррик. – Ссуда выдана на усовершенствование производства, чтобы вы поставляли мне стройматериалы в срок. Сейчас мне нужен кирпич, Чатли, а у вас склад забит им. Я знаю, я сам вчера это видел.

Чатли побагровел.

– Но эта партия обещана Фортни!

– Уговорите его подождать, черт побери! – сказал Меррик. – Фортни давал вам ссуду в десять тысяч фунтов? Думаю, нет. До свидания, Чатли. Я жду дюжину возов кирпича в Уолем-Грин до заката, а остальное – до конца недели.

Чатли трясло от ярости, казалось, он вот-вот замертво рухнет на тротуар. Ни слова не говоря, он повернулся и сел в поджидавшее его ландо.

– Ну спасибо тебе, Меррик, – холодно процедил сэр Аласдэр. – Спасибо, что сделал для меня этот день незабываемым.

Меррик недоуменно посмотрел на брата и вспомнил, где находится. Собравшиеся гости столпились в противоположном конце галереи, отводя взгляды и тихо переговариваясь. Меррик сообразил, что они разобрали если не отдельные слова, то суть спора.

Он почувствовал, что его лицо заливает жар. Брат жениха на пороге церкви втаптывает в грязь недалекого торговца! Другого от него и не ждали, такова уж его репутация. Обычно Меррику было на это наплевать. Но сегодня… Его брат в тридцать семь лет наконец нашел свое счастье и вот-вот пойдет к алтарю. Аласдэр встретил женщину своей мечты. В отличие от Меррика мечтам брата суждено сбыться. Но Меррик не намерен спотыкаться о дряхлые остатки своих несбывшихся надежд. Тем более время и место для этого сейчас совершенно не подходящие.

Меррик нашел в себе силы обнять брата за плечи. Прежде он частенько завидовал беспечному, жизнерадостному нраву Аласдэра, его солнечной, золотистой красоте, но никогда не желал ему зла.

– Прости, Аласдэр, – тихо сказал он. – Это действительно особенный день. Пойдем, закончим это дело и сделаем Эсме членом нашей семьи.

Меррику предстояло отвести брата к алтарю. Из всех обязанностей, которых страшится человек, эта не самая тягостная. Церемония скоро подошла к концу, и обязанности Меррика закончились. Толпа высыпала из церкви под ликующий перезвон колоколов.

С шумом, эхом отдающимся от кирпичных стен, гости отправились к Гросвенор-сквер, где в доме леди Таттон, одной из самых чинных и добропорядочных светских матрон, был устроен праздничный обед.

В углу церкви Эсме догнала только что обретенного деверя. Она просто светилась от счастья.

– Можно опереться на твою руку, Меррик? – спросила она. – Ведь теперь ты мой брат.

Разумеется, Меррик согласился. Аласдэр принимал поздравления от своих беспутных друзей, пожимая им руки с тем ошеломленным выражением лица, которое свойственно новоиспеченным мужьям.

– Надеюсь, ты немного задержишься у тети? – спросила Эсме.

Меррик колебался.

– Я не думал оставаться, – признался он. – Ты простишь меня?

– Нет, – решительно ответила Эсме. – Где твоя карета? Почему ты должен идти?

– У «Трех королей», – ответил Меррик. – У меня днем назначена встреча архитекторов. Персонал будет ждать меня.

– До этого еще далеко, – сказала Эсме. – А если ты собрался идти к «Трем королям», то можешь пройти чуть дальше, Меррик, и выпить один бокал за наше счастье.

Действительно, речь идет о такой малости.

– Ты единственный родственник Аласдэра в Лондоне, – упрекнула Эсме. – Общество ждет твоего присутствия.

Меррику было плевать на ожидания общества. Общество ничего не сделало для него и ничтожно мало – для его брата. Шотландский баронет со средним доходом не имел большого веса здесь, на юге, а его младший брат – и того меньше, особенно когда он посмел зарабатывать на жизнь. Аласдэр встретил Эсме и влюбился в нее исключительно по воле случая и к большому неудовольствию ее тетушки.

«Никто, Мэдди, не остановит настоящую любовь…»

Что ж, Меррик по крайней мере убедился в правоте этого утверждения. Аласдэр и Эсме безгранично любили друг друга. Никто не был способен отговорить их от этого брака. Этот союз навсегда, Меррик был в этом совершенно уверен. И ради своей новой сестры он заставил себя улыбнуться.

– Так общество ждет? – сказал он. – Видит бог, я не желаю никого разочаровывать.

В зеленых глазах Эсме заплясали смешинки. Меррик искал подходящие слова, чтобы сказать что-нибудь приятное.

– Думаю, ты ждешь не дождешься свадебного путешествия? Владения Аласдэра в это время года удивительно красивы.

Эсме нежно улыбнулась.

– Это будет возвращение домой, – мечтательно сказала она. – Я тосковала по Шотландии. Я только надеюсь… – Эсме замялась.

– На что? – настаивал Меррик.

– Я надеюсь, что твоя бабушка не будет чувствовать себя стесненной, – ответила она. – Я знаю, что замок Керр – ее владение. Аласдэр оставил дом, и она ведет его на свой вкус. Думаю, я сумею убедить ее, что ничего не нужно менять.

– Тогда тебе нужно откровенно сказать об этом, – посоветовал Меррик. – Бабушка Макгрегор прямо высказывает, что у нее на уме, и ждет того же от других.

– Кажется, это фамильная черта, – лукаво взглянула на него Эсме. – Послушай, Меррик, почему бы тебе не поехать с нами? В конце концов, ведь это дом и твоего детства.

Меррик недоверчиво посмотрел на нее.

– Поехать с вами в свадебное путешествие? Нет. Аласдэр мне за это спасибо не скажет.

– Меррик, Аласдэр тебя любит, – тихо сказала Эсме. – Иногда он даже завидует тебе. Думаю, и ты порой завидуешь ему. Но ты его брат, ты для него целый мир.

– Наше соперничество в прошлом, Эсме, – ответил он. – Мы совершенно разные люди, я смирился с этим. Но поехать с вами на север? Нет, думаю, не стоит.

– Тогда приезжай позже, – настаивала она. – Мы останемся до осени, если не на целый год. Приезжай в любое время. Твоя бабушка будет так рада. Я буду рада.

Похоже, это действительно так. Меррик не понимал симпатии Эсме. Прежде он был не слишком добр к девушке. У Эсме были причины не любить его.

– Посмотрим, как пойдет дело, – солгал он, изобразив изящный поклон. – Благодарю вас за приглашение, леди Маклахлан.

Эсме улыбнулась. Подошедший маркиз Девеллин схватил личико Эсме в свои огромные ладони и звучно расцеловал в обе щеки.

– Девочка моя! – воскликнул он, толкнув Аласдэра локтем. – Бедняжка! Связалась с этим старым повесой! Сколько тебе лет? Семнадцать? А ему? Сорок пять, никак не меньше! Клянусь, судьба обошлась с тобой ужасно несправедливо.

Щеки Эсме вспыхнули. Хотя она и не выглядела на свой возраст, ей было двадцать три. Девеллин прекрасно знал возраст жениха и невесты. Жена маркиза ворчала на мужа и причитала, сочувствуя Эсме.

Меррик воспользовался суматохой и затерялся в толпе. Таков был его план. Когда Меррик прибыл в дом леди Таттон, там уже было множество гостей. Его окликнул один из малочисленных великосветских друзей, граф Уинвуд.

– Где твоя прелестная жена? – спросил Меррик, проталкиваясь сквозь толпу.

Лорд Уинвуд улыбнулся и кивком указал на лестницу.

– Виви в самой гуще событий, – сказал он, – принимает почести от многочисленных обожателей.

Меррик скривился.

– Не хотел бы я жениться на знаменитом итальянском сопрано.

Уинвуд покачал головой.

– Я провел много лет, не будучи женатым на Виви, – ответил он. – Лучше ее слава, чем мои страдания. Кроме того, ты не хочешь жениться вообще, не важно, на знаменитой или нет… – Спохватившись, граф помрачнел. – Прости, дружище! – Он положил теплую ладонь на спину Меррику. – Послушай, можно поговорить о деле? Нам с Виви нужна твоя помощь.

– Какого рода?

– Нам необходим новый дом, – ответил Уинвуд. – Правду сказать, мы сейчас в очень стесненных обстоятельствах.

– Ты хочешь уехать из Мейфэра? – удивился Меррик.

– Ты же знаешь Виви! Ей наплевать на Мейфэр. Нам нужно пространство, и ради этого мы готовы уехать из города. Думаю, Уолем-Грин прекрасно подойдет. Ты ведь хочешь сровнять деревню с землей, – усмехнулся Уинвуд. – Будь добр, оставь пару гектаров для нас.

Меррик натянуто улыбнулся.

– Вопреки черным сплетням я сровняю с землей только то, что жители Уолем-Грин решили продать или сдать в аренду.

– Да, но твои деньги такие заманчивые, – сказал Уинвуд, – их так много.

– Я плачу настоящую цену, – пожал плечами Меррик.

Уинвуд рассмеялся так громко, что на него обернулись.

– Шотландец никогда не платит настоящую цену! – ответил он. – Ты сделаешь это, Меррик? Ты что-нибудь спроектируешь для нас? И построишь где-нибудь рядом с Челси?

– Почему я, Куин? – мягко поинтересовался Меррик. – У меня в штате дюжина замечательных молодых архитекторов. За последние десять лет я редко брался за карандаш.

– Нам нужно нечто особенное, – сказал Уинвуд. – А тебя называют не только финансовым, но и архитектурным гением.

– Да? – фыркнул Меррик. – И кто же?

Уинвуд неловко пожал плечами.

– Об этом говорят почетные знаки и награды, которыми увешаны три стены в твоем кабинете, – ответил он. – И всякие… всякие академические штуки из Университета Сент-Андруса, те, что развешаны между окнами.

– Штуки? – поднял брови Меррик.

– Послушай, я университетов не кончал, – проворчал Уинвуд, – и не знаю, как они называются. Сейчас мне нужен дом, огромный и высшего качества.

– А как начет Кьюбитта? У его группы все еще есть пара свободных домов на Белгрейв-сквер.

Уинвуд покачал головой.

– Я облазил Белгрейвию вдоль и поперек. Это место мне не подходит. Все красиво, но выглядит так, будто кто-то хотел показать, что он прекрасный строитель. Руки архитектора там не чувствуется. Тебя считали гением уже тогда, когда ты еще не ничего построил, даже простой сторожевой будки. И бурно аплодировали твоим проектам.

– Да, тому уже десять с половиной лет, – сказал Меррик. – В мире архитектурного дизайна, Уинвуд, нужно быть голодным художником, чтобы заслужить такие аплодисменты. Мысль о том, что однажды ты разбогатеешь, сама по себе уже достаточная награда.

– В самом деле? – Тон Уинвуда смущал своей проницательностью.

Меррик колебался лишь долю секунды.

– Да, черт побери, это действительно так.

– Понятно, – сказал лорд Уинвуд. – Тогда, может быть, ты позавтракаешь завтра со мной в «Гербе Уолема» и устроишь экскурсию по деревне?

– Если желаешь, – небрежно повел плечом Меррик, – встретимся в начале второго. И, Уинвуд, если ты серьезно…

– Да.

– Тогда прихвати с собой банковский чек. Я, как ты сказал, шотландец.

Уинвуд рассмеялся и растворился в толпе поклонников, окружавших его красавицу жену.

Глава 3Не буди лихо, пока оно тихо

Прожив неделю в прелестной деревне Уолем-Грин, леди Бессетт решила, что позднее утро ее любимое время. Повозки с сеном, подводы с кудахчущей домашней птицей, груженные овощами телеги с рассветом уезжали в Лондон, и в деревушке наступала блаженная тишина.

В это чудесное утро графиня сидела в крошечном садике позади коттеджа и пила чай. Прикрыв глаза, она слушала птичьи трели. Пьянящий аромат весны витал в воздухе – запах свежевспаханной земли и полевых цветов. Казалось, она снова очутилась в Йоркшире.

Леди Бессетт ужасно по нему скучала. Открыв глаза, она оглядела сад, обнесенный каменной оградой: кусты роз вьются по шпалерам, старые глицинии карабкаются по стене дома вокруг кухонного окна, аккуратная дорожка ведет к двери. Приехав в этот очаровательный уголок, графиня не позволяла себе думать о Йоркшире. И не вспоминала родные места, пока ей не пришлось объяснить свои обстоятельства леди Трейхерн.

Правду сказать, долины Йоркшира стали ей домом лишь на четыре года. Но за это время графиня полюбила его необозримые плодородные просторы. Полюбила свободу, которую принесло ей вдовство. Леди Бессетт поселилась в поместье покойного мужа. Вновь обретенное чувство собственного достоинства медленно прорастало в ее душе, а Лоутон-Мэнор постепенно возвращался к жизни после долгих лет небрежения и отсутствия хозяина.

Она полюбила Лоутон и его людей. Они будут скучать по ней, подумала графиня. Миссис Пендлтон откровенно плакала, когда они с Джеффом садились в карету, направляясь в Лондон. Даже Симмз, старый дворецкий, дважды вытер нос. Да, они будут скучать по ней, молодая хозяйка им не понравится.

Новый граф Бессетт, ее пасынок Алвин, выбрал себе жену сразу после совершеннолетия. К несчастью, его избранница оказалась из тех, кто слугам не нравится. Мисс Эдзелл, дочь соседа-сквайра, часто гостила в Лоутоне. Она в открытую охотилась за беднягой Алвином. И дала ясно понять, что в Лоутоне все изменится, когда она станет в нем хозяйкой.

Алвина интересовали только фермерство и охота. Не злой, но немного глуповатый, он так отличался от своего целеустремленного и прямодушного отца, что их родство часто вызывало удивление.

Алвин все детство провел в странствиях по Италии. Возможно, поэтому он решил пустить корни на родной земле. Он больше не хотел путешествий и приключений.

– Зачем выбираться в Лондон на светский сезон, кузина Мэдлин, – говорил Алвин, – когда местная девушка меня вполне устраивает?

И он женился на мисс Эдзелл. Мэдлин помогла миссис Пендлтон навести порядок после свадебного пиршества, потом поднялась к себе упаковать вещи.

О, Алвин вовсе не просил ее уезжать. Он обожал ее. Они были родственниками, а когда ему исполнилось восемь лет, она стала ему мачехой. Алвин очень любил Джеффа и никогда не обижал мальчика.

Но мисс Эдзелл обижала их обоих. По косым взглядам новой хозяйки Лоутон-Мэнор Мэдлин понимала, какие ветры скоро подуют. Кроме того, Джеффу нужно жить ближе к Лондону. Сельский доктор очень на этом настаивал. А она… Ей нужны перемены. Ей нужно отвлечься или увлечься. Чем-нибудь. Чем угодно, лишь бы вырваться из цепких лап хандры и уныния, которые долгие годы мучили ее.

Хорошо это или плохо, теперь их домом стало предместье Лондона. После встречи с леди Трейхерн Мэдлин почувствовала себя немного лучше. Говорят, эта дама весьма сведуща в проблемах детского здоровья. В свое время ее называли волшебницей с континента.

Из дома, потягиваясь на ходу, вышел Джефф. Казалось, мальчик рос не по дням, а по часам.

– Доброе утро, мама, – сказал он, поцеловав ее в щеку. – Ты хорошо спала?

– Прекрасно, дорогой, – ответила она. – Похоже, и ты отлично выспался.

Джефф плюхнулся на соседнюю скамейку. Он действительно выглядит отдохнувшим, с облегчением отметила Мэдлин. Она подозревала, что приступы бессонницы, которой сын страдал с детства, одолевают его до сих пор, хотя в свои двенадцать он научился скрывать это.

Клара, новая горничная, поспешно принесла завтрак, и Джефф с удовольствием занялся им. «Господи, каким он становится красивым», – подумала Мэдлин, глядя на сына. Он всего лишь на голову ниже ее, а у нее для женщины высокий рост. Но Джефф не унаследовал ее светлых волос. Мэдлин отвела взгляд и налила сыну чаю.

– Я велела Элизе приготовить мои дорожные туфли, – сказала она. – Ты хочешь прогуляться?

Глаза Джеффа радостно вспыхнули.

– Да, очень. Я хочу посмотреть госпиталь в Челси, – сказал он, его юношеский голос сорвался от волнения. – И еще пройтись вдоль Темзы как можно дальше и посмотреть на большие торговые корабли.

Мэдлин улыбнулась его воодушевлению.

– Темза впадает в море, милый, – сказала она. – Корабли далеко внизу по течению. Лондон – большой город. Но мы можем взять карету.

Джефф покачал головой.

– Тогда сегодня только госпиталь, – сказал он. – Я хочу погулять вокруг него. Мистер Фрост говорит, что его построил сэр Кристофер Рен, как и собор Святого Павла.

В главном лондонском соборе они уже побывали. Его великолепные нефы и парящие потолки привели мальчика в благоговейный трепет. Наставник Джеффа, мистер Фрост, увлекательно рассказывал ученику обо всех чудесах Лондона. Джефф упивался историей и архитектурой столицы.

Мэдлин допила чай и поднялась.

– Выходим через пятнадцать минут, – сказала она, направляясь к двери. – Ты успеешь?

Оба привыкли к долгим пешим прогулкам по долинам Йоркшира. Экскурсия в Челси не сулила ничего сложного и необычного. Погода стояла отменная. Добрых два часа они наслаждались пейзажами, потом пошли обратно по Чейн-уок, любуясь Темзой и выстроившимися вдоль нее прекрасными домами.

– Посмотри, мама, – сказал Джефф, когда они подошли к Окли-стрит. – Посмотри на эти кованые ворота. Мистер Фрост говорит, что дома в Челси знамениты своим кованым железом. Мы можем купить дом здесь? Я бы каждый день видел реку.

Мэдлин рассмеялась.

– Мы уже купили дом, Джефф, – ответила она. – Во всяком случае, заключили договор. И ты будешь видеть реку из своей комнаты.

– Правда?

– Могу показать тебе его сегодня, – предложила Мэдлин. – Я хочу оглядеться и подумать о цвете стен и занавесках.

– Нет, мама, спасибо, – сморщил нос Джефф.

Мэдлин снисходительно улыбнулась:

– Отлично, тогда я покрашу твою комнату в красно-коричневый цвет. Или в цвет тыквы. Пора обедать. Как мы пойдем домой? Смотри, впереди Бофорт-стрит. Она приведет нас к Кингс-роуд. Это будет приятная прогулка.

– Пусть будет так, – добродушно согласился Джефф. – Но поторопись, мама. Я уже проголодался.

Рука об руку они пошли обратно, пару раз задержавшись у витрин магазинов и любуясь домами, которые привлекли внимание Джеффа. Они уже прошли половину улицы, когда Мэдлин почувствовала, что настроение сына изменилось. Рука мальчика выскользнула из ее ладони, болтовня стихла, шаг замедлился. Вдруг Джефф остановился на тротуаре, на лице застыло упрямое выражение. Мэдлин повернулась к сыну:

– Что случилось Джефф?

– Я хочу… хочу назад, мама.

Мэдлин эти признаки были знакомы. Надвигался приступ. Господи, только не сейчас.

– Джефф, нам нужно домой, – уговаривала она. – Пойдем. Мы перегородили тротуар.

– Я не хочу идти! – крикнул мальчик. – Хочу назад.

– Куда назад? – В ее голосе сквозило раздражение.

Какой-то прохожий хмуро оглянулся на них через плечо.

– Чертовы туристы, – проворчал он сквозь зубы.

Джефф невидящим взглядом смотрел вперед. Мэдлин почувствовала, как страх сковал мальчика.

– Назад… назад на Чейн-уок, – захныкал он. – Назад к реке.

– Джефф, милый, это неразумно.

– Как хочешь, – мальчик стиснул челюсти, его лицо помрачнело, – но я дальше не пойду.

– Тебе не нравится Бофорт-стрит? – раздраженно спросила Мэдлин. – Тогда как ты хочешь идти?

– Откуда я знаю? – задыхаясь, ответил Джефф. – Только не сюда. Но я не знаю другой дороги. Пожалуйста, мама.

Мальчик уставился на свои ботинки. Его била дрожь, руки сжались в кулаки, костяшки пальцев побелели.

Мэдлин знала, что, если будет спорить с сыном, станет только хуже. Однажды, в последний год жизни в Италии, Джефф отказался подняться на паром, следовавший до Палермо. Мальчику было тогда семь лет. Вцепившись в перила трапа, он минут десять выкрикивал что-то бессвязное, слезы градом катились по его личику. У Мэдлин не хватило отваги ни оттащить сына прочь, ни втолкнуть его на паром.

Не в первый раз она сдалась перед «приступом гнева», как называл припадки мальчика Бессетт. Теперь, оглядываясь назад, Мэдлин думала, что, возможно, совершила ошибку. Ее муж в этом не сомневался. Паром ушел без них. Всю дорогу до дома Джефф всхлипывал, сжавшись в комок на полу кареты и заткнув уши руками.

Бессетт, конечно, пришел в ярость. На этот раз он настоял, чтобы Мэдлин наказала Джеффа. Иначе он сделает это сам, пригрозил муж. Скрепя сердце Мэдлин отхлестала сына прутом по икрам. Это было одно из самых отвратительных переживаний в ее жизни. Наказание не принесло ни капли пользы. Болезненное состояние и судороги Джеффа только усилились.

– Так куда? – мягко спросила она. – Обратно, откуда мы пришли?

Джефф молча кивнул, все еще не поднимая на нее глаз. Мэдлин взяла сына за руку и повела назад. Она буквально тащила мальчика за собой. От радужного настроения не осталось и следа. Мэдлин была рассержена и встревожена. Ей не нравилось видеть сына испуганным и неразумным.

Она, подбадривая, сжала его руку, но Джефф не ответил. Мэдлин закусила губы, чтобы не расплакаться, и ускорила шаг.

«Герб Уолема», старый трактир, построенный из камня цвета дождливого утра, примостился на самом берегу Темзы. В те славные дни, когда река была главной артерией Лондона, трактир стал излюбленным местом лодочников и парней с менее достойной репутацией. Теперь он превратился в заурядную сельскую таверну. Здесь собирались торговцы и фермеры, а не контрабандисты и разбойники с большой дороги.

Меррик Маклахлан обычно встречался в этом трактире с каменщиками, плотниками, словом, с теми, кого не всегда удобно принять в лондонском офисе. А когда дело касалось его любимых объектов вроде Уолем-Грин, Меррик не нанимал даже простого землекопа, не поговорив с ним за пинтой портера или стаканчиком виски.

Он стремился контролировать каждый этап строительства, от первой лопаты вынутой земли до возведения крыши, и не отдавал в подряд никакую работу, если этого можно было избежать. Даже производство кирпича попало в поле его зрения.

Но вершина всех его забот – аренда и покупка земли, на которой он будет строить. Добиваясь своей цели, Меррик поил и угощал обедом инвесторов и банкиров с трех континентов. И порой якшался с аристократией, если этого невозможно было избежать.

Слава богу, это случалось крайне редко. Он не вращался в светских салонах. Великосветские дамы, казалось, боялись, что Меррик Маклахлан может принести на сапогах грязь или – боже сохрани! – запах тяжело потрудившегося человека.

В прохладном полумраке бара время тянулось медленно. Откинувшись в кресле, Меррик нетерпеливо барабанил пальцами по выщербленному столу. Он уже дважды отмахнулся от услуг официантки. Где Уинвуда черти носят? Меррик ненавидел всякую безответственность и считал опоздание худшим ее проявлением. Он возмутился, но тут же одернул себя. Уинвуд никогда не опаздывает.

Во двор въехал экипаж. Поднявшись, Меррик увидел в окно, как Уинвуд выпрыгнул из парной двуколки, бросил монету кучеру и пошел к двери.

– Ты опоздал, – сказал Меррик, когда его друг сел за стол. – Тебе никогда не говорили, что время – деньги?

– Прости, пожалуйста. Будь другом, закажи бутылку бренди.

Меррику показалось, что граф немного нездоров.

– До этого еще далеко. – Но подозвав официантку, Меррик сделал заказ. – Ты в порядке?

Он заметил, что кадык Уинвуда судорожно дернулся.

– В относительном. Я стал свидетелем несчастного случая около Дрейтон-Гарденс. Какой-то безумец на фаэтоне переехал юную девушку. Она пыталась перейти улицу.

– Боже милостивый! И что ты сделал?

Лорд Уинвуд всматривался в полумрак комнаты.

– Я выскочил и попытался помочь, – тихо сказал он, – но было уже поздно. Светлое голубое платье… кровь… все это ужасно. Кингс-роуд прямая как стрела, Меррик! Как можно быть таким легкомысленным?

– Могу тебе объяснить, – скрипнул зубами Меррик. – Очередной знатный кучер из Мейфэра выехал развлечься.

Уинвуд, перегнувшись через стол, пристально посмотрел на друга.

– Теперь ты понимаешь, Меррик, почему я так забочусь о детях? Лондон становится слишком опасным.

– Согласен. – Принесли бренди, и Меррик, наполнив бокалы, подвинул один Уинвуду: – Выпей. Это успокоит нервы.

Уинвуд долго молчал.

– Я хочу, чтобы ты построил нам большой дом, Меррик, – наконец сказал он. – Быстро построил. Дом, где дети могут видеть деревья и не попадут под почтовую карету. Место, где Виви было бы спокойно.

– Твоя жена устала от своей карьеры?

Уинвуд криво усмехнулся:

– Нет, честно говоря, она устала от беременности, хотя оперные дела тоже выводят ее из себя.

Меррик округлил глаза.

– Поздравляю, дружище!

– Мы, конечно, волнуемся, – продолжал Уинвуд. – Утренняя тошнота у нее почти прошла. Но это единственная радость. Ведущее сопрано на прошлой неделе закатила истерику и вернулась в Милан. У дублерши голосок как у маленькой девочки-хористки. И Виви боится, что теперь ей самой придется петь главную партию. Именно этого хочет синьор Бергонци.