История Деборы Самсон E-Book

Эми Хармон

• Herausgeber: Clever Publishing
• Kategorie: Gesellschafts- und Liebesromane
• Serie: Романы Эми Хармон
• Sprache: Russisch

Seitenzahl: 563

Veröffentlichungsjahr: 2025

Beschreibung

История тайной любви, наполненная поисками счастья и борьбой за высшую свободу. Роман, основанный на реальных событиях. «История Деборы Самсон» Эми Хармон — это исторический роман с захватывающим сюжетом, яркими чувствами и живыми героями. Дебора Самсон с детства была разлучена с родителями, жила и прислуживала в домах чужих людей в штате Массачусетс. Повзрослев, девушка стала мечтать о свободе и приключениях. Когда американские колонии начали борьбу за независимость, Дебора переоделась в солдата и записалась в Континентальную армию. Она воевала храбро и бесстрашно наравне с мужчинами. Но какую цену Деборе придется заплатить за свой обман в момент, когда она встретит настоящую любовь? Книга станет захватывающим досугом как для подростков (18+), так и для взрослых ценителей сентиментальной художественной литературы, современной прозы и книг Young Adult. Исторический любовный роман «История Деборы Самсон» Эми Хармон — настоящий подарок для поклонников популярного автора и таких ее книг, как «Босиком по траве», «Любимый незнакомец», «Потерянные сердца», «Медленный танец в чистилище», «Выпускной бал в чистилище», «О чем знает ветер», «Меняя лица», «Из песка и пепла», «Первая дочь», «Второй сын». Любовь, эмоции, исторические события и невероятные повороты сюжета — идеальная книга для романтических вечеров!

Leseprobe

Эми Хармон История Деборы Самсон

Посвящается моим дочерям

Крепость и достоинство – одежда ее, и весело смотрит она в будущее.

Книга притчей Соломоновых 31:25[1]

Привет, дорогие читатели!

Вы держите в руках книгу редакции Trendbooks.

Наша команда создает книги, в которых сочетаются чистые эмоции, захватывающие сюжеты и высокое литературное качество.

Вам понравилась книга? Нам интересно ваше мнение!

Оставьте отзыв о прочитанном, мы любим читать ваши отзывы!

Text copyright © 2023 by Amy Harmon

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2025

Художественное оформление использовано по лицензии © Stocksy

Книги – наш хлѣбъ

Наша миссия: «Мы создаём мир идей для счастья взрослых и детей»

Другие книги Эми Хармон

Young Adult романы

Медленный танец в чистилище

Выпускной бал в чистилище

Современная проза

Другая Блу

Босиком по траве

Меняя лица

Бесконечность + 1

Закон Моисея

Песнь Давида

Исторические романы

Из песка и пепла

О чем знает ветер

Потерянные сердца

Книга песен Бенни Ламента

Любимый незнакомец

Романтическое фэнтези

Птица и меч

Королева и лекарь

Первая дочь

Второй сын

Это выдуманная история. Имена, личности, организации, места, события и факты – вымысел или плод воображения автора.

3 января 1827 года

Дорогая Элизабет!

Сегодня я много вспоминала о вас. Начался новый год, хотя, подозреваю, для меня он станет последним. Теперь я чаще блуждаю в воспоминаниях, чем живу настоящим: хотя я нередко пересказывала фрагменты своей истории, но ни разу не записала ее целиком, от начала и до конца.

Многое из того, о чем я думаю написать, вам хорошо известно, но я хочу посвятить свои записи вашим дочерям. И своим детям. И будущим поколениям девочек, которые еще не появились на свет.

Один газетный репортер, Герман Манн, – он называет себя романистом – подолгу расспрашивал меня, намереваясь написать книгу, и я надеялась, что он изложит мою историю так, как я ее поведала. Но некоторые вещи попросту невозможно объяснить, тем более незнакомцу. Записки мистера Манна едва ли передают то, что мне довелось пережить; чтобы понять, почему я сделала тот, а не иной выбор, нужно знать предысторию. Вот почему правильнее будет, если я сама напишу обо всем, пусть даже и оскорбив этим особо чувствительные сердца. Я давно к такому привыкла.

Записи, которые я делала в последние годы Революции, слишком обрывочны и кратки, но былое навеки запечатлелось в моей памяти: я вижу его во сне. Ту мою жизнь словно бы прожил кто-то другой, и все мы – я, мое тело, даже мои дети – несем в себе отзвуки чужой жизни.

Мне казалось, что нет ничего хуже жалкого, болезненного существования, на которое я была обречена. Я боялась, что война окончится прежде, чем мне удастся воспользоваться единственным шансом на свободу. Но на мою долю выпало увидеть слишком много крови и смертей. Я видела, как умирали юноши и как взрослые мужчины плакали от бессилия. Видела, как трусость одерживала верх, а храбрость терпела крах. А еще я ясно поняла, чего стоит осуществление заветной мечты.

Если бы я знала обо всем этом заранее, то, возможно, пошла бы другой дорогой. И теперь не страдала бы от беспрестанной боли в ноге, не мучилась из-за той цены, которую мне пришлось заплатить за свободу – и мою, и моей страны. Но тогда я не встретила бы его. И не сумела бы по-настоящему узнать себя.

Меня часто спрашивают, почему я так поступила. Мистер Манн много раз задавал мне этот вопрос, но я не сумела дать на него простой и ясный ответ. Чтобы ответить на него, нужно услышать мой рассказ целиком. Я знаю лишь одно: когда желание поселилось в моей душе, оно беспрерывно росло, пока не заполнило все мое существо, не заменило мне воздух. Отказаться от него значило бы похоронить надежду, что теплилась у меня в груди. Но ведь надежда дает нам силы жить.

Будь я красивой и не такой высокой, у меня, быть может, была бы другая мечта. Я много размышляла об этом. Как часто внешний облик определяет наши стремления и порывы! Интересно, насколько сильно повлияла на мою жизнь моя внешность.

Меня назвали в честь матери, а ее, в свою очередь, в честь библейской пророчицы Деборы. Но мне не хотелось становиться пророчицей. Мне хотелось быть воительницей, подобно Иаили[2], убившей могущественного военачальника и освободившей свой народ от гнета и притеснений. Но прежде всего мне хотелось освободиться.

Когда мне было пять лет, я осталась одна на этом свете. Когда мне исполнилось восемь, стала прислуживать старой вдове, которая обращалась со мной как с собакой. В десять меня отослали работать на ферму, и я обязалась оставаться там, пока мне не исполнится восемнадцать.

Невозможно описать, каково это – не иметь права решать собственную судьбу, во всем зависеть от других, повиноваться, когда тебя отправляют на новое место. Я была лишь ребенком, когда меня отдали в услужение, но это оказало на меня сильнейшее влияние, зажгло в душе огонь возмущения и протеста, который мне так и не удалось погасить.

Быть может, тогда-то я и стала солдатом.

Быть может, тогда-то все и началось.

Глава 1 Ход событий[3]

15 марта 1770 года

Зима уже начала отступать, но до лета было еще далеко, и лошадь, на спине которой мы ехали, шла по размокшей от талого снега, колеистой дороге неровным аллюром, низко опустив голову. Священник, сидевший впереди, защищал меня от жгучего холода раннего утра, но я все равно зябко ежилась у него за спиной, не глядя на плоские, пустые поля, на голые ветви деревьев, тянувшиеся к небесам в ожидании весны. Я плотнее подоткнула юбки, прикрывая колени: платье было мне слишком мало, а шерстяные чулки велики, так что между ними и подолом оставалась полоска кожи, которая терлась о лошадиные бока на каждом шагу. Другой одежды у меня не было. В мешке за спиной лежали одеяло, расческа и Библия, прежде принадлежавшая моей матери.

– Ты умеешь читать, Дебора? – спросил преподобный Сильванус Конант.

Он бросил вопрос через плечо, словно кинул птичке хлебные крошки. Это были его первые слова с тех пор, как мы тронулись в путь, и поначалу я решила не отвечать. Священник часто навещал вдову Тэтчер и всегда был ко мне добр, но в тот день я на него сердилась. Ведь он приехал, чтобы увезти меня. Вдова Тэтчер больше не нуждалась в моей помощи, и мне предстоял очередной переезд. Я знала, что не буду скучать по побоям, сердитым окрикам и бесчисленным поручениям, которые никогда не могла выполнить так, как хотелось старухе, но не верила, что на новом месте моя жизнь изменится к лучшему.

Я понимала, что отныне буду жить в семье. В чужой. Моя родная семья исчезла, развеялась, словно прах на ветру. Братья и сестра жили у чужих людей, в услужении, и меня ждало то же. Мать не смогла нас прокормить. Она и себя едва содержала. Я уже несколько лет не виделась с ней, а теперь, перебравшись в Мидлборо, вряд ли увижу вновь.

– Да. Я бегло читаю, – сдалась я наконец. Уж лучше говорить, чем молча кипеть от злости. – Мама научила меня читать, когда мне было четыре.

– Неужели? – переспросил священник.

Лошадь негромко заржала, словно не веря моим словам. Я сдвинулась назад, стараясь не слишком прижиматься к своему спутнику, но сидеть на спине старой кобылы было неудобно, к тому же я не привыкла так путешествовать.

– Мать говорила, что умение читать досталось мне по наследству. Она правнучка Уильяма Брэдфорда. Вы о нем слышали? Он приплыл в Америку на корабле «Мэйфлауэр». Переселенцы выбрали его главой. – Мне захотелось представить свою мать в выгодном свете – хотя бы для того, чтобы создать благоприятное впечатление о самой себе.

– Конечно, слышал. Таким предком можно гордиться.

– Мой отец – из Самсонов. На борту «Мэйфлауэр» был человек с такой фамилией. Его звали Генри. Мать говорила, что он приплыл в Новый Свет совершенно один.

– Значит, он был смельчаком.

– Да. Но мой отец не смельчак.

Преподобный Конант ничего не ответил, и я замолчала, стыдясь, что не сумела сдержаться.

– Ты знаешь Библию? – спросил он, словно давая мне возможность исправить свою резкость.

– Да. И помню наизусть катехизис[4].

– Возможно ли такое?

Я принялась по памяти повторять вопросы и ответы – произведение Вестминстерской ассамблеи.

– Силы небесные, дитя! – прервал он меня спустя несколько минут.

Я остановилась на полуслове. Вдову Тэтчер мои знания никогда не радовали: она бранила меня, называла гордячкой. Я ожидала, что священник поступит так же.

– Это достойно всяческих похвал, – неожиданно объявил он. – Ты меня поразила.

– Я могу продолжить, – ответила я, прикусив губу, чтобы не выдать радости. – Я знаю наизусть весь катехизис.

– А писать ты умеешь? – спросил он.

Этот вопрос меня смутил. Читать было проще, чем писать. Вдова Тэтчер требовала, чтобы я читала ей, порой по много часов подряд, но ей не нравилось, когда я марала бумагу, пытаясь писать буквы.

– Умею, – сказала я. – Но не так хорошо, как читать. Мне нужно еще учиться.

– Одно дело читать мысли другого человека, и совсем другое – выражать собственные. К тому же бумага дорого стоит, – заметил священник.

– Да. А у меня нет денег. – Меня удивило, что он вообще завел со мной этот разговор. Ведь я была лишь девчонкой, к тому же служанкой. Но его слова дали мне надежду. – Как вы думаете, Томасы позволят мне ходить в школу? – спросила я.

Теперь с ответом замешкался он.

– Миссис Томас отчаянно нуждается в помощи по хозяйству.

Я вздохнула. Ничего удивительного. В школу я не пойду.

– Но если хочешь, я буду привозить тебе книги, – предложил он.

От изумления я едва не свалилась с лошади.

– Какие? – выпалила я, хотя мне было все равно. Из книг в доме у вдовы Тэтчер были только Библия и катехизисы, да еще собрание карт и религиозных брошюр, прежде принадлежавших преподобному Тэтчеру. Я читала старой даме и книги, и даже брошюры, в которых, правда, не содержалось ничего, кроме проповедей. Страницы из дневников Уильяма Брэдфорда, переписанные рукой моей матери, были куда увлекательнее. И все же мне отчаянно хотелось почитать что-то еще.

– Какие книги ты любишь? – спросил священник.

– Истории. Мне хотелось бы читать разные истории. Приключения.

– Что ж, хорошо. А еще я привезу тебе бумагу и чернила, чтобы ты упражнялась. Ты сможешь писать письма.

– Но кому я стану их отправлять?

Он промолчал, и я испугалась, что повела себя слишком дерзко. Вдова Тэтчер часто ругала меня за наглость, хотя я всегда в точности выполняла ее поручения и говорила с ней, только когда она ко мне обращалась.

– Мне бы хотелось заниматься вместе с кем-то еще, – прибавила я. Я мечтала о друге. Последние пять лет я провела в обществе старых дам, утомленных и измотанных жизнью. – Быть может, миссис Томас мне позволит.

– Возможно.

Больше он ничего не ответил, а я не смела даже надеяться, что он сдержит обещание.

– Томасы живут в паре миль от города. Хорошая прогулка выходит. Вокруг совсем никого. У них своя ферма, славное место. Думаю, тебе там будет хорошо.

Отвлекшись от мыслей о своей несчастной судьбе, я наконец заметила, что занимается чудесный день. Мы ехали слишком медленно, потому что копыта кобылы, облепленные землей, вязли в грязи раскисшей дороги, но утро уже окрасило небо в голубой цвет, солнце начало согревать мне спину, а легкий ветерок разворошил светлые волосы. Я много дней провела взаперти – старалась не отходить от вдовы Тэтчер, предупреждая каждое ее желание. Мир, расстилавшийся за пределами душных комнат, не знавших свежего воздуха, давно звал меня: моим легким, всему телу отчаянно недоставало ветра, движения. Знай я, что священник согласится, попросила бы его спустить меня на землю и побежала рядом с лошадью. Но дорогу сильно развезло, да я и не верила, что кому-то захочется удовлетворить мою просьбу, и потому промолчала.

Когда я в первый раз увидела вдали дом, окруженный полями и лесом, то ощутила надежду. Дом казался ухоженным, а окна, входная дверь и калитка, отделявшая двор от дороги, складывались в дружелюбную гримасу. Когда мы подъехали ближе, дверь распахнулась, и навстречу нам, придерживая юбки, выбежала женщина. Следом за ней спешил черноволосый мальчонка. Едва мы остановились, священника окликнул коренастый мужчина в шляпе и в рубашке с закатанными до локтей рукавами: казалось, он бросил работу, чтобы приветствовать нас.

– Не бойся, Дебора, – мягко сказал священник. – Здесь тебя не обидят.

От амбара и с полей к нам шли мальчишки: они были разного возраста, хотя почти все казались старше меня. Преподобный Конант приветствовал каждого: он знал всех по имени, но я не поняла, кого из мальчиков как зовут. Их было так много, а я слишком мало общалась с другими детьми, тем более с мальчиками. Они внимательно наблюдали, как их отец помогает мне слезть с лошади: от волнения я будто приросла к ее крупу и не сумела сама спуститься на землю.

Дьякон Иеремия Томас мрачно хмурился: казалось, недовольство, гнездившееся на лбу и вокруг рта, теперь разливалось по его лицу. Но его жена, Сюзанна, едва достававшая ему до плеча, была его полной противоположностью. Позднее я узнала, что в сдержанности дьякона вовсе нет жестокости. Весельчаком его не назовешь, зато он был справедливым человеком, а это я ценила гораздо больше. Сюзанна Томас улыбнулась мне и взяла мои руки в свои.

– Сильванус не говорил, что ты уже не ребенок, а почти взрослая девушка. Ты очень высокая для десяти лет.

Я кивнула, но не улыбнулась. Думаю, вид у меня был довольно свирепый, хотя на самом деле мне было страшно. Миссис Томас познакомила меня со своими сыновьями, начав со старшего и закончив самым младшим. Натаниэль, Джейкоб и Бенджамин, юноши восемнадцати, семнадцати и шестнадцати лет, среднего роста, поджарые и темноволосые, сморщили свои одинаковые веснушчатые носы, оглядывая меня. Не знаю, чего они ожидали, но я точно не оправдала их надежд. Четырнадцатилетний Элайджа казался плотнее старших братьев, волосы у него были светлее, и улыбался он гораздо охотнее. Тринадцатилетний Эдвард выглядел точной копией брата, будто миссис Томас производила сыновей на свет парами, вне зависимости от того, рождались они вместе или в разное время.

Двенадцатилетние Фрэнсис и Финеас, действительно близнецы, отличались такими же темными волосами и хрупкостью телосложения, что и старшие братья. Я оказалась выше обоих, и один из них, тот, которого звали Финеасом, сердито взглянул на меня, когда его мать упомянула о моем росте. Дэвид и Дэниел, мои ровесники, еще одна двойня, с похожими темными курчавыми космами, которым не помешала бы стрижка, тоже уступали мне в росте.

Шестилетний Иеремия, самый младший, был единственным лишенным пары отпрыском Томасов. Я искренне надеялась, что шесть лет, миновавшие после его рождения, – хороший знак для миссис Томас, означавший, что сыновей у нее больше не будет.

– Мы постараемся не слишком утомлять тебя, Дебора. Все мы очень рады, что ты будешь жить с нами. Хорошо, что в нашем доме появилась еще одна женщина. Надеюсь, ты поможешь мне приструнить моих мальчиков.

При этих словах кто-то фыркнул, правда, я не успела разобрать, кто именно. Миссис Томас взяла под руку преподобного Конанта и объявила, что ужин готов.

– Мальчики, вымойтесь и идите к столу. Дебора, возьми свои вещи. Я покажу, где ты будешь спать.

Миссис Томас повернулась к священнику, и они пошли к дому, беседуя как старые друзья. Дьякон Томас повел лошадь к бочке с водой, а я подняла с земли свой мешок, подтянула сползавшие чулки и направилась к дому, но младшие Томасы, собравшись вместе, принялись вполголоса о чем-то беседовать, и я застыла, не оборачиваясь к ним, стараясь услышать хоть что-нибудь.

– Она плоская, как доска.

– И фигурой не вышла.

– Волосы как солома. – Тот, кто произнес эти слова, хихикнул и прибавил: – Может, поставим ее в поле, ворон отпугивать?

– Глаза у нее красивые. Я ни у кого еще таких глаз не видел.

– Они жуткие! Придется караулить по ночам, чтобы она не зарезала нас в постелях!

Услышав это, я рассмеялась. Мой смех застал врасплох и их, и меня саму, и я обернулась к мальчикам с хитрой ухмылкой. Пусть лучше боятся меня, чем вообще не замечают.

– У нее хорошие зубы, – отметил кто-то, и я снова расхохоталась.

– Ну и чудачка, – проговорил старший, но в этот момент Финеас разразился хохотом, и братья, сдавшись, последовали его примеру.

* * *

Нет, я не приструнила мальчишек. Скорее это они сделали меня более радикальной.

Братья спали на просторном чердаке над гостиной, на койках, закрепленных на скате крыши. Только у младших близнецов, Дэвида с Дэниелом, была настоящая кровать, но места на ней едва хватало, и они ложились головами в разные стороны, щекоча друг другу носы пальцами ног.

Мне отвели собственную комнату. Это был лишь закуток, отделенный от кухни тонкой стеной, в которой проделали дверь, но места там хватало, чтобы поместились узкая койка, комод с парой ящиков и стол шириной в фут и длиной в два. Все это принадлежало мне. Отныне у меня была собственная постель, свое пространство. Девочка в доме, полном мальчишек, пусть и являлась лишь служанкой, обладала некоторыми преимуществами.

Поначалу сыновья Томасов держались настороженно и напряженно следили за мной, будто я была воровкой или могла заразить их проказой. Первым оттаял самый маленький, Иеремия. Возможно, дело было в том, что нам обоим не нашлось пары. Так или иначе, он скоро подружился со мной, и мы стали неразлучными. Мы и родились в один день: ему в тот год исполнилось семь, а мне одиннадцать. Иеремия счел, что это знак свыше.

– Ты будешь моим близнецом, Дебора? – спросил он, обратив на меня скорбный взгляд.

Я рассмеялась:

– Иеремия, у тебя девять братьев.

– Но я самый младший. И у меня нет никого своего. А у тебя вообще нет ни мамы, ни папы, ни братьев, ни сестер.

– Есть… просто они где-то далеко.

– Ну и какой с этого прок?

– Да никакого, Джерри, никакого, – согласилась я, и на сердце у меня, как ни странно, полегчало от того, что я произнесла это вслух.

– Значит, мы можем стать близнецами.

– А что делают близнецы?

– Близнец – это тот, кого ты любишь больше всех на свете. Ты сможешь любить меня больше всех на свете?

– Это будет несложно.

– Правда?

От его широкой улыбки у меня защемило сердце.

– Правда.

– Я ужасно люблю маму, но любить маму – все равно что любить Господа Бога. Она не совсем человек.

– Иеремия! – ахнула я. – Она самый настоящий человек!

– Ну просто… она принадлежит всем нам. А я хочу кого-то, кто будет только моим, – повторил он.

– Хорошо. Но я все равно постараюсь любить твоих братьев, а не только тебя одного, ведь так велел преподобный Конант.

– И даже Натаниэля? – Иеремия словно не мог мне поверить. – И Финеаса? Но он ведь злой. Он сказал, что ни один мужчина на тебе никогда не женится.

– Ни один мужчина на мне не женится, потому что я ни за кого не пойду. Потому что мне не нужен мужчина.

– Я на тебе женюсь.

– Нет, Иеремия. Тебе всего семь. К тому же мы теперь близнецы, не забывай!

– Мы не похожи на близнецов… но ведь это не важно?

Джерри был невысоким и черноголовым, а я – рослой и светловолосой. Мы отличались как ночь и день.

– Внешность не имеет значения, если на сердце у нас одно, – объявила я, надеясь, что это правда.

Он улыбнулся мне так, словно я подарила ему целый мир. Наверное, так и было. По крайней мере, я отдала ему ту частичку, что принадлежала лишь мне. Я ходила за ним, как мать за ребенком, и обращалась с ним как с настоящим принцем, а он навлекал на мою голову неприятности, в которые я сама никогда бы не ввязалась. Иеремия первым стал звать меня Робом – так он сократил имя Дебора, и потому позже я легко отзывалась на это обращение.

Томасы хорошо ко мне относились. Я не была им родной, но меня ценили. В семье, где нужно прокормить и одеть столько народу, хлопот всегда хватало. Преподобный Конант оказался прав. Без меня здесь не могли обойтись, и отпустить меня в школу было невозможно, но, сколько бы поручений я ни получала и сколько дел ни переделывала, все равно оставалась такой же неугомонной и непоседливой. Я хотела, чтобы сыновья Томасов передавали мне каждую крупицу знаний, которую им удавалось приобрести, и часто делала за них работу в обмен на разрешение заглянуть в их учебники.

Преподобный Конант не забыл обо мне. В первый же год он привез несколько книг. Больше всего я полюбила сочинения Шекспира и роман в четырех частях под названием «Путешествия в некоторые отдаленные страны мира». Преподобный Конант называл эту книгу «Путешествия Гулливера». Я читала ее братьям по вечерам, после ужина, и они хвалили меня так, словно я сама ее написала.

Преподобный Конант был замечательным проповедником, и я с восторгом слушала его речи, сидя вместе с семейством Томас на скамейке Первой конгрегационалистской церкви. Он верил в каждое слово, которое произносил. Думаю, он тоже в определенном смысле меня радикализировал – если только вера может быть радикальной. В конце концов я стала думать, что вера в Бога – самое отъявленное бунтарство в мире.

Не знаю, почему преподобному Конанту хотелось, чтобы я училась и стала счастливой, но ему этого хотелось, и только благодаря ему, человеку, любившему и Господа, и меня, чье сердце было открыто двум противоположностям, я начала понимать, что такое отцовская любовь. Для него я была просто Деборой, той, кому он дарил свою привязанность и от кого многого ждал, и потому все, что имело значение для него, стало важно и для меня.

– Тебе следует и дальше учить священные тексты. Для меня в жизни не находилось утешения более полного, чем возможность обратиться к словам Господа, когда своих слов у меня не оставалось, – часто повторял он, и я заучивала все, что могла, лишь бы показать, что могу это сделать. Лишь бы услышать его похвалу.

А еще он нашел мне своего рода наставницу – «подругу по переписке» из Фармингтона, штат Коннектикут.

– Ее зовут Элизабет Патерсон. Это дочь моей сестры, моя племянница. Она уже взрослая женщина, жена, мать, весьма влиятельная особа. Я спросил, готова ли она переписываться с тобой, чтобы поведать тебе о мире, и она с удовольствием согласилась.

– Но что я ей напишу? – воскликнула я. Мысль об обмене письмами меня и будоражила, и пугала. Я была ребенком и не понимала, как мною могла заинтересоваться племянница преподобного Конанта.

– Пиши все, что захочешь.

– А она… добрая? – Мне не хотелось переписываться с человеком, который станет меня бранить.

– Да. Очень добрая. Ты узнаешь от нее то, чему не можем научить тебя ни я, ни миссис Томас.

– Миссис Томас умеет читать и писать, хотя и пишет не слишком правильно, – ответила я, желая защитить женщину, которая так хорошо ко мне относилась. Не ее вина, что она не самая «влиятельная» особа.

– Конечно, вот только ты живешь с миссис Томас, и тебе незачем отправлять ей письма, – как всегда рассудительно, заметил священник.

Я никогда не слышала, чтобы он сказал что-то дурное, в особенности про хороших людей. А Томасы были хорошими.

– Сколько писем мне можно ей написать? – спросила я, не смея дышать от волнения.

– Сколько захочешь. Пиши так часто, как только сможешь.

– Значит, я отправлю ей множество писем. Я слишком люблю писать.

Он чуть сощурился, но не стал надо мной смеяться:

– Да. Я это знаю. Элизабет будет рада твоим посланиям.

– Но как мне ее называть? Кузина Элизабет… или миссис Патерсон… или, быть может, леди Элизабет? – От одной мысли о подруге по переписке меня била дрожь.

– Дебора, она ведь не герцогиня. К тому же в Америке нет титулов. Ты можешь обращаться к ней просто по имени.

– А для чего в Англии по сей день сохраняются титулы?

– Такова традиция. Англия обожает традиции и обычаи. Но здесь все иначе. Здесь человек есть то, чем он сам себя сделал, а не то, что ему было присуждено или дано по наследству. – Эти слова священник произнес с гордостью.

– И женщин это тоже касается?

– Что именно?

– Женщина тоже то, чем она себя сделала?

– Да. Женщина есть то, чем она себя сделала… конечно, с Божьей помощью. Всем нам нужен совет Господа.

– Но что, если нам не хочется следовать совету Господа?

– В таком случае мы поступаем на свой страх и риск. Но мне не хотелось бы остаться без Господней помощи. Мне без нее не обойтись.

– Понимаю, – прошептала я. Я часто ощущала себя одинокой, лишенной Господней защиты. – Но как же тогда король Георг? – прибавила я.

– А что с ним?

– Вы сказали, что у нас здесь нет титулов. Но он по-прежнему наш король. Ведь так? Хотя после Бостонской бойни поговаривают, что король нам не нужен.

– Единственный король и властелин, которому я покоряюсь, есть царь царей, владыка владык, предвечный отец, князь мира. – Произнеся эти слова, преподобный Конант нахмурился и плотно сжал губы.

Я кивнула с серьезным видом, но мое сердце отчаянно забилось. Каким бы верным подданным ни был Сильванус Конант, он только что произнес слова, достойные отчаянного мятежника.

* * *

27 марта 1771 года

Дорогая миссис Элизабет!

Меня зовут Дебора Самсон. Уверена, вас предупредили, что я вам напишу. Пока что корреспондент из меня не очень, но я надеюсь многому научиться. Обещаю, что буду стараться изо всех сил, чтобы мои письма были интересны, чтобы вам нравилось их читать и чтобы вы позволили мне и дальше писать вам. Преподобный Конант сказал, что вы добрая, красивая и умная женщина. Я не красива, но стараюсь быть доброй. И я очень умна.

Я люблю читать, а еще люблю бегать, хотя времени на эти занятия у меня почти не бывает, потому что в доме всегда хватает работы. И все же я каждый день читаю Библию и учу наизусть стихи из Притчей Соломоновых. Есть ли у вас в Притчах любимые стихи? Я напишу здесь один, который выучила, тренировки ради.

Притчи 28:1: «Нечестивый бежит, когда никто не гонится за ним; а праведник смел, как лев».

Я сказала миссис Томас, что бегать – не то же самое, что убегать. Мне показалось, что эта мысль очень смелая – что она подобна льву. Миссис Томас не рассмеялась в ответ, хотя я заметила, что Финеас усмехнулся. Боюсь, что я все же довольно дерзкая. Я хожу с семейством Томас в Первую конгрегационалистскую церковь. Ваш дядя Сильванус каждую неделю проповедует там, и, хотя я его очень люблю и говорит он убедительно, часами сидеть без дела – настоящая пытка.

В прошлое воскресенье я солгала, сказала, что мне нехорошо, и улизнула из церкви еще до окончания проповеди. Я побежала в лес и провела благословенные часы, лазя по деревьям и качаясь на ветках. Я знаю тропку, что ведет вдоль опушки до самой фермы. Я начала расчищать ее от корней и камней, которые могут помешать девочке – то есть мне, – бегущей со всех ног.

Миссис Томас спросила, чем я занималась в свободное время, между домашними делами и ужином. Я ответила, что расчищала дорожку. Я даже прочла ей стих из Писания, чтобы показать, что намерения у меня самые благие. В Притчах 4:26 сказано: «Обдумай стезю для ноги твоей, и все пути твои да будут тверды».

Как раз этим я и была занята. Обдумывала свою стезю и утверждала свой путь. Миссис Томас порадовалась, что я занимаюсь полезным делом, и сказала, что я помогаю другим людям, которым, возможно, придется воспользоваться этой тропкой. Однако я не рассказала ей всего.

Я называю эту тропку своей беговой дорожкой и считаю, что она принадлежит мне, ведь я сама выполнила всю работу. Здесь я могу бегать, и никто меня не увидит. Я сказала мальчикам, что сумею обогнать их всех, даже Финеаса, хотя он здорово бегает, если только буду состязаться не в юбке, а в более подходящей одежде. Братья приняли вызов и вручили мне пару заношенных штанов – они пришлись мне впору – и к ним рубаху. В этой одежде я бегаю так быстро, что мне начинает казаться, будто штаны волшебные.

Надеюсь, вы не решите, что я нечестивица, но, если бегать грешно, я останусь грешницей до конца своих дней, потому что лишь бег способен меня успокоить.

Ваша покорная слуга

Дебора Самсон

P. S. Я напишу вам о нашем соревновании, даже если не сумею одержать верх.

Глава 2 Возникает необходимость

Я принимала свои горести близко к сердцу, но описывать их не хотела, понимая, что впустую растрачу бумагу и чернила, которые были для меня большой ценностью. Оттачивая перо, как лезвие висевшего надо мной топора, я бы ничем не облегчила свое положение. Вот почему вместо этого я записывала свои слабости. Не ради того, чтобы себя наказать, ведь в этом тоже не было пользы. Я составляла списки, чтобы постараться стать лучше. В Библии говорится о слабостях, которые обращаются в силу: я решила, что обязательно стану сильной. Каждый день, если только не уставала так сильно, что не могла писать, я перечисляла дела, в которых терпела неудачу, и те, в которых мне сопутствовал успех, всякий раз стараясь, чтобы второй столбец оказался длиннее первого. Однако я слишком многому не могла научиться самостоятельно и потому искала указаний везде, где только могла их получить.

– Младшие мальчики жалуются из-за домашних заданий, – сообщила я преподобному Конанту, когда он к нам заглянул. – Я помогаю им как могу. Но мне бы очень хотелось заниматься самой.

Преподобный Конант всегда выбирал время своих посещений так, чтобы остаться на ужин. Я его понимала. Жены у него не было. Он говорил, что повенчан с евангелием, а миссис Томас любила повторять, что он «следит за каждой овцой в своем стаде», но мне нравилось воображать, будто священник особенно внимателен ко мне. Всякий раз, навещая ферму Томасов, он задавал мне множество вопросов.

Дьякон Томас и его сыновья вернулись домой к обеду, но почти все мальчики разошлись сразу после еды: их не занимали беседы о высоких материях, которые велись, когда в доме бывал преподобный Конант. Натаниэль и Бенджамин еще сидели за столом, словно никак не могли наесться. Иеремия расставил в углу комнаты крошечных солдатиков и устроил засаду, планируя напасть на врага.

– Она слишком много им помогает, – проворчала миссис Томас. – А они охотно пользуются ее любознательностью.

Дьякон Томас намазал на хлеб толстый слой масла:

– Им хочется на свежий воздух. Я был таким же.

– Мне тоже хочется прочь из дома, – выпалила я. – Но я нигде не знаю покоя, даже на свежем воздухе. Что бы я ни делала, никак не могу насытиться.

– Ты не наедаешься досыта? – изумленно переспросила миссис Томас.

Даже Натаниэль и Бенджамин перестали есть и застыли, ожидая, что я отвечу.

– Нет-нет. Я наедаюсь. – От смущения щеки у меня зарозовели. – Простите, хозяйка. Я говорила не о еде. Мне не хватает… знаний.

– Но каких же знаний, дитя? – спросила миссис Томас.

– Наверное… знаний о мире. Я хочу побывать в Бостоне, и в Нью-Йорке, и в Филадельфии. Хочу увидеть Париж, и Лондон, и те места, у которых нет названий… пока еще нет. Элизабет бывала в Лондоне и в Париже. – Я прикусила губу и опустила глаза. – А еще я хочу больше знать о Господе.

Последние слова я прибавила потому, что почувствовала: так надо. Мне в самом деле хотелось больше знать о Боге… но остального хотелось сильнее.

Дьякон Томас хмуро глядел на меня, миссис Томас молча ломала руки.

– Продолжай изучать Священное Писание, – проговорил преподобный Конант. – Это верный способ узнать Господа. Его слова – чудесный дар для нас, грешников. Нам и не нужно куда-то идти, ведь Бог здесь, с нами.

– Но мне так хочется куда-нибудь пойти, – призналась я.

Преподобный Конант рассмеялся, и за это я полюбила его еще сильнее.

– В девятнадцатой главе Притчей сказано: нехорошо душе без знания, – прибавила я в оправдание. – Грешно не развивать свой разум. – Мои рассуждения казались мне здравыми.

– А еще в девятнадцатой главе Притчей сказано: торопливый ногами оступится, – произнес дьякон Томас с полным ртом. – Трудное положение, а, Дебора? – Он говорил мягко, не поднимая глаз от тарелки.

В комнате наступила тишина. А потом все сидевшие за столом расхохотались.

– Отец тебя здорово подловил, а, Роб? – фыркнул Натаниэль.

Братья меня только так и называли.

– Прекрати немедленно, – строго велела миссис Томас, хотя и у нее на губах играла улыбка. – Не понимаю, отчего вы зовете Дебору Робом. Это никуда не годится. Женщине следует носить женское имя.

– Так ты женщина, Роб? – Изумленный Иеремия поднял голову, оставив солдатиков, и все расхохотались еще громче.

Нет, я не приструнила сыновей Томасов. Совершенно нет.

– Я принесу тебе еще книг. Возможно, это чуть утолит твою жажду знаний. И кстати, вот письмо от Элизабет. Очень длинное, – сказал священник, когда Бенджамин и Нэт наконец доели и оставили нас.

Я схватила письмо и попросила меня извинить. Миссис Томас дала разрешение, напомнив, что меня еще ждут дела и слишком задерживаться не следует. Я бросилась в свою комнатку и закрыла дверь, но все еще слышала разговор, который преподобный Конант вел с мистером и миссис Томас.

– Она упрямая, Сильванус, – проговорил дьякон Томас, и я решила внести это в список своих недостатков. – И гордая. Не умеет держать язык за зубами.

– Надеюсь лишь, что она вам в радость, – ответил преподобный Конант.

– Мне жаловаться не приходится, – вмешалась миссис Томас. – Это уж точно. Ума не приложу, как я без нее обходилась. За день она успевает сделать много больше, чем я. И делает все на совесть. Я еще никогда не встречала таких одержимых людей.

– Вот только чем одержимых? – проворчал дьякон Томас. Он редко смотрел в мою сторону, а если и смотрел, то с тревогой. За два года, что я прожила с ним под одной крышей, он не сказал мне и пары слов.

Но он был неправ. Я умела держать язык за зубами. Я чаще сдерживалась, чем давала волю словам. Дьякон пришел бы в ужас, знай он все, о чем я молчала.

– Сил у нее хоть отбавляй, – продолжала миссис Томас. – Она ловко управляется с прялкой и ткет мастерски, к этому делу у нее дар. Натаниэль научил ее стрелять и теперь говорит, что стрелок она лучший, чем он сам. Сказать по правде, мне кажется, она все на свете умеет.

Я улыбнулась, услышав ее слова, и, решив не обращать внимания на критику дьякона, распечатала письмо, которое держала в руках. Элизабет писала не так часто, как я ей. Я адресовала ей десятки писем, но отправляла далеко не все, не желая злоупотреблять ее добротой и расположением. Это ее письмо оказалось замечательно длинным.

У нее был прелестный почерк – словно по странице летел журавлиный клин. Я пробовала копировать, старалась приучить себя писать так, как она. Но буквы у меня складывались в строчки, которые скорее напоминали волны в бушующем море, резкие, неумолимые. Такие, как я. Забавно, как много может поведать о человеке его манера писать.

15 апреля 1772 года

Моя дорогая Дебора!

Вы так смешите меня, милая девочка, и я читаю ваши письма с изумлением и восторгом. Странно думать, что нас с вами разделяет всего восемь лет. Порой, в сравнении с вами, я чувствую себя настоящей старухой, но в то же время знаю, что вы многому могли бы меня научить. Я взялась было за Книгу притчей, решив подыскать в ней что-то, что могло бы вас вдохновить, но лишь хихикала, представляя, как вы применили бы в жизни ту или иную мудрость.

Я читаю ваши письма Джону. И даже он, мужчина, не совершивший за всю жизнь ни одного безответственного поступка, здорово смеялся, когда услышал ваш рассказ о волшебных штанах. Хотелось бы мне увидеть, как вы наголову разбили мальчиков в том состязании. Я даже подумываю тоже надеть штаны и попробовать свои силы в беге.

Надеюсь, однажды вы узнаете иную радость, когда вскружите голову достойному джентльмену, причем вовсе не тем, что быстро бегаете или обладаете примечательной силой. У вас поразительно острый ум и твердая воля, а ваш характер чувствуется в каждом письме. Мне думается, что, став взрослой женщиной, вы непременно будете внушать восхищение. И вот еще что, моя юная подруга, не следует сбрасывать со счетов все те счастливые преимущества, которые дарует наш пол. Моя бабушка когда-то сказала мне, что мужчины правят миром, но ими правим мы, женщины. Мне кажется, об этом стоит подумать. Позволяйте братьям иногда одерживать над вами верх, это их ободрит. Я нахожу, что мужчины охотнее допускают нас в игру, если верят, что могут нас одолеть.

Дядя Сильванус говорит, что вы самая смышленая девочка из всех, кого он встречал. Его беспокоит, что вы не можете ходить в школу, но вместе с тем он считает, что в сельской школе вас вряд ли научат тому, чего вы еще не знаете. Я тоже мало чему могу вас научить! И все же прошу, задавайте мне любые вопросы, какие только захотите, а я постараюсь ответить на них так же, как вы отвечаете мне, – по сути, но в то же время весело и увлекательно.

Ваша преданная подруга

Элизабет

P. S. Больше всего мне нравится 31-я глава Притчей, хотя мы с вами, безусловно, находимся на разных этапах жизни. Мне особенно по душе эти слова:

«Уста свои открывает с мудростью, и кроткое наставление на языке ее. Она наблюдает за хозяйством в доме своем и не ест хлеба праздности. Встают дети и ублажают ее, – муж, и хвалит ее».

Я аккуратно сложила письмо и убрала в растущую стопку писем, которые мне присылала Элизабет. Вещей у меня было так мало, что я дорожила каждой. Рядом со стопкой писем лежала Библия, которую мне дала мать. Она старательно записала под обложкой свою родословную, от свадьбы Уильяма Брэдфорда и Элис Карпентер в 1623 году до брака, который в 1751 году заключили Дебора Брэдфорд и Джонатан Самсон. Мою мать тоже звали Деборой.

Когда-то давно я вписала под именами родителей имена моих братьев и сестер – Роберт, Эфраим, Сильвия, Дороти, – не забыв и о себе. Этим я попыталась связать нас друг с другом и с предками, пусть даже мы теперь и были рассеяны по свету.

Я раскрыла тридцать первую главу Притчей и прочла ее, пытаясь вообразить себя женщиной, цена которой выше жемчугов, той, что открывает уста свои с мудростью и одевается крепостью и достоинством. Я одевалась в домотканую одежду или в заношенные штаны, да и то лишь когда мне удавалось незаметно улизнуть из дома. Мальчики никогда не рассказывали об этом родителям, хотя Финеас и пригрозил, что наябедничает, когда я победила его в рукопашной борьбе.

Я точно не ела хлеба праздности. Одно это уже чего-то да стоило.

Закрыв Библию, я взяла блокнот. Вписала упрямство в список своих недостатков и долго смотрела на это слово, а потом зачеркнула его и записала в другой столбец: «упорство». Да, я была упорной. А упорство – не грех.

Я оставила блокнот открытым, чтобы просохли чернила, и вышла из комнатки, решив, что стану наблюдать за хозяйством в доме своем, по крайней мере пока мне не исполнится восемнадцать.

* * *

Жители Мидлборо, городка милях в тридцати к югу от Бостона, посещали не одну, а две церкви: Первую конгрегационалистскую, где проповедовал преподобный Конант, и Третью баптистскую, паства которой была столь же многочисленна и столь же преданна. Однажды я спросила, в чем, кроме священника, состоит различие между церквями, и миссис Томас ответила, что одна церковь истинная, а другая – нет. Я спросила, какая из церквей истинная, и миссис Томас это пришлось не по душе, хотя я вовсе не пыталась шутить.

Мне нравилось, что у прихожан был выбор и при этом никого не обязывали ходить в церковь – точнее, никого, кроме детей и тех, кто, как я, жил в услужении. Правда, я заметила, что к тем, кто не посещал ни одну из церквей, в городе относились враждебно. С ними старались общаться поменьше. В обеих церквях читали Библию, в обеих пели похожие псалмы, в обеих – по словам преподобного Конанта – молились одному Богу. Я отметила, что преподобного Конанта куда больше волновало не наличие в Мидлборо еще одной церкви, а присутствие в Бостоне британских солдат. Так что я тоже не стала слишком задумываться на эту тему. Однако по воскресеньям, после церковной службы, моя неутолимая любознательность гнала меня на городскую площадь, где велись жаркие дебаты: я жадно слушала их, хотя на площади к тому времени оставались только взрослые.

И все же споры о том, какая церковь истинна и какие представления о Боге подлинны, бледнели на фоне политических страстей, что кипели в колониях – по крайней мере, в Массачусетсе. В одном из писем Элизабет написала, что подобное происходит повсюду.

28 июля 1773 года

Моя дорогая Дебора!

Многие соратники Джона и наши друзья не хотят участвовать в восстании, которое теперь назревает в Бостоне, и все же, как говорит Джон, волнения в одной из колоний затрагивают остальные. Намечается четкое разделение между богачами и простыми людьми – теми, кто не получает никакой прибыли от торговли с Великобританией и кого глубоко возмущают устанавливаемые верхами налоги, правила и ограничения.

Джона волнует то, чем эти трудности могут грозить нашему будущему и будущему каждой колонии. Он говорит, что угнетение, которое не встречает отпора, рано или поздно перерастает в рабство. Он начал готовиться к переезду в городок Ленокс, в западном Массачусетсе. Там живет его кузина. Джон хочет перевезти семью подальше от назревающего конфликта, хотя ему самому, вероятно, придется отправиться на войну, где бы мы ни оказались. Джон широк в плечах и хладнокровен, но в сердце он пылкий патриот.

Ленокс находится рядом с фронтиром, и я, признаться честно, не слишком хочу переселяться туда. Однако, если с нами вместе переедут мать Джона и его сестры с семьями, я возражать не стану. К тому же наши дочери точно не дадут мне скучать.

Не могу представить, как все обернется. Англия, конечно, не хочет войны. Джон говорит, что британцы не считают, будто колонисты способны на долгое сопротивление или на организованное восстание. Они презирают нас и называют заразой. Один британский лорд, не могу вспомнить его имя, хвалился, что сумел бы за день подавить любое восстание в колониях, будь в его распоряжении всего один полк, и при этом никто из его солдат не получил бы ни царапины.

Вы так юны, и мне не хочется вас пугать. Я часто забываю, что вам всего тринадцать! Ваши вопросы достойны ученого мужа, и, признаюсь, я не всегда могу найти на них ответ. Возможно, я попрошу Джона писать вам на темы, в которых мало смыслю.

Нам следует также упоминать в письмах более приземленные и более приятные вещи. Ни вы, ни я ничего не можем сделать с грядущей бедой, и нам лучше не омрачать эту переписку мыслями о ней. На днях врач подтвердил, что я опять жду ребенка, и мы хотим обосноваться в Леноксе прежде, чем дитя появится на свет. Наш дом почти достроен. Джон обещает, что он будет роскошным, и говорит, что я принесу в Ленокс культуру и цивилизацию. Правда, учитывая размеры этого городка, думаю, это будет не слишком сложно.

Остаюсь вашей преданной подругой,

Элизабет

* * *

Патерсоны переехали в Ленокс, и Элизабет родила третью дочь, Рут: ее назвали в честь любимой сестры Джона. Помимо малышки Рут у Патерсонов были четырехлетняя Ханна и двухлетняя Полли. Джон, младший ребенок в семье, вырос вместе с четырьмя сестрами, и Элизабет считала, что ему на роду написано жить в окружении женщин. Она по-прежнему писала мне регулярно, хотя не так часто, как мне бы хотелось, и порой я успевала отправить ей три письма, прежде чем получала одно в ответ.

Я могла делиться с Элизабет лишь собственными мыслями, но она, судя по всему, не возражала. Она положительно приняла мои суждения о пьесах Шекспира и поделилась своими мыслями о них. Ее, как и меня, сильно разочаровал Отелло – он убил Дездемону! Еще Элизабет по достоинству оценила мои аргументы в защиту бедного Шейлока из «Венецианского купца», хотя сама не разделяла моего мнения, что с ним обошлись несправедливо. Я явно питала слабость к изгоям, даже таким, которых изображали злодеями. Думаю, все объяснялось тем, что я и сама была изгоем.

В мае следующего года американских берегов достигли сообщения о Бостонском портовом акте. Парламент объявил о закрытии всех портов в Новой Англии. Суда не впускали и не выпускали. Дьякон Томас сказал, что британцы хотят подавить сопротивление, изгнать мятежников и наказать торговцев, потому что те не подчинились приказам правительства.

Король отозвал у провинции Массачусетского залива хартию – дарованное Короной позволение действовать независимо от Британии. Отныне все чиновники в колонии назначались и содержались британцами. В Массачусетсе не было своего суда, а для любой публичной встречи, собрания или выступления требовалось разрешение назначенного Короной губернатора провинции.

Помимо прочего, правительство требовало, чтобы колонисты размещали в своих домах британские войска, и это более всего тревожило миссис Томас. Она ждала, что в Мидлборо рано или поздно войдет британский полк, который непременно отберет у ее семьи дом и ферму.

Местные жители прозвали эти законы «Невыносимыми», но подобное происходило в колонии на протяжении всей моей жизни, и прежде колонисты терпеливо все сносили. Я не помнила, чтобы люди когда-то не жаловались на Корону. Они любили повторять: «Нет налогам без представительства», а в декабре прошлого года повстанцы, именовавшие себя «Сынами свободы», проникли на борт трех кораблей, стоявших в Бостонском порту, – они принадлежали британской Ост-Индской компании – и сбросили в воду груз чая в знак протеста против наложенного королем Георгом запрета на ввоз чая откуда бы то ни было, кроме Англии.

Все это представлялось мне захватывающе интересным.

Я отправила Элизабет письмо, в котором просила объяснить, что значит «хабеас корпус» и множество других слов, которые постоянно повторяли люди, считавшие себя авторитетами в сфере права. Муж Элизабет, Джон, прислал мне весьма доброжелательное письмо, в котором ответил на мои вопросы. Элизабет упоминала, что он изучал право в Йеле, а после какое-то время работал учителем. Я так жаждала прочесть все, что он написал мне, что с трудом заставляла себя сосредоточиться на отдельных словах. Он обращался ко мне не как к ребенку, но писал ясно и лаконично, словно тщательно продумывал каждую фразу. Он был великолепным учителем, и я отметила, что стала лучше разбираться в происходившем вокруг. Я столько раз перечитывала его письмо, что могла с легкостью пересказать его объяснения.

В округах Массачусетса проводились конгрессы, на которых обсуждались тяжелое состояние государственных дел и необходимость учредить правительство, не зависящее от «агентов Короны». Джона Патерсона выбрали делегатом от Ленокса, несмотря на то что они с Элизабет не прожили в городе и года.

Судя по всему, политическая деятельность колонистов его разочаровывала. В конце одного из своих писем он не сдержался: «Участники собраний только и хотят, что говорить о своем, не слушая друг друга, так что конгрессы расходятся, не решив ничего существенного. Корона же должна увидеть единую силу. Мы сохраним множество жизней – в том числе и собственные, – если сумеем ясно и единодушно заявить о своих требованиях; однако многих раздирают на части верноподданические чувства, которые все мы питаем к Британии, кроме того, никто не верит, что мы сумеем одолеть британцев, если и правда начнется война. Британия – сила, проявившая себя в подобных конфликтах: это империя, одерживавшая верх на протяжении многих веков. Мы в сравнении с ней словно Давид с Голиафом; и все же, когда я напоминаю себе, кто из двоих в конце победил, мне становится менее страшно. Если Господь желает, чтобы Америка обрела независимость, Он это устроит».

Все вокруг только об этом и говорили. Разговоры, встречи, пересуды рано или поздно обращались к назревавшему конфликту с Британией. У каждого имелось собственное мнение, но почти все повторяли одно и то же, словно прочли об этом в листовках или услышали от кого-то более ученого, чем сами. Преподобный Конант в своих проповедях говорил о тирании и о свободе, однако был достаточно осторожен и не призывал паству к революции. Впрочем, никто из прихожан не сомневался в его истинных убеждениях.

«Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе», – начинал он, и собравшиеся в церкви замирали, понимая, что последует за этим. «Но как долго король Георг будет считать нас чадами своими? Как долго будем мы почитать его за отца нашего? Англия – не дом нам. И уже очень давно».

Многие колонисты и правда рассуждали о преданности «родине-матери». От этих речей меня всякий раз бросало в дрожь. Родина-мать. Я ненавидела это выражение, хотя и знала, что мои чувства разделяют далеко не все. Я мало была привязана к собственной матери и еще меньше – к стране, из которой моих предков выдворили лишь потому, что они чему-то не соответствовали.

Преподобный Конант говорил, что мы, вероятно, свободнее всех прочих народов в истории нашей цивилизации, но все же на колонистов смотрели так, как правители и дворяне издавна привыкли взирать на простых людей. Колонист был не человеком, но лишь источником прибыли.

– Пора покончить с представлением, что народ существует для его правителей, – заметил священник дьякону Томасу как-то вечером, за ужином, и все согласно закивали, словно понимая историческое значение этого замечания.

– Но если мы не существуем для короля, для кого же тогда? – спросила я.

Я не сидела за столом вместе с остальными. Я подавала мясо – отрезала ломти от большого куска, который целый день крутила на вертеле над огнем. Мне казалось, что мясо хорошо приготовилось, но семья собралась за столом, все были голодны, и я вдруг засомневалась, что моя стряпня им понравится. Кошка ухватила кусочек, улизнула с ним прежде, чем я сумела его отобрать, и съела, облизываясь. Я пожала плечами, поставила на стол блюдо с нарезанным мясом и стала выполнять просьбы – подать кружку молока, еще одну миску масла, нож для хлеба.

– Губернаторов назначает Корона, и потому они преданы Короне, а не колонистам, которыми управляют, – сказал дьякон Томас, не обратив внимания на мой вопрос. – Мы полагаем, что у нас есть права, но для губернаторов это не права, а уступки, которые они с легкостью могут отозвать в любое время.

– Лорды Торговли чувствуют угрозу в той свободе, которой мы дышим, – проговорил преподобный Конант, и я едва удержалась, чтобы вновь не вмешаться в разговор.

Джон Патерсон объяснил мне, кто такие Лорды Торговли. Эти чиновники рассматривали колонии в качестве земельных владений, а колонистов считали работниками, возделывавшими земли Короны. Я воображала, что эти Лорды, в черных мантиях и белых париках, раздавали колонистам милости или лишали свободы и собирали с них прибыль, не имея настоящего представления о людях, чьими жизнями распоряжались.

– Если мы не существуем для короля, для кого же тогда? – снова спросила я. Мною не помыкали, но и свободы у меня не было. А еще я не понимала, какова моя цель в жизни, помимо работы. – И если нами не станет править король Георг или Лорды Торговли, кому же мы будем подчиняться?

– Вот вопрос так вопрос, да, Дебора? – откликнулся преподобный Конант, гоняя по тарелке горошину.

Но никто мне так и не ответил.

Глава 3 Один из народов

Когда отец ушел, мне было пять лет, но я хорошо его запомнила, и воспоминания эти не из приятных. Я походила на него. У него были такие же карие глаза и пшеничные волосы – словно хлеб на полях, которые он ненавидел. Мой отец не любил земледелие, не любил Плимптон, а к тому же не любил ни меня, ни других своих отпрысков. Он вечно раздражался, а моя мать старалась его успокоить, хотя за ее юбки цеплялось пятеро детей. Впрочем, я держалась в стороне. Вокруг ее ног и так было слишком людно.

Когда отец ушел, меня отослали жить к кузену Фуллеру. При себе у меня было лишь имя и мамины рассказы, не дававшие забыть, кто я такая. Мать переехала к своей сестре, а в доме, в котором мы жили до того, как отец сбежал, поселились другие люди.

Отец не хотел возделывать землю и потому решил стать моряком, или капитаном корабля, или даже торговцем – эта часть истории все время менялась. Долгое время мама убеждала нас, что он вернется. А может, она говорила об этом лишь мне, в тех редких случаях, когда мы с ней виделись. Мою сестру Сильвию и братьев, Роберта и Эфраима, – они были старше меня – тоже отослали из дома. Мать оставила при себе только младшую, Дороти. Она звала ее Горошинкой. Горошинка умерла от крупа, когда наша семья уже перестала существовать.

Я совсем не помнила Дороти. Она представлялась мне бестелесным криком, маленькой горошинкой на изувеченном поле жизни. Быть может, матери стоило назвать ее другим именем. У всех Дороти в нашей семье была трагическая судьба.

Я никогда больше не видела братьев и сестру и не знала, чему учила их мать, но, полагаю, она постаралась объяснить им семейную историю – так же, как мне. Мать хотела, чтобы мы помнили предков.

Я училась читать и писать по дневнику Уильяма Брэдфорда. Царапала на земле его слова, запоминая очертания букв. Дневник, который я изучала, был копией с оригинала. Потомки Брэдфорда старательно переписали его, чтобы он не пропал. У нас в доме хранилась версия дневника, скопированная моей мамой: женский почерк придавал словам что-то женственное, и казалось, что это наша мать пережила все те невзгоды и радости. История Брэдфорда крепко сплелась с моими ранними воспоминаниями о маме. Думаю, ее происхождение было для нее единственной отрадой и предметом гордости.

Она перечитывала воспоминания и размышления прадеда строчку за строчкой, так же как я позже перечитывала катехизисы. Жизнь Брэдфорда стала нашей единственной сказкой на ночь. Одно из первых писем, которое я получила от матери после того, как поселилась у Томасов, представляло отчаянное перечисление событий из жизни Уильяма Брэдфорда – словно мама не могла допустить, что я забуду о своем предке. Она писала:

Мой прадед, Уильям Брэдфорд, родился в Йоркшире в 1590 году и был сыном зажиточного землевладельца, однако жизнь его сложилась несладко. Отец умер, когда тот был младенцем, а в семь лет, когда и мать скончалась, он осиротел.

Он отличался любознательностью, как ты, Дебора, любил читать и стремился учиться. Его завораживала религия – не только служение Господу нашему, но и право людей молиться Ему так, как им хочется.

Уильям начал посещать тайные собрания небольшой общины, члены которой именовали себя сепаратистами, однако король Яков уничтожал реформистские религиозные движения и бросал в тюрьму тех, кого обвиняли в религиозном неповиновении. Англичан штрафовали, сажали за решетку, преследовали, их предавали собственные соседи, на них доносили друзья. Вместе с маленькой группой реформаторов Уильям бежал из Англии в Голландию, где дозволялась свобода вероисповедания.

Восемнадцати лет от роду он оказался в чужой стране, без семьи, почти без друзей. Он брался за самую черную работу и влачил жалкое существование. Однако он был умелым ткачом: этим ремеслом владеют и его потомки – ткать умеем и я, и ты. В наших жилах течет его кровь, и потому нам передались смелость, талант и любознательность Уильяма.

Он мог остаться в Голландии, но этого не случилось. Ему пришлось искать новое пристанище. Вместе с единомышленниками он зафрахтовал два корабля: когда стало ясно, что один из них, «Спидуэлл», непригоден для мореплавания, реформаторы вместе с горсткой присоединившихся к ним ремесленников заняли другой корабль, «Мэйфлауэр», и отплыли, оборвав все связи со Старым Светом.

Несмотря на тесноту и недуги, штормы и гигантские холодные волны, что обрушивались на палубу, грозя разбить корабль в щепки, переселенцы сумели переплыть океан. В пути с ними совершались настоящие чудеса. Но чудеса не облегчают нам жизнь. Чаще всего они лишь позволяют сделать еще один шаг.

Они добрались до берега в декабре. Иного убежища, кроме корабля, у них не было. Уильям с небольшой группой мужчин отправился исследовать территорию. Его не было много дней, а когда он вернулся, то узнал, что его жена, Дороти, умерла. Ее тело вытащили из воды и положили на палубе.

Она утонула в гавани. Она видела сушу, знала, что цель достигнута, но продолжить путь не захотела. Одни говорили, что это был несчастный случай. Другие считали, что она утопилась. В Голландии, на попечении ее родителей, остался ее малолетний сын Джон: она боялась, что никогда больше его не увидит. Возможно, она решила, что и Уильям тоже к ней не вернется. Порой, когда меня одолевает отчаяние, я думаю о ней. Она потеряла надежду. Но нам терять надежду нельзя. Если будет на то воля Господня, однажды мы все снова окажемся вместе.

Уильям продолжил бороться, потому что верил: его детей ждет лучшее будущее. Я тоже продолжаю бороться и не теряю надежды. Пророк Исаия сказал о Господе: «муж скорбей и изведавший болезни»; таким был и Уильям Брэдфорд. Но он не покорился скорбям и болезням, и мы не покоримся.

Мама

После того как мать прислала это письмо, мне начал сниться один сон. Я часто видела яркие, живые сны. В них я могла летать, и плавать, и бегать, не касаясь земли. В моих сновидениях никогда не было страха, но лишь свобода. Но в том сне я тонула, и юбки тянули меня на дно океана, а воздуха в легких отчаянно не хватало.

Я просыпалась, путаясь в простынях, рыдая от того, что мне не дано спастись, и страшно злилась на мать. Она редко писала мне больше пары строк, да и то один-два раза в год: обычно она сообщала, что здорова, и спрашивала, как дела у меня. И все же она, по неведомой мне причине, решила рассказать мне о женщине, которая утопилась в гавани, и с тех пор, как я прочла то письмо, меня мучили ночные кошмары.

Дороти Мэй Брэдфорд не была мне родней. Дедом моей матери являлся Джозеф, сын Уильяма Брэдфорда от второй жены, а значит, в моих венах не текла кровь Дороти Мэй. Ее трагическая гибель не должна тяжким бременем лежать на моих плечах. И все же эта женщина время от времени являлась ко мне, и мы вместе тонули в прибрежных водах.

Она звала сына и молила его о прощении. Прости меня, Джон, молю, прости, Джон.

Я боролась за жизнь и в конце концов просыпалась, но она никогда не боролась, а если и успевала передумать, всякий раз оказывалось слишком поздно.

* * *

В феврале 1775 года Бостон находился под контролем красномундирников – так презрительно именовали британских солдат, – но сельская местность бурлила. В колониях давно действовал закон о том, что каждое поселение обязано организовать защиту от нападений индейцев: все мужчины старше шестнадцати лет служили в ополчении, имели ружья и умели из них стрелять. Теперь же это ополчение обрело новую цель и стало жить новой жизнью. Колонии пришли к соглашению о создании местного правительства; повсюду собирали оружие и боеприпасы, выбирали военачальников.

В апреле британский генерал Томас Гейдж отправил из Бостона в Конкорд – городок примерно в двадцати милях к северо-западу – семьсот солдат, которые должны были уничтожить имевшиеся там запасы военного снаряжения и арестовать нескольких «Сынов свободы», скрывавшихся в близлежащем Лексингтоне.

В открытом поле их встретили сорок колонистов, в основном простых фермеров. Началась битва. Красномундирники расправились с фермерами, а потом уничтожили боеприпасы в Лексингтоне, но, когда они возвращались в Бостон, окрестные жители взяли в руки ружья и попрятались в лесах вдоль дороги. Они выслеживали британских солдат, пока те шли через их поля, и отстреливали одного за другим. То оказались кровавые дни: колонисты потеряли восемьдесят восемь человек убитыми, а потери британцев составили больше двухсот пятидесяти солдат.

После событий в Лексингтоне и Конкорде Натаниэля назначили капитаном милиции Мидлборо. В те редкие минуты, когда Нэт не муштровал ополченцев на главной площади городка, он заставлял братьев маршировать по двору перед птичником, выкрикивал команды и палкой подталкивал мальчишек обратно в строй, если те разворачивались не в ту сторону.

Он всякий раз собирал на учения Дэвида, Дэниела и Иеремию, хотя близнецам еще не исполнилось шестнадцать, а Джерри и вовсе было одиннадцать и ростом он не отличался. Но, хотя Джерри не годился в солдаты ни по возрасту, ни по росту, рвения у него было хоть отбавляй. Я наблюдала за их небольшим отрядом, хихикая над сосредоточенным выражением лица Джерри, над тем, как Нэт хмурил лоб, а однажды присоединилась к строевой подготовке, вооружившись вместо ружья метлой.

Нэт сердито поглядел на меня:

– Роб, это серьезное дело.

Я посмотрела на него. Я понимала, что он всерьез тренирует братьев, но прежде они никогда меня не прогоняли. Натаниэль сам учил меня стрелять.

– Я знаю эти упражнения не хуже вас. И заряжаю ружье в два раза быстрее, – сказала я.

– Это не соревнование по бегу, Роб. И мы не кроликов будем стрелять, – заметил Финеас. – На этот раз тебе с нами нельзя.

– Женщины не могут воевать, Дебора, – прибавил Нэт и забрал у меня метлу с таким видом, словно она заряжена и потому очень опасна.

– Как только придет приказ, я отправлюсь в Бостон, – сообщил Финеас, выпятив грудь. Недавно он наконец перерос меня и теперь с большим удовлетворением глядел сверху вниз, возвышаясь надо мной на целый дюйм.

Финеас вечно со мной состязался. Он так и не простил мне, что я когда-то сумела победить его в беге. Теперь он бегал быстрее, чем я, и я втайне сокрушалась об этом. Правда, я знала, что выносливее его, и любила об этом напомнить.

– Никуда ты отсюда не денешься, – заявил Натаниэль и ткнул Фина в плечо, пытаясь поддержать порядок в рядах непокорного войска. – Кто-то должен помогать отцу с матерью. Надеюсь, ты не забыл, что нам нужно работать на ферме. А Дебора одна не справится, хотя ей наверняка кажется, что она и без помощников обойдется.

Мне так сильно захотелось ударить Натаниэля, что пальцы сами сжались в кулак, а рот наполнился слюной. Я схватила метлу и кинулась к сараю, лишь бы не видеть Нэта.

Мне не требовалось его позволение. Я могла заниматься строевой подготовкой и одна. Я часто сидела на склоне холма в Мидлборо, наблюдая, как тренируются ополченцы, мысленно выполняя развороты, считая шаги, напрягая руки, когда мне нужно было перевернуть воображаемое ружье. Я знала все движения, их последовательность. Укрывшись в сарае, я сама давала себе команды и без конца упражнялась.

В ополчение принимали мужчин ростом не меньше пяти футов и пяти дюймов. Считалось, что только солдат такого роста способен зарядить длинноствольное ружье. Я была выше на целых три дюйма, но знала, что рост и сила – не одно и то же. Я считалась достаточно сильной для женщины, но понимала, что в целом не очень сильна. Каждый вечер, с тех пор как мужчины взялись за строевую подготовку, я отжималась от пола, столько раз, сколько могла. После этого поднимала ружье над головой и держала его на вытянутых руках – для меня это было самое сложное упражнение. Не знаю, зачем я это делала. Я тратила драгоценное время на глупую затею и все же не могла уступить братьям и перестать доказывать себе, что на что-то способна, даже если путь на войну мне был закрыт.

– Я потренируюсь с тобой, Роб, – сказал Финеас, подходя ко мне сзади. Он сорвал с меня чепец и нацепил себе на голову. Выглядел он нелепо, оборка трепыхалась, обрамляя ему щеки.

Я бросилась за ним, пытаясь сорвать чепчик и выставив метлу, словно меч. Он отражал мои удары черенком лопаты, а потом выбил метлу у меня из рук. Тогда я помчалась в сарай, набрала горсть земли с соломой и, когда Фин вбежал следом, швырнула ему в лицо. Он заорал, ухватил меня за пояс, прижался щекой к моей спине, между лопаток, и повалил на сено. Я много раз проделывала с ним то же. Так ловил свиней дьякон Томас.

За последние годы Финеас сильно окреп, а у меня лишь выросла грудь и округлились бедра – силы мне это не прибавило, но я стала менее проворной, к тому же платье здорово мешало свободе движений. Финеас перевернул меня на спину, прижал мои плечи к земле и с победным видом объявил:

– Я тебя поймал!

Я брыкалась и выворачивалась, но он прижал меня сильнее, навалился грудью.

– Ты бегаешь как мальчишка. Стреляешь как мальчишка, дерешься как мальчишка и даже выглядишь как мальчишка, когда надеваешь штаны. Но на ощупь ты совсем не мальчишка, Роб.