Лотос E-Book

Дженнифер Хартманн

• Herausgeber: Freedom
• Kategorie: Gesellschafts- und Liebesromane
• Sprache: Russisch

Seitenzahl: 523

Veröffentlichungsjahr: 2025

Beschreibung

Новая, душераздирающая драматичная история любви про героев, которые были друзьями детства, но судьба их разлучила. Оливер пропал без вести много лет назад. Никто не верил, что он вернется, но это случилось. Все эти годы он был изолирован от мира, и теперь ему нужно заново научиться жить. Его подруга детства Сидни готова помочь в этом, ведь она так скучала по нему. Но Оливер понимает, что, возможно, испытывает к Сидни не только дружеские чувства… Трогательный роман о трепетных и противоречивых чувствах. Для всех, кто любит серьезные трагические темы и трепетную романтику под одной обложкой. Книга Young Adult, которая не оставит вас равнодушным. От американского автора бестселлеров USA Today Дженнифер Хартманн!

Leseprobe

Дженнифер Хартманн Лотос

Jennifer Hartmann

LOTUS

Copyright © 2021 by Jennifer Hartmann

All rights reserved.

© Умитбаева П., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Заблудшие и блуждающие,

Вы найдете свой путь.

Пролог

– Убирайся с дороги, урод!

Я отпрыгиваю назад. Мимо меня проносятся громкие и невероятно быстрые машины, ослепляющие ярким светом. Горло сдавливает паника, когда я, спотыкаясь, бреду по обочине дороги.

Это сон.

Внутри машин прячутся люди, некоторые высовываются из окон и направляют на меня какое-то устройство. Они дышат этим воздухом. Они пренебрежительно смотрят в мою сторону, смеясь и выкрикивая колкости в сумрак.

Все это не может происходить на самом деле.

Я срываюсь на бег, – сумасшествие разливается по моим венам. Звук сердцебиения, почти взрывающийся в ушах, заставляет мои ноги слабеть с каждым шагом. Здесь слишком шумно, слишком безумно. Чувствую, как задыхаюсь.

Прямо во время бега я расстегиваю молнию на своем защитном костюме и частично стягиваю его. Затем тянусь за маской.

И колеблюсь.

Звук ревущего клаксона пугает меня, и я чуть не спотыкаюсь. Фары мчащихся машин тут же подсвечивают меня, являя миру пропитанные кровью грудь и брюки. Холодный воздух впивается в кожу.

Прежде чем успеваю все обдумать, я срываю с себя маску – мой последний защитный барьер.

Я делаю глубокие вдохи, позволяя морозному воздуху впервые за десятилетия наполнить мои легкие. Боже, это великолепно. Непревзойденно. Я поглощаю кислород, как жизненно необходимую воду и пищу, и наслаждаюсь землистым зимним запахом, который давно забыл.

Затем я чувствую аромат еще чего-то терпкого. Какие-то испарения.

Мое сердце колотится от страха.

О боже… пары.

Брэдфорд был прав.

Я совершил роковую ошибку.

Схватившись за горло, я жду смерти. Грудь сдавлена, легкие горят. Колени подкашиваются, и я падаю на гравий, сильно ударяясь. Машины продолжают проезжать, обдавая меня пылью и грязью. Сквозь затуманенное зрение я вижу, как одна из них останавливается рядом, а через несколько мгновений понимаю, что ко мне кто-то приближается. Мое дыхание учащается.

– Сэр? С вами все в порядке, сэр? – Этот голос так напоминает Брэдфорда. – Кажется, у вас паническая атака. Я позвоню в 911.

Голос затихает, я задыхаюсь и постепенно теряю сознание. Ядовитые пары поглощают меня, вытягивая жизнь. Я принимаю позу эмбриона и прерывисто шепчу, пока все погружается во тьму:

– Лотос…

Черный Лотос был повержен.

Глава 1 Сидни

Я не хотела снова выглядеть странно перед соседями, поэтому, выходя за почтой, я накинула обычный халат. Хотя мои соседи привыкли видеть меня в измазанных краской пижамных штанах, необычных шапочках, разных носках и огромных футболках с принтами девяностых годов. И обычно все это красовалось на мне одновременно.

Итак, халат был моим новым шагом. Я гордилась собой.

Но потом я поскользнулась на льду и распласталась на подъездной дорожке, прямо лицом к неподалеку стоящей Лорне Гибсон. Во время падения пояс халата развязался, и моя грудь вывалилась наружу. Что ж, по крайней мере, на мне было нижнее белье. Это зрелище побудило старушку схватиться за четки и перекреститься дюжину раз.

Я поправляю одежду и поднимаюсь на ноги, постанывая от пульсирующей боли в копчике. После этого машу рукой Лорне, уронившей свою почту и теперь смотрящей куда-то в небеса. Наверняка она молится, чтобы Бог спас мою душу.

– Я в порядке! – наигранно бодро кричу я. Она игнорирует меня, продолжая петь «Аве Мария». – Трусики с леопардовым принтом продаются в Victoria’s Secret, если вам интересно. Супердышащие!

Лорна ахает, прижимая руку к сердцу, и качает головой, глядя на меня с другого конца двора. Она выглядит так, словно хочет лично провести со мной обряд изгнания нечистой силы.

– Богохульное дитя, – бормочет она, прежде чем подхватывает свою почту и убегает домой.

Сидни Невилл. Святотатственная бродяга с Брайарвуд-лейн.

Я невозмутимо хихикаю себе под нос. Лорна ненавидит меня с тех пор, как я вежливо отклонила ее предложение вступить в библейский клуб несколько лет назад. Я предполагаю, это что-то вроде книжного клуба, где есть только одна книга – Библия.

Учитывая, что я люблю читать мрачные романы с большим количеством сцен секса и откровенных выражений, уверена, что скучала бы там и задавалась вопросом, когда же Адам и Ева, наконец, пустятся во все тяжкие.

– Ты в порядке, Сидни?

Я массирую свой зад, затем завязываю халат и поворачиваюсь лицом к соседнему дому. Гейб высовывает голову из-за двери с москитной сеткой, озабоченно нахмурившись.

Я усмехаюсь, пожимая плечами.

– О, знаешь, просто выбешиваю старушек еще до того, как успела выпить кофе с утра. Как обычно.

– Бунтовщица, – подмигивает он, опираясь локтем о раму. – Ты ушиблась?

– Пострадали только моя гордость и блестящая репутация.

– Значит, ты в порядке.

– Лучше всех, – я широко улыбаюсь. – Устроим марафон «Всегда солнечно»[1] сегодня вечером?

Он указывает на меня пальцем:

– Если сделаешь тот соус для тако, то это свидание.

Я приветливо салютую ему и наблюдаю, как он исчезает внутри дома.

Гейб Веллингтон – мой лучший друг. Мы как брат и сестра, росшие вместе последние двадцать шесть лет. Я переехала в этот дом со своими родителями, когда мне было всего три, а в прошлом году купила его у них, так как папа вышел на пенсию и захотел осуществить свою давнюю мечту – жить на поле для гольфа.

Гейб же вырос в соседнем доме со своим отцом и мачехой.

И Оливером.

Но мы больше не говорим о нем.

Мачеха Гейба скончалась более десяти лет назад, а его отец, Трэвис Веллингтон, снова женился и передал право собственности на дом своему сыну.

Итак, мы по-прежнему соседи, по-прежнему друзья и по-прежнему вместе принимаем ужасные решения.

Я захожу в дом, просматривая выписки по своей кредитной карте и уведомления об оплате коммунальных услуг. После сдвигаю очки в темной оправе на переносицу, вспоминая те дни, когда я с нетерпением ждала подписку на «Teen Beat» и набитые деньгами открытки от бабули.

Моя полосатая кошка Алексис мурлычет, кружа вокруг моих ног. Прежде чем наклониться и поднять ее, я поправляю свои собранные в неаккуратный пучок волосы. Затем направляюсь с рыжим котом под мышкой в кабинет, готовая разобраться с электронной почтой и приступить к работе. В первую очередь я графический дизайнер, который специализируется на создании веб-сайтов. Во всяком случае, это то, что оплачивает мои счета.

Еще я рисую.

Живопись – моя истинная страсть. И я счастлива, что она дает мне дополнительную финансовую подушку, которая обеспечивает меня кофе и пошлыми книжками. Несколько моих работ были представлены в художественных галереях, а еще на аукционах. Кроме того, я посещаю ярмарки ремесел и выставки, а также выполняю личные заказы через свой магазин Etsy.

Во многих отношениях это жизнь мечты. Я независима, работаю из дома, занимаюсь любимым делом. Я даже иногда подрабатываю барменом по выходным, притворяясь, что у меня есть обычная жизнь за пределами «Фейсбук»[2] и моей кошки.

Но я не буду лгать и говорить, что у меня все идеально – чаще всего я чувствую себя очень одиноко. Мои родители находятся в часе езды отсюда, а у моей сестры Клементины своя жизнь, в которой фигурируют маленькая дочь и запутанный бракоразводный процесс.

Включив ноутбук и устроившись поудобнее с кружкой кофе, я принимаюсь за работу: просматриваю электронную почту и переписываюсь с одним из моих любимых авторов романов, для которого я имею честь разрабатывать веб-сайт.

Когда я тянусь за своим мобильным телефоном, чтобы включить плейлист Lord Huron, я случайно толкаю локтем Алексис, которая вскакивает из-за стола и опрокидывает мой кофе.

– Черт! – ругаюсь я, осознав, что мой арабский мокко только что пролился на стопку картин, которые я положила рядом со своим рабочим местом. – Нет, нет, нет…

Я действую быстро, хватаю попавшуюся футболку и мчусь обратно на место преступления. У меня перехватывает дыхание, когда я замечаю картину, пострадавшую больше всего.

Это произведение с изображением Оливера Линча.

Моего лучшего друга в детстве.

Сводного брата Гейба.

Маленького мальчика, который пропал четвертого июля почти двадцать два года назад.

Я лихорадочно начинаю вытирать портрет, на глаза наворачиваются слезы.

Только не этот. Пожалуйста, только не он.

Я работала над этой картиной долгие восемь месяцев. Она была создана на основе фотографии Оливера, которую средства массовой информации изменили, сделав его старше, а затем распространили. Это образ того, как он мог бы выглядеть сегодня, если был бы еще жив.

Футболка впитывает темный кофе, и я наблюдаю, как он проникает в хлопчатобумажную ткань. Затем откладываю ее в сторону, и провожу пальцем по линии подбородка Оливера. Прошло более двух десятилетий, но рана кажется свежей. Сердце до сих пор колет, когда я думаю о мальчике со светло-каштановыми волосами и глазами цвета багрового заката. Я все еще слышу его смех и представляю его перепачканный грязью комбинезон.

Иногда, клянусь, я чувствую его или даже слышу, как он шепчет мое имя…

Сид.

Старая спальня Оливера примыкает к моему кабинету, который раньше был игровой комнатой. У меня сохранились яркие воспоминания о том, как мы выкрикивали шутки «тук-тук» из окна в окно, играли в «телефон» с помощью веревки и двух консервных банок, а также рассказывали истории о привидениях, устрашающе освещая фонариками свои лица.

В тот последний день, 4 июля 1998 года, мы договорились сходить в кино на фильм «Ловушка для родителей». Мы с нетерпением ждали его выхода.

Наши мамы были лучшими подругами и часто нас так баловали. Обычно на сеансах мы хихикали, поедая попкорн и мармеладные конфеты, в то время как моя мама и его мама, Шарлин, тайком приносили вино в кинотеатр и хихикали больше, чем мы.

Тогда я так и не посмотрела «Ловушку для родителей». И по сей день я все еще не видела этот фильм. Мне казалось неправильным смотреть без него.

Бросив последний взгляд на окно Оливера, которое теперь было темным и заваленным коробками с разным хламом, я заканчиваю сушить портрет и переношу его в более безопасное место в углу комнаты. Я заставляю себя успокоиться и пытаюсь отвлечься на что-то другое.

Прежде чем я успеваю снова сесть, звучит рингтон моего телефона. Это музыка из заставки «Секретных материалов», а значит, звонит моя сестра. Я отправляю ее на голосовую почту, так как у меня совсем нет времени – уже десять утра, а я почти ничего не сделала!

В ответ она отправляет мне сообщение.

Клем: Ответь мне, шлюшка.

Я стону.

Я: Я работаю, потаскушка.

Клем: Мне нужно, чтобы ты присмотрела за Поппи в эти выходные. Очень прошу. Никаких вишенок на торте, потому что я их съела.

По моему лицу скользит ухмылка, когда я вздыхаю и отправляю ей ответное сообщение.

Я: Я работаю в баре в эти выходные, но могу взять ее с собой. Мы можем создать сказочные воспоминания и узнать о том, как не следует поступать, когда она вырастет. Кроме того, Брант обязательно научит ее нескольким новым красочным словам. И-и-и еще будет проводиться конкурс мокрых футболок. #вечертетииплемянницы

Клем: Я спрошу Регину.

Клем дополняет сообщение обилием раздраженных смайликов, и я не могу удержаться от смеха. Затем выключаю телефон и бегу вниз, чтобы сварить еще кофе.

* * *

Этот придурок обманул меня.

Мы с Гейбом назначили марафон «В Филадельфии всегда солнечно» на семь часов, а сейчас почти восемь. Соус для тако уменьшается с каждым кусочком тортильи, в то время как Алексис развалилась на моих коленях. Я снимаю очки и тянусь за мобильником, собираясь взорвать телефон Гейба мемами с Дэвидом Хассельхоффом. Вероятно, он нашел горячую девушку, с которой можно провести время сегодня вечером. И это совершенно нормально, но он мог бы посвятить меня в свои планы.

Вместо этого я вижу пропущенное сообщение от Клементины.

Клем: Сестренка. Включи новости.

Я хмурюсь. Она знает, что у меня нет базового кабельного телевидения – только «Нетфликс» и «Хулу», как у большинства миллениалов[3] в наши дни. Поэтому как только я собираюсь открыть «Фейсбук»[4] – мой любимый источник новостей, – то замечаю мигающие огни, отражающиеся на экране моего телевизора. Я поднимаюсь на диване и выглядываю из-за занавески. Во рту у меня пересыхает.

Дом Гейба окружен полицейскими патрульными машинами.

Какого черта?

Сначала я думаю, что он устроил очередную вечеринку, но на подъездной дорожке нет других машин, и я не слышала музыку или какой-то шум.

Дерьмо. Что-то не так.

Меня начинает тошнить, а дыхание сбиваться. Не раздумывая, я натягиваю зимние ботинки и выбегаю через парадную дверь в одних спортивных штанах и футболке с «Ох уж эти детки!».

Свежий воздух – приятный контраст с жаром, охватившим меня. Моя голова поворачивается вправо, и я замечаю Лорну Гибсон, стоящую на крыльце своего дома и наблюдающую за происходящим. Одна ее рука сжимает подвеску с крестом, в то время как другая прикрывает рот. И ее глаза не наполнены привычными презрением и осуждением – они наполнены слезами.

Сердце бешено колотится, колени дрожат. Я набираюсь храбрости и с трудом перебираю ногами по тонкому слою снега, покрывающему лужайку. Полицейские огни размыты, и я осознаю, что снова забыла надеть очки.

Когда я подхожу к крыльцу Гейба, то не утруждаю себя стуком. Я дергаю за ручку и протискиваюсь внутрь, чуть не задев офицера дверью. Три незнакомых лица поворачиваются, чтобы посмотреть на меня, нахмурив брови и плотно сжав губы.

– Вы друг семьи? – спрашивает один из них.

Мой голос дрожит, когда я отвечаю:

– Где Гейб? Он ранен?

Но потом я вижу его.

Офицер отходит в сторону, показав моего друга. Гейб сидит на краю своего дивана, упершись локтями в колени. Его красные глаза блестят от слез. Он смотрит на меня с самым душераздирающим выражением лица, которое я когда-либо видела.

Мое сердце сжимается от хаотичных ударов, смятение и страх борются внутри меня.

– Гейб… что, черт возьми, происходит?

Гейб встает, потирая лицо ладонями, и медленно шагает ко мне. Его темно-русые волосы прилипли к вспотевшему лбу.

– Сидни.

Я смотрю на него, ожидая ответа с широко раскрытыми глазами и дрожащими коленями.

– Сидни… – продолжает он, затем делает глубокий вдох. – Это Оливер. Они нашли Оливера.

Воздух покидает мои легкие с громким свистом, и я покачиваюсь на обеих ногах, думая, не послышались ли мне эти слова. Мое и без того затуманенное зрение ухудшается, когда слезы застилают глаза.

– Ч-что?

Из меня вырывается еще один сдавленный вздох, и слова Гейба начинают поочередно доходить до меня.

Они нашли Оливера.

Они. Нашли. Оливера.

Мне удается задать еще один вопрос:

– Где было его тело?

Его тело. Его кости.

Его грязный комбинезон с пятнами от мороженого.

Гейб делает еще несколько шагов вперед, его кадык подрагивает, когда он тяжело сглатывает. Подойдя ко мне, он сжимает мои плечи. И я так благодарна за это, потому что его следующие слова выбивают из-под моих ног почву.

– Он жив.

Я падаю в обморок.

Глава 2 Сидни

Синяя больничная занавеска – последний барьер, стоящий между мной и моим лучшим другом детства. Мужчиной, обнаруженным на обочине заснеженного шоссе в тридцати милях к западу от его родного города. Его нашли без рубашки, в крови и в странном защитном костюме.

Мои кроссовки так сильно прилипли к больничному полу, что это стало мне оправданием оставаться по другую сторону занавески и грызть ногти. Руки сильно трясутся, глаза зажмурены, а комок в горле отказывается сдвинуться с места.

Прямо как мои ноги.

Я не знаю, что увижу, когда пройду через этот занавес, и именно поэтому я тяну время. Вот почему я напугана до чертиков. Я на грани слез, безмолвна и покачиваюсь. Часть меня думает, что я увижу того же маленького мальчика двадцатидвухлетней давности: с веснушками на носу, лохматыми волосами и челкой, скрывающей два любопытных глаза. Мы вместе съедим одно фруктовое мороженое, скажем «тук-тук» шутку, а потом все вернется на круги своя.

Так, как и должно было быть.

Другая часть меня ожидает призрака.

Оливер Линч не может быть настоящим… Он не может быть живым, ходить и говорить, по его жилам не может течь теплая кровь. Он может быть только кучей костей и земли.

И прекрасным воспоминанием.

Последние двадцать четыре часа перевернули с ног на голову все, что я знала. Разрушили стены, которые я возводила годами. Разбили в пух и прах каждую несостоятельную теорию, которую я насильно скармливала себе, просто чтобы справиться с горем.

Просто чтобы я могла двигаться дальше без него.

Но часть меня знала… Часть меня, черт возьми, знала, что он все еще где-то там. И я ненавижу себя за то, что не продолжала упорно искать его.

Рука Гейба скользит к моей пояснице, заставляя подпрыгнуть на месте.

– Ты в порядке?

Я даже забыла, что он стоит рядом со мной.

Я киваю и вымученно улыбаюсь. Но все это ложь. Мои руки продолжают дрожать, ногти обгрызены, ноги едва выдерживают мой вес.

Боже, что мне ему сказать?

Вспомнит ли он меня вообще? Я совсем не похожа на ту семилетнюю девочку с солнечными косичками и пухлыми щечками. Теперь я взрослая женщина.

А он мужчина.

– Как он выглядел? – вопрос вырывается шепотом. Мой взгляд прикован к занавеске, как будто я могу с помощью рентгеновского зрения украдкой взглянуть на него.

Я знаю, что мне нужно сделать, – отодвинуть занавеску и войти внутрь. Я знаю это… но если он не вспомнит меня, если он не посмотрит на меня и не увидит фейерверки, овсяное печенье и смех под летним солнцем, клянусь, мое сердце иссохнет и умрет.

Рука Гейба медленными поглаживаниями путешествует вверх и вниз по моему позвоночнику, обвивается вокруг моего плеча и успокаивающе сжимается. Он отвечает таким же напряженным шепотом:

– Потерянно. Он выглядел… потерянно.

Мои внутренности скручиваются и болят, пока я борюсь со слезами.

– Они все еще не знают, что с ним случилось?

– Пока нет. Он сбит с толку и растерян. Доктор даже не позволил мне сразу увидеть его, потому что они не знали, как он поведет себя. Но в итоге… – Гейб прерывисто сглатывает, опуская подбородок на грудь. – В итоге он не узнал меня.

Нет.

Я понимаю, что Гейб был только в детском садике, когда Оливер исчез, но, Господи, помоги мне, я хочу, чтобы он помнил все. Каждую деталь нашего волшебного детства, которая была навсегда выгравирована внутри меня.

– Хочешь, я пойду с тобой?

Отказ вырывается из меня сразу же, несмотря на то, что мои ноги все еще отказываются двигаться с места, словно они приросли к полу.

– Я справлюсь.

– Точно? – он криво улыбается, нас обоих переполняет душевное смятение. – Потому что я буквально держу тебя прямо сейчас.

В доказательство Гейб отпускает мое плечо, и я спотыкаясь, почти влетаю в эту уродливую занавеску. Он хватает меня за запястье, прежде чем я успеваю войти туда.

– Уф, замечание принято, – выдавливаю я, закрывая глаза и набирая в грудь побольше храбрости. – Но мне нужно сделать это в одиночку.

– Я понимаю, Сид, – Гейб легко ударяет кулаком по моему предплечью, прежде чем отступить назад. – Я буду в комнате ожидания. Напиши мне, если я тебе понадоблюсь.

Прикусив нижнюю губу и сопротивляясь желанию затащить Гейба вместе со мной в комнату в качестве моральной поддержки, я вздергиваю подбородок, провожая его взглядом.

А затем я медленно продвигаюсь к занавесу, считая до десяти и тихо подбадривая саму себя.

Я поднимаю руку и сжимаю жесткую, колючую ткань пальцами, чтобы отодвинуть ее в сторону.

Вот тогда-то я и вижу его.

Именно тогда мой взгляд падает на Оливера Линча впервые за двадцать два долгих, ужасных года. Я отпускаю занавеску, и теперь моя рука прикрывает рот, чтобы не дать вырваться наружу сдавленному крику.

Я застываю.

Оливер лежит прямо передо мной, частично укрытый белым одеялом. Он подключен к различным проводам и мониторам, и я благодарна за их писк и жужжание, которые заполняют пространство между нами. Иначе мы слышали бы только стук моего сердца, кричащего от тяжести каждого вздоха.

Оливер не смотрит на меня. Его глаза прикованы к потолку из камешковой штукатурки. И я замечаю лишь небольшую морщинку, искажающую его лоб. Может быть, он не осознает, что я в комнате, или слишком погружен в свои мысли. Но пока его внимание сосредоточено на чем-то другом, я улучаю момент, чтобы поглотить его образ. Мой взгляд впитывает каждый невероятный миллиметр этого мужчины – в некотором смысле незнакомца, и все же… являющегося гораздо большим для меня.

Он прекрасен.

Те же лохматые и неукротимые светло-каштановые волосы ниспадают ему на плечи, переливаясь янтарем. Тень щетины выделяет его острый и мужественный подбородок, подчеркивая гладкие скулы и бледный цвет лица.

Мой взгляд скользит ниже, и я с удивлением обнаруживаю мужчину, о котором, похоже, хорошо заботились. Несмотря на пережитое, Оливер не слишком худой или истощенный, как я ожидала, – на самом деле даже наоборот. Из-под его больничного халата выглядывают бицепсы и крепкая грудь, которая вздымается от тяжелого дыхания.

Я робко шагаю ближе к его кровати. Его имя срывается с моих губ, и я обращаюсь к нему впервые за десятилетия:

– Оливер.

Боже мой, эти три слога, ласкающие мой язык, вырывают всхлип, который, наконец, привлекает его внимание. Совсем чуть-чуть.

Оливер моргает. Длинные ресницы трепещут, его взгляд все еще прикован к потолку, а пальцы сжимают покрывало кровати.

Приблизившись, я поджимаю губы, не уверенная, что сказать или сделать. Я не хочу его тревожить. Я не хочу его пугать.

Я просто хочу, чтобы он посмотрел на меня… Увидел меня.

– Оливер, – повторяю я. Мои собственные руки скрещиваются за спиной, пресекая всякое желание коснуться его. – Я Сидни. Ты помнишь меня?

Я внимательно слежу за его мимикой. Рот едва заметно подрагивает. Челюсть напрягается. Мышечный спазм прошибает правый бицепс.

Глаза слегка расширяются – так быстро, что я задаюсь вопросом, не показалось ли мне.

Я продолжаю подходить все ближе, пока передняя часть моего свитера не касается ограждения и я не чувствую, как тепло его тела согревает мою кожу. Обхватив пальцами поручень кровати, я мягко произношу:

– Это я, Оливер… это Сид.

Вспышка узнавания проносится через него. Клянусь, я видела ее.

Мое горло сжимается при резком вдохе, ребра вибрируют от бешеных ударов. Боковые перила – это единственное, что удерживает меня от желания рухнуть на него, смешав слезы и душераздирающую радость.

Оливер, наконец, отрывает взгляд от потолка, и его голова лениво поворачивается ко мне. Мои голубые недоверчивые глаза встречаются с его призрачными, пустыми омутами, в которых смешались бордовые и коричневые оттенки. Я не могу выразить словами, что в этот момент испытываю. Эмоции, такие грубые и непрошеные, такие непостижимые и угрожающие утянуть меня на дно. Я хочу плакать, выть и обнимать Оливера так крепко, чтобы он не смог вырваться.

Он не может оставить меня.

Только не снова. И больше никогда.

Пока глаза Оливера изучают мое лицо – внимательно и тяжело, – он прерывисто дышит. Золотые искорки мерцают передо мной, скрывая годы тайн и неизвестных ужасов, что уничтожили беззаботного, любящего веселье мальчика, которого я четко помню.

Когда он заговаривает, в его голосе проскальзывает нотка недоверия. Я думала, он собирается произнести мое имя, но вместо этого он хрипло говорит:

– Королева Лотоса.

Что?

Между нами повисает напряжение. Я понятия не имею, как реагировать на слова, которые только что вырвались на свободу. Слеза скатывается по моей щеке, как тихий ответ, в то время как рука поднимается, чтобы смахнуть ее. Мы пристально смотрим друг на друга, и я наблюдаю, как Оливера постепенно переполняют противоречивые чувства. Он сдвигает брови и прищуривается, а затем его глаза выражают недоумение. Что-то новое захлестывает его, что-то пугающее, заменяющее этот мимолетный проблеск узнавания на… панику.

Оливер качает головой из стороны в сторону, его руки крепче сжимают одеяло, когда он отворачивается от меня.

– Нет, нет, нет… это не по-настоящему.

Я облизываю губы, решая, что делать дальше. Мои нервны шалят. Я хочу дотянуться до него, успокоить своим прикосновением, биением сердца и словами утешения, но я боюсь сделать только хуже.

– Все в порядке, Оливер. Ты в безопасности.

– Все это неправильно. Я сплю… – Оливер продолжает бормотать, его голова качается из стороны в сторону, костяшки пальцев белеют от сжимания простыней. – Ты не можешь быть настоящей…

Слезы жгут глаза, в то время как мое сердце разрывается.

– Я настоящий. Я…

– Ты в порядке, Оливер. Все хорошо.

Медсестра входит в палату, заглушая остальные мои слова и заставляя меня отпрянуть от кровати Оливера. Я смотрю на нее. Меня колотит, ладони становятся липкими, когда я сжимаю их перед собой.

– Я… Мне жаль. Я не знаю, что его расстроило.

Женщина одаривает меня печальной улыбкой.

– Он сбит с толку и легко начинает волноваться. Никто не знает, что может его спровоцировать, – объясняет она, возясь с длинной иглой. – Я дам ему успокоительное, чтобы помочь расслабиться. С ним все будет в порядке.

Я до боли прикусываю нижнюю губу. Взгляд возвращается к Оливеру и я понимаю, что мой желудок сжимается от того, каким сломленным, расстроенным и растерянным он кажется. Его глаза крепко зажмурены, а губы быстро двигаются в бреду.

Он каким-то образом узнал меня, я уверена в этом, но действительно ли он видел меня?

Помнит ли он меня?

– Я думаю, мы должны дать ему отдохнуть.

Я моргаю в ответ на просьбу медсестры, воспринимая это как сигнал к тому, чтобы убраться отсюда.

Сглотнув, я слегка киваю, пятясь из комнаты и не сводя глаз с мужчины, который сейчас свернулся калачиком на боку: он натянул одеяло до подбородка и подтянул колени к себе, как будто пытаясь спрятаться. Эта картина – будто резкий удар в живот. Я пошатываюсь и запутываюсь в этой чертовой синей занавеске. Через мгновение все же вырываюсь из нее и выскальзываю в больничный коридор, где пытаюсь успокоить свое прерывистое дыхание, прижимая ладонь к груди. Один вопрос заполняет мой разум, пока мои плечи поднимаются и опускаются.

Что с тобой случилось, Оливер Линч?

Я знаю, что это вопрос для другого дня, поэтому сдерживаю новый поток слез и тихо шепчу:

– Пока.

Это прощание лишь сегодня.

Не навсегда.

* * *

Три недели спустя я наблюдаю сквозь приоткрытые шторы, как Гейб открывает пассажирскую дверь своего «Челленджера» и ждет, когда Оливер выйдет наружу. Я замечаю сомнение, страх, неуверенность, которые охватывают Оливера. Он сжимает колени напряженными пальцами и остается сидеть на кожаном сиденье. На нем одежда Гейба: клетчатая рубашка на пуговицах и джинсы, которые кажутся довольно тесными для его мускулистого тела.

Оливер смотрит на высокий дом, построенный из кирпича медового цвета, и его темные ставни. Его челюсть напряжена, в глазах мерцает беспокойство.

Я хочу подбежать к нему.

Хочу сказать, что все в порядке, все будет хорошо. Но мы с Гейбом решили, что лучше дать Оливеру привыкнуть к новому месту, прежде чем я навещу его. Он слишком резко реагирует на новые лица, новое окружение и на раздражители в целом.

Оливер медленно ставит ноги в ботинках на тротуар и выбирается из машины. Кажется, он выше ста восьмидесяти сантиметров, так как грозно возвышается над Гейбом, который, по крайней мере, на сантиметров шесть ниже брата.

Это так невероятно – смотреть на этих двух мужчин, стоящих бок о бок, спустя двадцать два года. Мое последнее воспоминание о них состоит лишь из липких от эскимо пальцев, порезов и пятен от травы на коленях. Теперь они взрослые мужчины – оба красивые и яркие, хотя и абсолютно разные.

И один из них выглядит чрезвычайно напуганным.

Мертвенно-бледным.

Я сжимаю вырез своей рубашки дрожащими пальцами, другой рукой отодвигаю шторы от окна еще сильнее, в то время как мои глаза остаются прикованными к Оливеру. Он почесывает свои отросшие волосы, его взгляд с подозрением рассматривает двор. Я вижу, что его собственные руки дрожат, пока он изучает окрестности, готовый убежать при малейшей угрозе. Гейб осторожно кладет ладонь на широкое плечо своего сводного брата, и Оливер испуганно отшатывается.

Мое сердце сжимается.

Посомневавшись, Оливер все же шагает вперед, чтобы последовать за Гейбом по потрескавшейся каменной дорожке ко входу в дом. Продвигаясь вперед, он останавливается, чтобы еще раз оглядеться, – все еще неуверенный, все еще заметно колеблющийся. Его взгляд скользит вправо, затем влево, и прежде чем он переводит глаза обратно на дом, они останавливаются на мне.

У меня перехватывает дыхание, моя рука так сильно сжимает занавеску, что я чуть не срываю ее с карниза. Оливер слегка прищуривается, пытаясь понять или разгадать меня… Как будто он пытается вписать меня в свой сложный разум, как недостающий кусочек пазла.

Мы в нескольких метрах друг от друга, разделены оконным стеклом и двадцатью двумя долгими годами, но я чувствую что-то странное между нами. Напряжение. Трепет непредсказуемых воспоминаний и новых возможностей. Я хочу знать, о чем он думает, когда смотрит на меня и изучает пытливым взглядом, крепко сжав зубы. Я сбита с толку, потому что не знаю, что, черт возьми, делать или как разорвать эту связь. Поэтому я слабо улыбаюсь и неловко машу рукой.

Ужасно.

Оливер моргает и прерывает наш контакт. В это время Гейб тоже поворачивается ко мне лицом. Он улыбается грустной, неуверенной улыбкой, а затем уводит Оливера подальше от меня, тем самым пресекая наши переглядывания.

Я выдыхаю застрявший в моих легких воздух и ослабляю хватку на занавеске, наблюдая, как двое мужчин идут к входной двери, за которой чуть позже исчезают.

Помнит ли он меня? Я все еще не знаю.

Полиция и детективы пытаются собрать воедино детали исчезновения Оливера. Он дал мало информации… На самом деле он вообще почти не разговаривал.

Гейб навещал Оливера несколько раз после того, как его перевели в стационарное психиатрическое отделение для наблюдения, но его бред в основном состоял из «лотоса», «Брэдфорда» и «конца света». Ничего ясного. Ничего связного. Если власти и вытянули из него что-то еще, нам это пока неизвестно. Я не имею представления о его прошлой жизни… Не знаю, с какими ужасами ему пришлось столкнуться или какие препятствия пришлось преодолеть. Я не знаю, избивали ли его, или он был прикован цепью в подвале какого-нибудь сумасшедшего. Или же, не дай бог, он подвергался сексуальному насилию.

Мой желудок скручивает от этой мысли, и я отступаю от окна, тяжело вздыхая.

Лотос.

Интересно, что это слово значит для него? Я хочу узнать его значение.

Оливер назвал меня «Королевой Лотоса» во время нашего короткого воссоединения, и с тех пор этот титул преследует меня.

Я подхожу к дивану в гостиной, тянусь за своим дневником, лежащим на кофейном столике. Листая линованную бумагу, я открываю блокнот на самой последней странице с каракулями и вникаю в слова:

Лотос является символом возрождения в самых разных культурах, равно как в восточных религиях. У него есть качества, которые идеально соотносятся с состоянием человека: цветок лотоса великолепен, даже если его корни находятся в самой грязной воде.

Это я обнаружила, когда исследовала значение этого слова. Когда я прочитала их в первый раз, у меня перехватило дыхание. Я тут же переписала строчки и неделями размышляла над их смыслом. Почему этот цветок так важен для Оливера?

Почему он ассоциирует его со мной?

Я кладу ноги на кофейный столик, скрещивая их, затем бросаю блокнот рядом с собой на подушку. Мой взгляд скользит к портрету на холсте, прислоненному к дальней стене.

Знакомые глаза смотрят на меня в ответ.

Глаза, которые до жути точны и в то же время никак не могут передать истинную глубину и тайну реальности.

Моя картина с Оливером Линчем все еще покрыта пятнами кофе, и я бы все отдала, чтобы исправить это.

Глава 3 Оливер

– Ты хочешь что-нибудь?

Я смотрю прямо перед собой, не моргая и с трудом улавливая слова, слетающие с губ человека, который называет себя моим братом. А именно моим сводным братом, связанным со мной узами брака родителей. И теперь он был вынужден приютить меня и помочь собрать воедино осколки моей разбитой реальности.

Вытянув ноги перед собой, я сижу под окном, спиной к стене, в моей старой детской спальне. Я ее не помню. Я не узнаю наклейки на потолке или потрескавшуюся голубую краску. Пахнет затхло и странно.

Мой взгляд останавливается на треснувшей двери шкафа напротив, и я подумываю о том, чтобы заползти внутрь и спрятаться в маленьком темном пространстве. Эта мысль приносит мне спокойствие, и я закрываю глаза, возвращаясь в заточение знакомой тюрьмы.

– У меня есть замороженный ужин и газировка. Ты голоден?

Голос Гейба нарушает мое уединение, и я заставляю себя снова открыть глаза. Он мнется в дверном проеме, – прямо напротив меня.

Не знаю, из чего состоит замороженный ужин, но мне все равно – я не голоден.

Я не отвечаю.

Гейб продолжает водить носком ботинка по пушистому ковру, прислонившись плечом к дверному косяку. Он вздыхает, почесывая затылок.

– Что ж, если ты проголодаешься, кухня дальше по коридору направо. Это и твой дом тоже, так что не стесняйся исследовать его и не чувствуй себя стесненно. Я помогу со всем, что тебе понадобится.

Я вновь переключаю свое внимание на Гейба. Достаточно сложно пытаться не паниковать, когда мой сводный брат разговаривает со мной с расстояния в несколько метров. Он навещал меня несколько раз за последние несколько недель, когда меня мучили и кололи, когда за мной ухаживало множество незнакомцев и когда меня допрашивали до тех пор, пока мне не показалось, что мои мозги вот-вот полезут из ушей. В итоге все решили, что я не представляю опасности ни для себя, ни для общества, поэтому меня выпустили обратно в мир – мир, который, как я думал, был разрушен и заражен. Меня отправили восвояси с минимальным представлением о том, как работает современная цивилизация. Просто дали крошечную бумажную карточку с подробной информацией о психологе, к которому я не собираюсь обращаться в ближайшее время.

Теперь я полностью завишу от незнакомца, который пронзает меня своими беспокойством и жалостью… Точно так же, как я зависел от Брэдфорда.

Тем не менее я не могу подобрать подходящих слов, поэтому просто киваю и продолжаю пялиться в стену.

Я испытываю облегчение, когда Гейб медленно выходит из комнаты, оставляя меня одного. Я привык быть один. Меня это устраивает.

Мои мысли снова возвращаются к Брэдфорду, и я не могу не задаться вопросом, жив ли он еще. Там было так много крови. Я попытался объяснить полицейским, которые допрашивали меня, то, где я жил, но мой подземный дом оказалось сложно описать. Бетонный пол с темно-зеленым ковром. Темно-бордовый спальный мешок. Маленький телевизор для видеокассет. Стопки книг и комиксов, шкаф с закусками и скоропортящимися товарами, а также художественные принадлежности, которыми меня снабдил Брэдфорд. Это было маленькое убежище – скромное жилище, в котором было все необходимое.

Все, что, как я думал, мне было необходимо.

Представители власти смотрели на меня как на сумасшедшего, когда я пытался дать им ответы. Я рассказал им о стеблях кукурузы, еноте с мудрыми глазами и маленьком деревянном домике, в котором находилась моя камера. Но мои ответы были непонятными, а описания расплывчатыми. Как можно точно обрисовать что-то, если им не с чем это сравнить?

Когда один из детективов, мужчина с отталкивающими усами, посмотрел на меня, его взгляд показался мне снисходительным. Он обращался со мной так, словно я был хрупким, незрелым ребенком и говорил медленно, используя самые элементарные слова. Он даже делал рисунки на белой бумаге, пытаясь достучаться до меня, заставить все понять.

Но я и так понял. Я понимал его слова, вопросы и отчаянную потребность в ответах.

Чего я не понимал, так это – почему.

Почему мне лгали?

Почему я провел столько лет в изоляции и с ложным чувством страха?

Почему именно я?

Наверное, я никогда этого не узнаю. Брэдфорд, скорее всего, уже умер от потери крови, а он был моей единственной надеждой на объяснения.

Мои колени подтягиваются к груди, а носки скользят по ковру. Он мягкий и приятный – ощущение, которое я никогда раньше не испытывал. Или, во всяком случае, которое я не помню.

И тогда я думаю о той девушке в окне – о ее волосах, солнечных и мягких, как ковровое покрытие. Она сказала, что ее зовут Сид, и от нее знакомо пахло… Но как это возможно? Как она может быть моей Сид?

Моя Сид – выдумка.

Моя Сид была воображаемой подругой, которую я сам придумал, когда меня одолело одиночество.

Я создал ее с помощью грифеля карандаша и собственного воображения.

Королева Лотоса.

Я качаю головой, ошеломленный и трещащий по швам. Это слишком. Всего слишком много. Я не знаю, как жить в таком огромном, переполненном и шумном мире. Я не могу понять, что реально, что действительно существовало до того, как Брэдфорд спрятал меня под землей и напичкал ложью. Я не могу отличить воспоминание, мечту и небылицу.

Я доверял Брэдфорду. Я думал, он был моим опекуном. Моим защитником.

Моим героем.

Я чувствую себя преданным самым ужасным образом.

Прислонив голову к стене, я пытаюсь выровнять прерывистое дыхание и забыться. Я возвращаюсь в свою пещеру и сажусь по-турецки на зеленый ковер, жую крекеры, держа в руке только что заточенный карандаш. В моем разуме оживают краски, приключения и таинственные злодеи, которых нужно победить.

Мне больше по душе монстры, которых я создаю сам.

Я предпочитаю их, потому что в битве с ними всегда побеждаю.

* * *

– Там плохо, Оливер. Очень плохо.

Я жую злаковый батончик, наблюдая, как человек по имени Брэдфорд спускается по металлическим ступенькам, одетый в странный желтый костюм. Похоже, он сделан из пластика и застежек-молний. Он выглядит так, словно собирается выпрашивать сладости, но Хэллоуин еще не наступил. Я здесь всего около недели… Кажется. Может быть, мне стоит начать подсчитывать дни на бетонной стене рядом с буквами моего имени?

Брэдфорд глубоко вздыхает.

– Произошла ядерная атака. Воздух снаружи токсичен.

Я не уверен, что означает «ядерный», но звучит это не очень хорошо.

– Но вы сказали, что я скоро смогу вернуться домой. Вы сказали, что нужно лишь переждать пару дней. Значит, пока что я все равно не могу пойти домой?

О, нет. Мама, должно быть, так беспокоится обо мне.

– Я боюсь, что ты еще очень долго не сможешь вернуться домой, Оливер. Там небезопасно.

Моя нижняя губа дрожит.

– Как долго? Все лето?

Брэдфорд осторожно приближается: его лицо скрыто за странной маской, – из-за нее его дыхание кажется странным и забавным.

– Снаружи идет война. Выживших почти нет.

– Выживших?

– Они мертвы, Оливер. Большая часть населения была уничтожена… Кроме тех, кто готовился к этому, – объясняет он. – Как мы.

Я еле его понимаю, смысл слов доходит до меня тяжело и медленно.

– Когда воздух станет лучше?

– Я не знаю… Может быть, никогда. – Он снимает маску и массирует подбородок. – Я спас тебе жизнь, малыш. У меня было предчувствие, что этот день приближается. Я был в этом уверен.

Я сглатываю.

Может быть, никогда.

– Я не хочу жить здесь вечно, мистер… – Вырывается всхлип, взволнованная мольба. – Может, я смогу задержать дыхание на улице и добраться до дома?

– Нет! – ощетинивается он. – Ты не можешь пойти домой. Это опасно. С этого момента ты будешь жить здесь, внизу, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы тебе было как можно комфортнее. Мой собственный бункер находится прямо по соседству, и в нем есть кухня. Я принесу тебе свежей еды, когда смогу.

Я действительно скучаю по яичнице с беконом.

Брэдфорд мерит шагами бетонный пол.

– Я буду часто отсутствовать. Когда мои запасы еды кончатся, мне нужно будет найти еще. Это может занять несколько дней опасного пути.

– Вы можете принести мне книги? Я учусь читать, да и здесь очень скучно.

Все, что у меня есть, – это шкаф с закусками, два ведра, фонарик и спальный мешок.

Он кивает.

– Хорошо. У меня в бункере много книг и игр. Здесь, внизу, есть электричество, так что я установлю телевизор и освещение получше.

Мое сердце пропускает удар от новых перспектив.

Брэдфорд делает паузу, чтобы посмотреть в мою сторону, его темные глаза смягчаются, в них мелькает грусть.

– Все будет хорошо, малыш. Здесь ты в безопасности.

Он надевает маску и поднимается по лестнице, снова оставляя меня совсем одного.

В безопасности.

Может, я и в безопасности, но я не чувствую себя счастливым. Я хочу вернуться домой.

Надеюсь, это продлится недолго, потому что я скучаю по своей семье.

Я скучаю по солнечному свету.

По ней.

Три часа спустя Гейб возвращается в спальню с тарелкой разогретой еды и находит меня уставившимся в стену, на том же самом месте, где он меня оставил.

* * *

Прошел день, а я все еще не вышел из своего убежища под окном. Мой мочевой пузырь, кажется, вот-вот лопнет, а в горле пересохло, но найти в себе силы сдвинуться с места я не могу. Гейб приходил и уходил, его попытки завязать разговор и проявить гостеприимство постоянно проваливаются. Я не пытаюсь быть грубым или неблагодарным – я просто потерян.

Когда я, наконец, набираюсь сил, чтобы подняться на ноги, то, пошатываясь, бреду в ванную, ненадолго останавливаясь, чтобы взглянуть на отдыхающего в гостиной Гейба. Он растянулся на диване, прикрыв глаза тыльной стороной руки. На дальней стене мерцает телевизор: установленный экран намного больше, ярче и четче, чем тот, что был у меня в подземелье. Я прищуриваюсь, глядя на него, ошеломленный реалистичными изображениями. Телевизор похож на тот, что я видел в спальне Брэдфорда, а также в больнице.

Гейб не слышит моих шагов в коридоре, так как он спит с торчащими из ушей проводами, сквозь которые просачивается приглушенный шум. Музыка, скорее всего.

Я отрываю взгляд от экрана и направляюсь в ванную. Я почти не помню туалетов, да и мое жилище ничем подобным не было оборудовано. Забытые воспоминания возникли у меня в голове, когда я впервые увидел туалет в больнице.

Резкие вспышки воскресили в памяти раковину цвета слоновой кости, украшенную разноцветными зубными щетками, а также занавеску для душа в цветочек. Дальше возник образ маленькой девочки с косичками, стоящей под струями душа в заляпанной грязью одежде. Она кричала мне, чтобы я поскорее уменьшил температуру.

В моем подземелье были только ведра, которые Брэдфорд регулярно мыл и менял – одно для отходов, а другое для купания. Душ, с которым меня познакомили в больнице, поначалу был неудобным – жесткие струи впивались в мою кожу, как колючая проволока. Но вскоре стало приятно, я будто пережил катарсис. И теперь я понимаю, что это лишь одна из многих вещей, которых мне не хватало.

Я качаю головой и сглатываю. Затем включаю свет и тут же морщусь от неприятного давящего ощущения в глазах, которое доставляют флуоресцентные лампы. Все такое яркое в этом новом мире.

Пока я осматриваюсь вокруг, все больше разрозненных видений проносится через меня, заставляя мои колени дрожать. Раковина цвета слоновой кости все еще там, сколотая и потускневшая. Цветочная занавеска для душа была заменена на серую и чистую, а маленькая девочка давно ушла, но я до сих пор слышу ее смех, эхом отдающийся в моих ушах.

Я справляю нужду, затем смотрю в зеркало, прежде чем выйти.

Я двадцать два года обходился без зеркала. Не имея отражения. Не имея представления о своей внешности. Не имея ни малейшего понятия о цвете своих глаз, форме лица или изгибе рта.

Но по крайней мере у меня было имя. Я даже вырезал его на бетонной стене, чтобы никогда не забыть.

Я моргаю, рассматривая свое отражение, – оно отвечает мне тем же. Самозванец. Незнакомый мужчина с радужками цвета корицы и каштановыми волосами, спадающими на лоб беспорядочными волнами. Его челюсть покрыта щетиной, которая с каждым днем становится все гуще. У него бледная от недостатка солнечного света кожа, а также длинные густые ресницы и четко очерченные скулы. Взгляд его пуст и отстранен, – и его не замаскировать даже танцующими золотыми искорками.

Мои пальцы сжимают край фарфоровой раковины, когда я делаю глубокий вдох и отвожу взгляд.

И когда я, наконец, отхожу и открываю дверь, то вижу ее.

Девушка из окна – та, что приходила ко мне и представилась Сид. Она здесь, в доме моего брата… Ну, и в моем доме. Она стоит прямо передо мной с широко раскрытыми сапфировыми глазами, скрытыми за очками в темной оправе. С носом, похожим на пуговку, и пухлыми губами. Девушка приоткрывает рот, чтобы заговорить со мной:

– Привет.

Между моими бровями пролегает складка, когда я смотрю на стопку одежды, которую она сжимает в своих руках. Ее волосы струятся по плечам бело-золотыми потоками, и она склоняет голову набок, изучая меня. Либо со смущением, либо с беспокойством. Я не уверен. И то, и другое было бы приемлемо.

Голос подводит меня, и я продолжаю молчать.

– Мой отец оставил несколько коробок со старой одеждой на чердаке. Я думаю, у вас с ним примерно один размер. Она лучше, чем тряпки Гейба… Возьми их до того момента, пока ты не сможешь купить свои собственные вещи, – говорит она мне, прикусив нижнюю губу и протягивая стопку штанов и рубашек на пуговицах.

Прежде чем я успеваю как-то отреагировать, Гейб выходит из гостиной, зевая и почесывая свои взъерошенные волосы.

– Тебя не учили стучаться?

Его слова звучат грубо, когда он обращается к Сидни, но его взгляд мягок, а улыбка сияет. Похоже, ее не смутила его прямолинейность.

– Учили тогда же, когда и тебя. То есть никогда, – язвит она, стреляя глазами в Гейба, затем обратно в меня. – Я просто занесла кое-какую одежду для Оливера.

Кажется, они хорошие друзья. Интересно, на что это похоже? Я смотрю вниз на свои ноги, стиснув зубы. Не знаю, что стоит сказать.

Гейб подходит к ней и тянется за одеждой, кивая в знак благодарности.

– Здорово. Нам надо будет съездить и за новыми вещами. Как ты думаешь, Оливер больше похож на парня из Aeropostale или чего-то более стильного, к примеру из Express[5]?

Мои глаза метаются между ними. Я пытаюсь найти в своей голове место для этих незнакомых слов, но безуспешно, так как там и без того творится настоящий беспорядок.

Я совершенно ничего не понимаю.

– Мы успеем выяснить, что ему нравится, но пока этого должно хватить.

Она улыбается мне, и в выражении ее лица есть что-то теплое и притягательное. Оно немного несимметричное и украшено ямочками. Очаровательное. Я ловлю себя на том, что пристально смотрю на ее губы. Она замечает этот взгляд, поэтому неловко прочищает горло и поворачивает голову обратно к Гейбу.

– Что ж, я могу…

Ее слова обрываются, когда я ухожу.

Сидни замолкает на полуслове, и я чувствую их взгляды на своей спине, пока бреду по коридору в спальню. Я чувствую себя не в своей тарелке, стоя между двумя людьми, с которыми должен был расти. Я не могу выносить их жалостливые взгляды и неловкие реакции на мое молчание. Этому я предпочту привычное одиночество.

Я еле дотаскиваю себя до кровати с темно-синими пледами и двумя подушками. Она скрипит, когда я сажусь. Я не уверен, понравится ли мне спать на ней. И подумываю о том, чтобы стянуть одеяла на пол рядом с кроватью и представить, что я снова в том подвале свернулся калачиком на твердой земле.

Я все больше к этому склоняюсь, когда слышу неуверенные шаги. Она дает знать о своем присутствии.

Легкое покашливание пронизывает тишину.

– Привет, Оливер. Могу я войти?

Все мое тело напрягается от очередного взаимодействия с людьми. Я сжимаю в кулаке покрывало, мой взгляд устремляется на Сидни, которая стоит в дверном проеме.

Она не ждет моего ответа и делает шаг вперед, приближаясь к моей кровати. И я наблюдаю, как она садится слева, тепло ее тела окутывает меня. Инстинкты подсказывают мне отвести взгляд, но я ловлю себя на том, что впитываю каждое ее движение, заинтригованный этой девушкой. Я замечаю каждый взмах ресниц, дрожь и непредсказуемое выражение лица. Я наблюдаю за тем, как ее ноги раскачиваются взад-вперед, пока она неуверенно проводит ладонями по бедрам. Наши глаза встречаются.

И тогда я вижу ее.

Представляю, как ее солнечные косички подскакивают, когда она прыгает через скакалку на лужайке перед домом. Я слышу, как ее смех смешивается с летним ветерком.

«Последний, кто придет в парк, – тухлое яйцо!»

Мое горло сжимается.

Сидни удерживает мой взгляд, что-то происходит между нами, что-то похожее на вчерашнюю связь через высокое окно.

– Я понимаю, ты, наверное, меня не помнишь, – говорит она. Ее глаза пленительного голубого оттенка умоляюще смотрят на меня. Они даже мерцают. – Но я помню тебя.

Я не выдерживаю и отвожу взгляд, делаю неровный вдох, так как изо всех сил стараюсь не отстраниться.

– Ты дергал меня за косички, говоря, что я похожа на Анжелику из «Ох уж эти детки!». Мы лепили лепешки из грязи на моей подъездной дорожке после ливня. Наши семьи сидели у камина и жарили зефир, в то время как ты, я, Гейб и Клем соревновались друг с другом в самых страшных историях о привидениях. Мы играли в «телефон» от окна к окну, мы устанавливали ларьки с лимонадом на краю дороги и тратили заработанные деньги у мороженщика. И мы ловили светлячков в стеклянные банки. – Сидни прерывается, чтобы взять себя в руки, ее глаза наполнены слезами. – Я помню о тебе все, Оливер. Ты был настоящим. Твоя жизнь до того, что с тобой случилось, была реальной.

Сидни прикасается своей рукой к моей, и я инстинктивно одергиваюсь.

Я не привык к прикосновениям людей. Брэдфорд никогда не прикасался ко мне. Врачам в больнице пришлось напоить меня успокоительными, потому что чужие руки, пальцы и лица были так близко ко мне, что я начинал паниковать. Я пытался бороться и сбежать.

Я не эксперт в человеческих эмоциях, но выражение глаз Сидни подсказывает мне, что я обидел ее. Внутри меня все скручивается от чувства вины.

– Мне жаль, – тихо шепчет она, медленно отползая подальше и обхватывая себя руками, будто закутываясь в чужие объятия. Сидни колеблется, прежде чем подняться на ноги. – Еще слишком рано. Прости…

Как только она предпринимает попытку сбежать, слова срываются с моих губ, удивляя нас обоих.

– Я помню маленькую девочку, – говорю я, мой голос хриплый и измученный. Я даже не узнаю его. Я наблюдаю, как Сидни останавливается и поворачивается ко мне лицом. Ее глаза – трепещущее море благоговейного страха и удивления. – Это была ты?

Она кивает, заправляя за ухо золотистую прядь волос – медленно и робко. Я не могу определить: у нее на лице отражена боль или радость. Ее голос дрожит, когда вопрос доносится до меня с другого конца комнаты:

– Ты помнишь меня?

– Я считал, что придумал тебя.

Беспокойство Сидни, кажется, рассеивается от моих слов, и ее тело расслабляется, на лице расцветает улыбка.

– Я всегда была здесь.

Я замираю. Мои зубы стучат от нервов, а в груди все сдавливает. Какая-то часть меня хочет оторвать взгляд от глаз этой девушки, потому что я вижу в ее радужках больше жизни и энергии, чем мне доводилось чувствовать за последние двадцать два года. Я завидую этим эмоциям. Я хочу протянуть руку и прикоснуться к ним… Украсть часть для себя.

Но я не двигаюсь. Наконец я опускаю подбородок на грудь и последнее, что я слышу, – ее удаляющиеся шаги.

Сидни ушла, но оставила после себя маленькую искорку.

Полагаю, она всегда так делала.

Глава 4 Сидни

– Ты не говорила мне, какой он горячий. В новостях его не оценили должным образом.

Я усмехаюсь, пока осматриваю гостиную в поисках своих туфель на каблуках, а затем высовываю голову из-за дивана, чтобы посмотреть на свою любопытную сестру. Клементина прилипла лицом к окну, наблюдая, как Оливер сидит на своем крыльце, уставившись на кормушку для птиц.

Он просто сидит там, не двигаясь, уже три часа.

– Он мой друг. Кажется. И он потерпевший, – фыркаю я в ответ, вставая на носочки, чтобы дотянуться до туфли, которую, должно быть, спрятала Алексис. – Держи себя в штанах, Клем.

– Что ж, твой горячий пострадавший друг выглядит лучше, чем мой тренер, – говорит Клем, наконец отступая от окна и задергивая шторы. – Плен хорошо на нем сказался. После того как мой развод будет завершен, я, вероятно, буду бывать здесь гораздо чаще.

Я чувствую, как моя челюсть напрягается от легкомысленных слов сестры. Мои ноги одна за другой проскальзывают в неудобные туфли, пока я поправляю майку.

– Не будь такой противной.

– Я не противная. Просто одинока и окончательно устала от вибратора. И, пожалуйста, ты можешь помочь мне заполучить какого-нибудь красавчика сегодня вечером? У меня давно не было секса.

Сегодня вечером я работаю в «Черном Ящике», модном баре и ночном клубе на другом конце города. Клементина идет со мной, потому что ей «нужно вернуться в строй» после долгого развода с Нейтом. Поппи, моя племянница, в эти выходные остается со своим отцом, так что все как в старые добрые времена – мы с Клем направляемся в бар в слишком тесной одежде, со слишком растрепанными волосами и слишком завышенными ожиданиями.

Только вот я буду делать шоты сегодня, а моя сестра будет блевать ими с восходом солнца.

Я поправляю очки, пока наношу немного блеска на свою коралловую помаду.

– Со мной сегодня вечером работает Брант. Вполне уверена, что он холост. – Я задумчиво хмурюсь и застегиваю сумочку. – А еще уверена, что он гей.

– А как насчет твоего менеджера, этого итальянского жеребца? Марко?

– Определенно гей.

Она стонет.

– Черт возьми. У тебя есть коллеги, которым понравилась бы тридцатилетняя мать-одиночка, у которой проблемы с доверием, есть слегка неприличная сумма долга по кредитке и любовь к лягушкам?

Я надеваю короткую кожаную куртку, сдувая прядь волос с лица. Ненавижу наряжаться. Мне по душе футболки и треники.

– Возможно, Ребекка.

Она прищуривается, глядя на меня. Затем пожимает плечами, перекидывая сумочку через плечо.

– Почему бы и нет. Готова?

Я сжимаю губы.

– Ага.

– Кстати, ты выглядишь очень сексуально. Я почти никогда не видела тебя такой, – добавляет Клем, направляясь к двери. – Ты выглядишь как порнозвезда.

– Вот спасибо. Я мечтала этого добиться с двенадцати лет, когда нашла папины журналы с обнаженкой в ящике с его трусами.

Мы вместе смеемся, выходя на крыльцо. У меня всегда было красивое тело – тонкая талия, подтянутые ноги и третий размер груди. Помнится даже, как однажды Лорна Гибсон в разговоре с горячим соседом Эваном, который пишет триллеры и живет через дом, назвала мое тело «созданным для греха».

Я была польщена. Правда.

За многие годы я привыкла к мужскому вниманию, хотя ни один мужчина не задерживался у меня надолго. Я прыгала от случайных отношений к безэмоциональным интрижкам, не ощущая той всепоглощающей искры, о которой пишут в книгах. Раньше я завидовала Клементине и ее прекрасной жизни с успешным мужем и очаровательной дочкой. Но до тех пор, пока ее муж не стал трахать собственную стажерку, позабыв о супружеских клятвах.

Светлые волосы Клем с ярко-синими полосками, подстриженные под боб, подпрыгивают вверх-вниз, пока ее каблуки стучат по дорожке перед моим домом. После того как я поворачиваюсь, чтобы закрыть и запереть за собой дверь, мы обе замедляем шаг, поворачивая головы налево, чтобы взглянуть на Оливера, одиноко сидящего на крыльце.

– Может, пригласить его с нами? Что, если парню просто нужно потрахаться? – пожимает плечами Клем, стараясь говорить тише.

Оливер смотрит на нас, когда я тыкаю локтем сестру в ребра, проглатывая свое смущение.

– Подожди здесь. Я быстро поздороваюсь с ним.

Я бреду по лужайке, мои каблуки утопают в рыхлой земле. Сейчас конец марта, и теплая погода пробивается сквозь коварную зиму, поливая нас ливнями, намекающими на весну. Оливер напрягается, когда я подхожу, его руки сжимают ткань брюк. Его глаза следят за мной, но не тем непристойным взглядом, который я привыкла получать от мужчин.

– Привет, Оливер. – Я обнимаю себя руками, бросая взгляд на пустую кормушку для птиц. – Тебе нравится наблюдать за птицами?

Прошло две недели с момента нашей эмоциональной встречи в его спальне. Я заходила в гости несколько раз, но Оливер был тихим и замкнутым. Я надеюсь, что наше дальнейшее общение поможет ему пробить свою скорлупу. Я хочу знать остальную часть его истории.

Мы пока что знаем только то, что он рассказал полиции: Оливера держали в плену в подвале дома какого-то психа, пичкали ложью и промывали мозги, заставляя поверить, что он был одним из немногих выживших после того, как атомная бомба отравила наш воздух.

Звучит как бред сумасшедшего.

Взгляд Оливера опускается к моему декольте, но он быстро отводит глаза.

– Мне нравится дикая природа, – отвечает он.

Я широко улыбаюсь. Это счастливая, искренняя улыбка, потому что Оливер говорит со мной. Он поддерживает разговор. Он раскрывается. Звук его голоса низкий и хрипловатый, насыщенный и красивый, как моя любимая песня. И сильнее всего на свете я хочу проигрывать этот голос снова и снова.

Часть меня хотела бы отказаться от работы и полить это маленькое семечко, которое он посадил, но мне действительно нужны деньги. И моей сестре нужна эта ночь. Я подхожу ближе, кивая.

– Мне тоже. Иногда бéлки забираются на кормушку и крадут корм у птиц.

Он оглядывается на меня, его взгляд снова опускается ниже, затем поднимается, чтобы встретиться с моим. Тогда я понимаю, что он, вероятно, никогда раньше не видел женское тело.

Скорее всего, он все еще девственник.

Черт. Я даже не знаю, как справиться с этим внезапным открытием. И я, конечно, не знаю, почему меня это волнует.

Я откашливаюсь, показывая большим пальцем через плечо.

– Это моя сестра, Клементина. Я зову ее Клем. Мы играли все вместе, когда были детьми.

Оливер спокойно следит за моим пальцем. По его глазам видно, что он ее не узнает.

– Сегодня вечером мне нужно поработать в баре. Она идет вместе со мной, так как переживает развод, и ей не помешало бы отвлечься, а еще… – я замолкаю, понимая, что он либо ничего не понимает, либо ему наплевать на семейные проблемы моей сестры. – В любом случае, я просто хотела узнать, как у тебя дела.

Связь наших взглядов тяжела, как, кажется, и всегда. Интересно, пытается ли он так компенсировать все то, чего не может сказать.

– Сидни! Я уже задницу отморозила. Поехали. – Голос Клем пронзительный, резко портящий настроение. Она прочищает горло и смягчает тон, помахав. – Привет, Оливер.

Он щурит глаза из-за сумрака, солнце только что зашло за горизонт. Он недолго молчит, прежде чем пробормотать:

– У нее голубые волосы.

Оливер говорит это с таким серьезным лицом, с таким видом детского замешательства, что я не могу удержаться от смеха. Он оглядывается на меня, пораженный, как будто я должна разделять его недоумение.

– Они голубые. Временами. С девяностых цвет волос немного изменился, – мягко говорю я ему. Улыбка все еще играет на моих губах. – Мои были розовыми прошлым летом.

Он моргает, затем пристально рассматривает мои волосы, как будто пытается представить.

– Сид, идем же!

У меня вырывается стон, когда я поправляю ремешок сумочки.

– Извини, мне пора идти. Ты, эм… – я смотрю вниз на траву, покусывая щеку изнутри. – Хочешь, я могу зайти завтра? Может быть, мы могли бы поговорить, или посмотреть телевизор, или еще что-нибудь? Ну… потусоваться?

Класс. Как будто нам, черт возьми, по шесть лет. Я вспоминаю, как стучала в его парадную дверь, спрашивая миссис Линч, может ли он «поиграть».

Оливер хмурится, пока обдумывает мое предложение. Золотые искорки в его глазах кружатся и вертятся, вторя его мчащимся мыслям. И он просто говорит:

– Нет.

Ох.

Ладно.

Я медленно киваю и параллельно стискиваю зубы, сдерживая разочарование из-за отказа. Я стараюсь не принимать это близко к сердцу. Пытаюсь не испытывать чувства потери из-за тех маленьких шагов, которые, как мне казалось, мы сделали навстречу друг другу.

– Ага… Без проблем. Может, в другой раз.

Выдавив натянутую улыбку, я отступаю. Вместе с тем отмечаю его озадаченное и испытывающее выражение лица, которое не могу точно расшифровать.

Которое не осмеливаюсь расшифровать.

Я полностью разворачиваюсь, присоединяясь к своей сестре на подъездной дорожке, и мы запрыгиваем в мой джип.

* * *

Сегодня субботний вечер как никогда оживлен, ибо начинаются весенние каникулы, и люди толпами стекаются в бары, чтобы отпраздновать это событие. Я словно молния мечусь за стойкой, собирая заказы и расставляя напитки в рекордно короткие сроки. Мои руки так сильно пропитались сиропами и ко всему липнут, что от тряпки, висящей на плече уже нет никакой пользы.

– Отлично выглядишь сегодня, Невилл.

Я не утруждаю себя тем, чтобы повернуться на голос, который сразу узнаю. Каспер – неловкая связь на одну ночь и чертовски неверное решение.

Мой коллега, Брант, пододвигается ко мне и толкает в плечо своим. Он слишком хорошо знаком с Каспером.

– Я разберусь с ними. Иди позаботься о сестрах Сандерсон[6] на три часа.

Я смотрю направо, почти теряя самообладание, когда замечаю рыжеволосую женщину с кривыми зубами, хихикающую со своими подругами: блондинкой и брюнеткой.

– Я не врал, – поддразнивает Брант. Он тянется за бутылкой «Смирнофф» и, крутя ее с легкостью профессионала, подмигивает мне.

Мои глаза блуждают по танцполу, который пульсирует от техно поп-песен и стробоскопов[7]. Я замечаю свою сестру, танцующую среди группы незнакомцев. Она выглядит сексуальной и уверенной, – как будто не является тридцатидвухлетней новоиспеченной матерью-одиночкой. Похоже, так выглядит успех.

Я готовлю порцию шотов «Лемон Дроп», когда Каспер подходит к моему концу стойки, опираясь на руки. Я закатываю глаза с таким энтузиазмом, что чуть не довожу себя до аневризмы.

– Не интересует, – говорю я с безразличием, – его присутствие не отвлекает меня от работы.

– А прошлым летом мне показалось иначе.

Я ставлю шоты перед группой студентов, благодарно улыбаясь, когда они дают мне щедрые чаевые. И резко поворачиваюсь к Касперу.

– Я переживала трудные времена прошлым летом. Кое-кто сказал мне нечто неприятное на «Фейсбук»[8]. Моя кошка странно мяукнула… Она могла быть серьезно больна. О, и кажется, в тот день я досмотрела «Шиттс Крик» и не знала, как жить после этого.

– Забавно.

Я пожимаю плечами, смешивая еще один напиток. Быстро вылив его в бокал, я кидаю внутрь вишню на зубочистке и один из этих милых бумажных зонтиков. Затем ставлю коктейль перед Каспером и мило улыбаюсь ему.

– За счет заведения.

Он свирепо смотрит на получившийся напиток.

– Что это за девчачье дерьмо? Я это не заказывал.

– Это «Ромовый Бегун». – Я с ухмылкой смотрю на него, затем машу пальцами перед его лицом, как бы прощаясь. – Беги.

Каспер непонимающе уставился на меня.

– У меня заканчивается терпение, – продолжаю я, склонив голову набок.

Он бормочет что-то себе под нос, но не уходит.

– Либо ты убираешься сам, либо я зову вышибалу Брута и уже он вышвыривает тебя отсюда.

– Ага, конечно. На каком основании?

Я постукиваю указательным пальцем по своему подбородку.

– Хм-м. Преследование одного из сотрудников в течение трех месяцев кажется веским поводом.

– Не льсти себе, – выплевывает Каспер, поднимаясь со своего места. – Преследование – это огромное преувеличение.

– Ладно. Настойчивые и неуместные приставания.

Он чертыхается себе под нос, отказываясь от напитка.

– Плевать.

– И держись от меня подальше! – кричу я ему вслед, наблюдая, как он покидает бар.

Маленькая победа зажигает улыбку на моих губах, как раз в тот момент, когда Гейб вальяжно подходит к стойке, приобнимая мою сестру. Господи, помоги нам.

Клементина тянется за коктейлем, с благодарностью принимая его, несмотря на свое состояние.

– Спасибо, сестренка!

Она поразительно сильно пьяна.

Я принимаю еще один заказ, прежде чем вернуть внимание к сестре и другу.

– Что ты здесь делаешь, Гейб? Ты оставил Оливера одного?

Он отпускает Клем и усаживается на освободившийся барный стул.

– Ага, а что такого? Он взрослый мужчина, ему не нужна нянька. К тому же, кажется, этот парень умнее меня. Это немного жутковато… и унижает мое мужское достоинство.

– Он все еще приспосабливается. Что, если он причинит себе вред?

Внутри меня клокочет тревога при мысли о том, что Оливер остался совсем один.

– Ему нравится быть одному. И у меня тоже есть своя жизнь, Сидни, – говорит Гейб, скрещивая руки на груди и наблюдая, как я открываю бутылку пива. – Мне повезло, что последние несколько недель я мог работать из дома, но мне все равно нужно вернуться после этого перерыва. С Оливером все будет в порядке.

– Я просто волнуюсь. – Я отдаю пиво, мое настроение меняется. Отказ Оливера просачивается в мою голову, когда я выписываю счет. – Я спросила, могу ли я навестить его завтра, и он ответил «нет».

– Нет?

– Ага… просто «нет». И все.

Гейб выдыхает, проводя рукой по своим волнистым волосам.

– Хорошая новость в том, что ты хотя бы заставила его заговорить. Мне чертовски не везет с этим.

Вручая Гейбу бесплатное пиво, я опираюсь на локти и кладу подбородок на костяшки пальцев.

– Как ты думаешь, что с ним случилось?

Он смотрит на пиво, как будто в нем сокрыты ответы на все вопросы.

– Не имею ни малейшего представления. Я даже не уверен, что хочу это знать.

– Ага… – я киваю, и по моему телу пробегает холодок. – Наверное, ты прав.

Клем стремительно осушает «Ромового Бегуна», затем обнимает Гейба, что-то шепча ему на ухо.

Странно. Просто странно.