10,99 €
Mehr erfahren.
- Herausgeber: Clever Publishing
- Kategorie: Gesellschafts- und Liebesromane
- Serie: trendbooks
- Sprache: Russisch
Книга от автора бестселлеров Trendbooks «Держись от него подальше», «Дом грозы, «Академия Весны» Ксюши Левиной. История «плохого парня», который нашел в себе силы собрать свою жизнь из осколков и начать все сначала. Что будет, если плохой парень пойдет к психологу и спросит у него: «Что со мной не так?» Получится история любви между сном и реальностью — роман Ксюши Левиной «Моя Гелла», вторая книга во вселенной «Держись от него подальше». Егор Колчин — не просто плохой парень и не романтический бэд-бой из любовных романов для девушек. Парень «сломан» проблемами в семье, безденежьем и отчаянно ищет себя и свое место в мире. Неожиданно в его жизни возникает человек, который его понимает, — странная девушка с темными глазами, появившаяся из ниоткуда в заброшенном концертном зале. Кто она? И почему исчезает в самый неподходящий момент? И сможет ли эта загадочная незнакомка вытащить его из мрака, где он застрял между сном и реальностью? Неужели тот самый Егор из книги «Держись от него подальше» смог исправиться? Неужели он наконец-то забыл про свой краш — Лискину? «Моя Гелла» — это рассказ от лица главного героя. Книга о любви станет настоящим подарком для подростков (18+) и взрослых, понравится поклонникам Young Adult романов и современной молодежной прозы.
Das E-Book können Sie in Legimi-Apps oder einer beliebigen App lesen, die das folgende Format unterstützen:
Seitenzahl: 432
Veröffentlichungsjahr: 2025
Ähnliche
Ксюша Левина Моя Гелла
* * *
© Ксюша Левина, 2024
© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2025
Пролог
Январь
– Меня зовут… э-э… Соня Колчина. Я вроде как выхожу из созависимых отношений, но это не то, о чем вы подумали…
– Кхм…
– Ладно. То самое. Просто… Короче, меня притащил сюда брат, вы его наверняка знаете, Егор. Он вроде как теперь такой преисполнившийся, а я жалкая.
– Кхм…
– Ладно, я не жалкая. Я просто запуталась. Как прошел мой год? Ну я много пила, чтобы ничего не помнить, тусовалась и пыталась себя убить всеми способами, какие мне были доступны. Егор постоянно говорит, что я вроде как не хочу жить и все такое, ой, плевать вообще. Мне. А вот ему почему-то нет. Может, если у него появилась надежда, у меня тоже появится? Мне все время казалось, что я его уже потеряла, знаете? Он как будто был самым пропащим из нас, а оказалось, что я пропащая. Ладно, не надо на меня хмыкать, не пропащая, окей, но… он нашел свой смысл жизни, а я нет. Вы давно его видели? О-о-о, вы удивитесь. Он теперь вроде как крутой тип. Ну, знаете, хату снял, тачку купил, с отцом больше не общается. Блин, он ему врезал. Прикиньте, прямо по лицу дал. Так себе история, нечем гордиться. Но, кажется, с тех пор все стало куда проще… Может, мне тоже с кем-нибудь подраться, как считаете? Егор вышел, так сказать, из созависимых отношений с родителями, перестал давать деньги матери. Он учится в магистратуре и даже стал… типа репетитором? Я вас умоляю. Мой брат, который ненавидит людей, стал репетитором. Я напоминаю, мой брат – Егор Колчин. И он вроде как устроился в какую-то крупную фирму и постоянно занят. И его очень ценят на этой его новой крутой работе, господи, это же смешно. Ну просто мамина радость. А я папина неудачница. Ладно, не смотрите так на меня. Просто немного странно поменяться местами. К этому жизнь меня не готовила, но окей. А еще он… Девушку завел. Она меня бесит, мне плевать, что он там к ней чувствует. Такая серая мышь в очках на пол-лица. Она печет ему печеньки. И играет на фортепиано. Она прям хорошая. Знаете такой тип людей? Вот которые прям хорошие, блин, ни мне, ни ему с такими, как она, делать нечего, это просто не лечится. Даже Ася, его бывшая, ему больше подходила. О, прикиньте, он недавно такой: «Кстати, мы с Асей поговорили, и у нас типа все в норме». Ну что с ним вообще? Эта его девушка… свела его с ума. Он стал хуже, чем был. Боже, они друг за другом таскаются, как попугайчики-неразлучники, он смотрит ей в рот, она – ему. А еще, когда он выкидывает какую-то хрень, она такая типа… «о, мы это исправим». И он вообще больше никого в мире не видит, нас всех просто не существует. Ладно, вру. Я существую. И он каждый день… фу… говорит, что любит меня. Это какой-то вид издевательств? Вы что-то про это знаете? Типа он постоянно мне это говорит. Просто постоянно, я что ему, ребенок?
– Может, поговорим о вас, а не о вашем брате?
– Может быть. Но он главная моя проблема, в остальном я здорова, ясно? Он единственный псих в нашей семье! Полтора года назад, чтобы вернуть бывшую, он разогнался и разбил машину, кто так делает вообще? Взрослый и осознанный человек? А теперь меня называют сумасшедшей.
– Никто вас так не называет.
– Ладно, не называют, но он более ненормальный, чем я.
– Разумеется, так и есть.
– Хорошо, что хоть вы это понимаете. Короче… знаете, чутка пугает, что он понял, в чем его проблема, повзрослел и все такое, а я типа нет. Я всегда была взрослее. Я всегда заботилась о нем, а он… ни о ком в мире не заботился. Так, чисто делал вид. Теперь же он, блин, супер-гипер-ответственный взрослый со стабильной психикой, который полюбил отдых на природе и забрал моего кота! А я… ну, я не спилась, это круто? Или в двадцать два не должно быть таких проблем?
– Может, расскажете, с чего все началось? Когда вы впервые почувствовали себя несчастной?
– Не знаю, лет десять назад? Хотя… кого я обманываю? Всю сознательную жизнь я была несчастна.
Часть 1
Десять лет назад
– И… две тысячи триста шестьдесят очков!
– Да ладно, как? – Соня подползает ко мне, пачкая светлые джинсы в пыли, но ей уже все равно.
Во-первых, на них и так пятно от машинного масла, во-вторых, она точно знает, что папа купит новые.
– А вот так, учись, салага.
Салага закатывает глаза, совсем как взрослая, и отбирает у меня телефон. Ей всего двенадцать, но глаза как у старушки, и меня это раздражает. Кажется, что мы с сестрой взрослеем и стареем быстрее других. Может, мы чем-то больны?
– Сейчас попробую… – бормочет она, утыкаясь взглядом в телефон.
Я чемпион по игре в тетрис, она чемпион по «Кролику и морковке». Я думаю на скорость, она думает на ходы вперед. Я мог бы стать неплохим бегуном, а она шахматисткой, но, к сожалению, мы оба торчим в гараже.
– Когда он нас выпустит? – Соня не отрывается от тетриса, ее взгляд шарит по экрану, пальцы быстро жмут на кнопки.
– Через час обещал, – вздыхаю я, растягиваясь на куртке, расстеленной поверх палет.
– За что мы тут? – Безразличие в голосе Сони меня не то чтобы пугает, скорее заставляет думать, что ситуация совершенно нормальна, и уже вот это в свою очередь нагоняет жути.
– Я попросил у отца записать меня на танцы.
– Что? – Она смеется и отрывает взгляд от телефона, тут же проигрывая.
– Проиграла, салага, давай сюда.
– Какие, к черту, танцы?
– Вот и он так же сказал, – стараюсь говорить спокойно. Стараюсь не слышать в голосе Сони нотки, так похожие на отцовские, и убеждаться в который раз, что был не прав.
Хочется сказать: «Я не сумасшедший», но отец всегда в большинстве.
– Объясни.
– Парни пошли на брейк. Олег и Влад.
– И?
– И я хотел с ними.
Соня вроде собирается что-то сказать, что-то настоящее, но вместо этого пожимает плечами и заявляет, что это глупо и танцы для соплежуев. Я так и думал. Да, к черту, мне это не нужно.
– Давай играть. Я был не прав, посидим пару часов в гараже, подумаем о своем поведении и все, ладно?
– Вот и правильно, – весело говорит она и утыкается в телефон.
Мы уходим каждый в свой мир, и это кажется чем-то настолько обыденным, будто мы наконец-то оказались там, где должны быть.
Меня не существует в этом пыльном темном месте, где источник света – это два налобных фонарика, прицепленных к старому шкафу. Я в мире, где «палка» ложится на «квадрат», «крест» на «т», а «уголок» на «s». Если бы кто-то придумал очки, создающие реальность вокруг, то я бы первым их купил, чтобы просто играть в тетрис и жить в мире, где нет ни одного занятия сложнее, чем поставить «палку» на «квадрат».
Мы с Соней делаем так постоянно, она не обижена, что из-за меня оказалась тут, пропуская ночевку с подругами. И я не был обижен на прошлой неделе, когда у нее нашли пустую банку из-под пива и нас обоих заперли в гараже на шесть часов.
– Сто пятьдесят восьмой уровень! – восклицает она.
– Тише ты, а то он телефоны заберет.
– Заберет – купит новые, – пожимает плечами она. – Папа нас любит, ты же знаешь.
– Когда ты играешь, ты представляешь себя там? – задаю рискованный вопрос.
– Там?
– В игре.
– Что? Среди зайцев и морковок? – Соня начинает смеяться и даже убирает в сторону телефон. – Егор, ты в норме? Он не сильно приложил тебя по голове?
– А он меня бил?
– Ну было немного. Ты не помнишь?
– Нет.
Соня замолкает и опять утыкается в телефон. Мы всегда так делаем, когда не хотим говорить о чем-то, так что я просто возвращаюсь к тетрису.
«Палка» ложится на «квадрат», «крест» – на «т», а «уголок» – на «s».
Глава 1 Я чертовски зол
Сентябрь
Хроническое ощущение пустоты. Когда читаешь эту фразу на страницах медицинских или «около того» сайтов, кажется, что она точно про тебя. Звучит романтично, почти как отличное начало чертовой книги про огромную любовь. Это и правда мило. Если облечь ощущения в слова, ты не ненормальный. Ты герой. Тот самый, кто бросает мир к ногам своей девушки. Кто чувствует отчаянную необходимость оказаться рядом с той, которую считает своей. Кто чувствует ревность, ярость, злость, несогласие, непринятие.
Остаться одному – это выпустить пустоту наружу. Плавать в ней. Пугающая паранойя, что тебя оставили. Желание всех, а особенно себя, на-ка-зать. Сублимировать пустоту во что угодно другое. Алкоголь, ночные гонки на машине, одержимая любовь, курение.
Пустота куда сильнее, если ты раздражен. Сейчас как раз тот самый случай. Пелена никак не спадет с глаз. Я зол, и самое время записать ощущения в дневничок, да только мерзавец куда-то запропастился. Доктор Эльза будет недовольна. Это всегда вызывает улыбку: терапия, групповые встречи, все эти домашние задания – такая чушь! Но раз уж нужно вести дневничок, будем его вести.
Ситуация
Я чертов псих, по мнению родной сестры.
Эмоции. Телесная реакция
Я чертовски зол. Хочу курить.
Мысли
Я пошлю ее к черту, и все наладится.
Действия
Я ушел от раздражителя, можете быть довольны.
Мысленно швыряю воображаемый дневник в стену, и обложка отлетает от блока, по полу рассыпаются исписанные мною листы. Воображаемые, разумеется. Можно пройтись по ним и втоптать в пыльные доски старой сцены заброшенного концертного зала все, что было пережито за последний год.
Падаю на оторванные кулисы, лежащие на полу, как шкура убитого и некогда величественного животного. Эта монументальная картина – моих рук дело. Бордовый бархат растекается по сцене запекшейся кровью, свисает до самого пола. Сорвать кулисы было не самой простой задачей, но при определенных обстоятельствах выполнимой. Рассказывая об этом на групповой терапии, я видел понимание в глазах слушающих. Не справился с приступом злости, не выдержал давление толпы и все такое. Это так смешно, что я не могу не переплетать пальцы в фигу, которую непременно прячу в карман. Они правда верят, будто помогают мне своими заверениями, что это нормально. А я и не в курсе, конечно.
Не верю в психотерапевтов и их чудо-техники. Как болтовня может помочь? С каких пор лечат не таблетки, капельницы или операции на мозге? Но мне обещали, что через год все закончится. Я подожду. Остался всего месяц. Я жду этой даты, когда все станет иначе, а меня отпустят с миром. Давайте. По щелчку пальцев в последний день сентября. Я готов!
Что. Я. Чувствую? Идиотский вопрос, который приходится задавать себе изо дня в день. Смотрю в потолок и выдумываю ответы, которые удовлетворили бы психолога. Ищу их на сетке, растянутой в четырех метрах надо мной, но, увы, ничего там не написано.
Старый концертный зал уже много лет не исполняет своей роли. Тут одни пылесборники, старинный хлам и я. На реквизите, который сюда стаскивают, удобно спать или играть в тетрис. Бархатные полотнища кулис – прекрасное место, где можно с удобством развалиться и покурить. Тут это не запрещено, потому что некому запрещать. Раз – и я опять мальчик, запертый в гараже.
– Ой, – пищит кто-то, спотыкается о мои вытянутые вперед ноги и летит в кучу бархатной ткани.
Вижу только каштановые кудри и обтянутую джинсами задницу. Девчонка. Она барахтается, чтобы встать на ноги, но ступни запутались в кулисах, и приходится ей помочь.
Кудрявая откидывает с лица волосы, садится, убирает ноги с моих коленей и тут же морщится при виде сигареты.
Она нескладная, не особо красивая. В ней все либо слишком маленькое, либо слишком большое. Крошечный вздернутый нос и большие губы, низкий рост и широкие бедра, узкая талия и глаза на пол-лица, маленькая голова и комично огромное количество волос.
– Тут нельзя курить! – первое, что вопит нескладная, прежде чем скрещивает на груди руки.
– Да что ты. Запрети!
– Запрещаю! – У нее смешной возмущенный голос, будто случилось что-то действительно страшное. Такие, как она, должно быть, все время ахают и охают, всех жалеют. Ути, моя букашечка, миленькая моя. Ах ты мой фикус несчастненький.
Нескладная машет ладонями перед лицом, будто это поможет прогнать густой сигаретный дым. Вместо того чтобы продолжить нравоучения, она выдергивает из моих пальцев сигарету и смотрит на нее, явно не зная, куда теперь деть. Кажется, что-то столь мерзкое впервые коснулось пальцев малышки Сандры Ди[1]. Тонкая струйка дыма тянется вверх, путаясь в ее кудрях, касаясь рассыпавшихся по лицу коричнево-кофейных пятнышек, отчего девчонка морщит маленький хорошенький носик. Ее рисовали мультипликаторы студии Диснея, не иначе. Она могла бы стать новой Моаной, Меридой или Мирабель Мадригаль. Что ж, Соне такое понравилось бы. Она помешана на диснеевских мюзиклах и поет это дерьмо каждый день на всю квартиру.
– Что ты тут делаешь? – Девчонка наконец находит пепельницу, сделанную из обрезанной жестянки из-под энергетика, и цепляется своим взглядом за мой.
– Сижу. Курю.
– Тут нельзя!
– Я уже слышал. Повторяешься.
– Я пришла по делу. – Она всплескивает руками, осматривается в поисках своего «дела».
– Мешаю? – стараюсь звучать саркастично, но кое-кому, кажется, это слово незнакомо.
– Вообще-то нет, только больше не кури, ладно?
По какой-то причине она решила, что мне нужно разрешение?
Нескладная девчонка спускается со сцены к роялю, стоящему перед первым рядом кресел для зрителей. Открывает крышку, садится на пуфик и набирает в грудь воздух.
– Только молчи и не комментируй, ладно? Я никому не скажу, что ты тут был. – Ее губы изгибаются в таинственной улыбке, будто мы с ней теперь заодно.
Да мне же плевать, если кто-то узнает, где я ошиваюсь, это вообще не тайна!
Она закрывает на пару секунд глаза, поставив пальцы на клавиши, как балерина, приготовившаяся к первому па, и начинает петь что-то очень громкое и слишком красивое для такого пыльного помещения:
Отвратительная романтика, хуже и быть не могло. Теперь у пустоты есть саундтрек. Опять падаю спиной на бархатные кулисы, закуриваю назло нарушительнице моего спокойствия и закрываю глаза.
Ситуация
Мое одиночество нарушили.
Эмоции. Телесная реакция
Я взбешен, хочу курить.
Мысли
Мне стоит уйти.
Действия
Я останусь и потерплю.
Девчонка выглядит гордой, будто захватила меня в плен своими волшебными песнями.
– Может, начнем сначала?
Не сразу понимаю, что она со мной разговаривает. Мультяшный голос сошел бы за часть представления. Сейчас она поговорит с собой, покривляется и исчезнет.
– Что?
– Знакомство, – пожимает плечами девчонка и убирает пальцы с клавиатуры. – Привет, мой новый друг.
– Я тебе не друг. Какого черта ты забыла в моем концертном зале?
– Он твой? Тут так написано? – Она смотрит по сторонам в наигранном недоумении. – В таком случае… я хотела бы сказать тебе, друг, что я хочу разделить с тобой этот зал. Мне он тоже нужен.
– Я тебе не друг.
Но ей, кажется, все равно.
– Да-да, я слышала, – смеется девчонка. – Так вот, я первая сюда пришла, что бы ты ни говорил. И тут есть рояль… И это такое же твое место, как мое. У меня тут очень важный проект. Если хочешь, наверху есть каморка, можешь курить там. Тебе не кажется кощунственным забирать под курилку целый концертный зал?
– У меня тут тоже проект, и мне нужно… – Зачем мне вообще перед ней оправдываться?
– Знаешь, мне нравится тут репетировать. Я собираюсь выступать на фестивале бардовской песни, представляешь? Давно хотела и наконец-то решилась. Только не могу выбрать песню, но время еще есть. Что тебе больше нравится? Рояль или гитара?
Это. Какой-то. Сюр. Она собирается выступать на фестивале бардовской песни? Она совершенно серьезно предлагает мне идти в каморку? Она хочет и правда приходить сюда репетировать?
– Если ты приходила сюда раньше, подруга, почему я здесь тебя не видел?
– Как здорово, вот ты и понял, что никуда от меня не денешься, – с гордостью заявляет она. – Мы уже почти стали друзьями, а значит, друг другу не помешаем. Понятия не имею, почему ты раньше меня не видел, может, просто не замечал? Я довольно незаметная. – И она снова начинает жать на клавиши, что приводит к появлению очередной мелодии.
– Зато очень громкая, – говорю я, но девчонка это замечание игнорирует.
Я снова закуриваю – она морщится. Мы отличная команда. Я уже почти уверен, что эта особа – живой человек, а не плод моего воображения, сотканный из полумрака и сигаретного дыма. Иначе непременно бы развеялась, смешавшись с пылью, от того количества гневных взглядов, что ей от меня достаются. Но она тут. За это совершенно посредственное лицо сам собой цепляется взгляд. И ее речь звучит так, будто она еще больший псих, чем я.
Закрываю глаза. Так кажется, что это просто сон. Представляю чертовы пылинки в луче света из грязного окна, девушку за роялем, заброшенный зал и кулисы, живописно разложенные по сцене. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.
Спустя полчаса камерного концерта слышу только тишину и мягкие шаги по пыльному паркету. Чувствую запах меда или чего-то подобного: сладкого, но не приторно-противного. Шею щекочут пушистые волосы.
Борьба с собой длится недолго. Я поворачиваю к ней голову раньше, чем успеваю даже задуматься о том, чтобы себя остановить. Поворачиваюсь и открываю глаза. У девчонки совершенно чистый, ясный взгляд, сверкающий от слез вдохновения, полный огня, будто призванного меня заворожить. При других обстоятельствах и будь я другим человеком, прямо сейчас уже вовсю откликался бы на этот мягкий голос и чарующую улыбку. Девчонка магнетически привлекательна. Не красотой, а скорее несуразностью. Одни ее черты никак не хотят складываться с другими, и я пялюсь, чтобы понять, что же тут не так. Как в тетрисе, ищу бреши, которые можно было бы заполнить и получить идеальную картинку, но эта удивительная головоломка никак не хочет решаться.
– Что с тобой? – спрашивает головоломка.
– Ничего. – Сквозь сигаретный дым выходит сипло. Из-за желания откашляться в уголках глаз собираются слезы.
– Кажешься уставшим, – произносит девчонка.
– Кажется, лезешь не в свое дело.
– О тебе кто-то заботится?
– Мы не друзья, и забота обо мне – это не твое дело.
– При чем тут я? Я спросила… в общем. Так что, заботятся о тебе?
– Не. Твое. Дело.
Забота. Бесячее слово, которое вечно использует Соня. Она вдруг решила, что я ее питомец, и моя цель на ближайшее время – съехать уже от нее и дать нам обоим жить спокойно. У сестры потребность жить во имя кого-то, а у меня потребность… повзрослеть. Снять жилье, купить машину, чтобы спокойно добираться куда надо, по работе, и просто стать самим собой, что бы из этого ни вышло.
– Зачем тогда ты сюда пришел?
Господи, что она несет? Я ее впервые вижу и пришел в свой концертный зал.
– Я, пожалуй…
– Не уходи.
Девчонка ловит меня за руку, хоть я и не собираюсь вставать. Это мое место, уйти придется ей.
– С чего ты взяла, что я тебя послушаю? Ты лезешь не в свое дело.
– Я просто спросила, как ты себя чувствуешь.
Улыбка такая теплая, что не верится в ее искренность. Переигрываешь, подруга.
– И сообщила, что мы с тобой подружимся. Да брось, это неизбежно.
– Тебе делать нечего, кроме как напрашиваться к кому попало в друзья? – Что мне сказать, чтобы ты отвалила?
Моего эгоизма впервые не хватает на то, чтобы позволить себе с кем-то сблизиться. Но этой душевнобольной точно не нужен такой друг, как я.
Я снова закрываю глаза и пытаюсь избавиться от пульсирующей боли в голове. Я о ней напрочь забыл за то время, что мы с девчонкой говорили и пока она пела. Мне нужны таблетка и вода, но сил встать с кулис нет.
Прохладная рука ложится на мой лоб.
– Не надо…
– Брось, я просто проверяю, нет ли температуры.
Руку не убирает, и это на одну секунду облегчает тошнотворный приступ мигрени. Многие ошибочно считают, что холод на лоб – верный способ прогнать головную боль. На самом деле это дает не более чем кратковременное облегчение. Гораздо эффективнее приложить что-то горячее, так что пальцы девчонки – бесполезная слабая анестезия, но я не отстраняюсь.
Что я чувствую?
Невероятную головную боль. Хочу, чтобы она прошла и я мог бы полежать тут еще немного.
– Думаю, тебе надо вздремнуть. И не курить, – тихо шепчет на ухо моя кудрявая галлюцинация.
– Думаю, тебе надо перестать умничать.
Ее рука теплеет от контакта с моей кожей и становится почти неощутимой.
– У тебя же очень болит голова?
– Твоя самоув…
– Ты так сильно хмуришься и часто трешь лоб. У тебя точно болит голова. У меня есть обезболивающее.
– Мне не поможет обычное обезболивающее, – огрызаюсь я, но девчонка не убирает руку, значит, не обиделась.
– Чем я могу помочь?
– Не болтать. Просто сиди смирно и молча.
Глава 2 Всем привет, меня зовут Егор Колчин
– Всем привет, меня зовут Егор Колчин. Мне двадцать… три. Учусь в магистратуре.
Психи вокруг меня кивают. Чтобы быть совсем уж честным, я не уверен, что все они психи, я не слушаю, что они говорят, и, если однажды врач спросит почему, я ему даже аргументированно отвечу.
Начнем сначала. Во-первых, я не верю, что болезнь – любую, даже психическую, – можно вылечить разговором. С каких пор то, что я рассказываю раз в неделю, сидя в кругу, о своих чувствах, делает меня более здоровым? Такое действует только на моего друга, Олега Соколова, – раз в неделю придумывает себе рак или неизлечимую болезнь вроде чего-то аутоиммунного, но стоит ему мне про это рассказать, как все симптомы тут же проходят.
Во-вторых, серьезно? Разговор с такими же психами, как я? Если я расскажу им, что чувствую, они мне помогут? Чем? Обнимут? Пожалеют?
В-третьих, я здоров. Я просто временами очень сильно зол. Возможно, немного собственник, и это порой ощущается довольно болезненно. Скорее всего, иногда испытываю чувство, которое многие назовут паранойей. Порой ненавижу себя и считаю ничтожеством, но у кого иначе? Иногда я чертов гений, и что? Ну окей, я понял, что все это просто у меня в голове. Зачем следующие одиннадцать месяцев болтовни?
За это время группы поддержки менялись, психолог все больше была мной недовольна и сейчас, кажется, дошла до точки кипения. Я ей совсем не нравлюсь, и она ждет, когда выйдет срок моего «заключения» в ее кабинете, чтобы от меня избавиться. А я-то как жду.
– Одиннадцать месяцев назад я сел в машину, разогнался и поехал за город, чтобы въе… кхм, въехать на скорости в мемориальную доску НИИ Ливанова. Хотя это не доказано.
– Егор… – заговаривает Эльза, предупреждая, что не стоит начинать оправдательную речь. Я тут вообще-то не за этим.
Оправдываться не нужно, да-да, принцесса Эльза. Я помню.
– Я определенно живу у сестры. Просто потому, что все, что заработал, потратил на штрафы и отдал отцу за ремонт тачки. Мой первый взрослый поступок, по моему мнению, и жалкие трепыхания, по мнению отца. Он мечтает, чтобы я вернулся домой и сидел под надзором, чтобы напоминать мне, что я качусь по наклонной все дальше и дальше и какой я жалкий щенок. Щенок приполз жить ко второму щенку, еще не так сильно согрешившему. Хм… что еще со мной было? Целый день пролежал в рехабе, и, честно говоря, это ужасное место. А вы как? Бывали там? Отстой, верно? В общем, было принято решение, что я пройду год терапии, и вот я тут уже одиннадцать месяцев, а вы все, кажется, новенькие. Ну как? – Психи смотрят на меня, широко открыв глаза.
Какая-то девица с ярко подведенными глазами хихикает и натягивает рукава рубашки на запястья. Что, пыталась самоубиться, а теперь очнулась и стало стыдно? Или нет, кто-то просто хотел примерить на себя романтичный образ самоубийцы и слишком достоверно притворился.
Она ловит мой взгляд и ухмыляется, показывая, что я не один тут такой бунтарь.
– Да ладно, прекрати, тебе не понравится, – отвечаю словами на ее немое приглашение и вижу, как румянец упорно пробивается через толстый слой тональника, делая фарфоровую кожу пятнистой.
– Егор, если вы не готовы делиться сегодня с нами… – начинает Эльза напряженным голосом.
Она красотка из сказочного фильма. Белые волосы заплетены в толстую косу, легкий немецкий акцент и всегда светлые брючные костюмы. Она персонаж «Однажды в сказке», что-то вроде моего личного сверчка Джимини. Ну, кому что. Я заслужил психолога с ледяным сердцем.
– Могу идти?
Эльза явно еле держится, чтобы не закатить глаза и не прикрикнуть на меня, но такая уж у нее работа – быть с нами терпеливой и вежливой.
– Не хотите выслушать остальных?
– Не особо.
– Что нового на этой неделе? Как ваши головные боли?
– Все стабильно.
– Посещали на прошлой неделе мигренолога?
– О, он как всегда советовал физические упражнения и побольше антидепрессанта, но разве мы с вами, ребята, и так их не пьем? – Душевнобольные смотрят на меня как на душевнобольного. – Ладно, если честно, оказывается, мне нравится бегать по утрам, бодрит.
– Были на этой неделе в концертном зале?
– Да, ходил каждый день. А, нет, вру, в среду я наведался туда дважды. Там появилась девчонка, которая приходит и поет песни, ну, знаете, прикольная. – Никто не разделяет моего энтузиазма, ну и к черту их. – Как эти странные героини из голливудского кино, вроде Клементины из «Вечного…», а впрочем, не важно.
– Вы… подружились?
– Еще чего.
– Как ваши отношения с сестрой?
– Стабильно.
– С вашей матерью?
– Понятия не имею. – Ложь дается достаточно легко.
У нас с мамой натянутые отношения, даже немного неприязненные. Я периодически интересуюсь, как у нее дела и не переборщил ли в очередной раз наш заботливый отец, доведя мать до нервного срыва. Но она всегда смеется в ответ и утверждает, что я утрирую. Было бы здорово, если бы она была ответственной мамочкой и в свою очередь интересовалась своими детьми, но, увы, тут нам с Соней не повезло. А еще иногда она просит у меня денег, и я даю, оттягивая момент, когда накоплю уже достаточно, чтобы съехать от Сони. Зачем ей деньги? Затем, что постоянно приходится прикрывать косяки перед отцом, такая уж у нас жизнь. Разбитые тарелки, сломанная по ее вине техника, царапина на машине – все должно быть исправлено, пока он не увидит, и если раньше вину за это брали на себя мы, то теперь приходится отдуваться деньгами. Пожалуй, стоило бы прорабатывать такое с Эльзой, но пока я не решаюсь признаться в происходящем даже самому себе.
– Хотите что-то рассказать?
– Нет.
– Хорошо, идите.
Ей проще меня отпустить, чем спорить, и это уже большой шаг вперед. Полгода назад Эльза была еще уверена, что я вполне готов к излечению.
Она утверждала, что мое желание – это основа успешной терапии, что волшебной таблетки не существует, только упорная работа. Беда в том, что я не понимаю, как все эти ее упражнения могут быть «работой», тем более «упорной». Они не составляют труда, они скорее раздражают отсутствием эффекта.
Выхожу на улицу и едва делаю два шага в сторону метро, как слышу гневный крик в спину.
– Эй! – Соня выбегает из машины. Стук каблуков по асфальту, звон автомобильной сигнализации – она приближается. – У тебя еще сорок минут занятия!
– Не хочешь поужинать? – Я не оборачиваюсь, Соня все равно уже догнала и дышит в спину.
– Егор, блин, тормози!
– Голоден очень, ты же знаешь, я злой, когда голодный. Может, пиццу?
– Егор! Твою мать! – Она хватает меня за рукав и все-таки останавливает. – Какого черта ты тут, а не там? – Сестра тычет в офисное здание, на шестом этаже которого расположен центр психологической помощи.
– Я молодец и получил зачет автоматом. Как насчет пасты?
– Иди на хер, Колчин! Ты не должен так поступать! – Соня разгневанно достает из кармана пачку сигарет и бьет меня по рукам, когда пытаюсь стрельнуть одну. – Достал. Как же неимоверно ты меня достал! Тебе осталось ходить туда три недели! Ты что, не можешь постараться? Ради меня, ради мамы, в конце концов!
– Ну она же ради нас не старалась, малыш. – Подмигиваю сестре, но ей не весело. Кажется, я опять неправильно оценил обстановку.
Ее красивое бледное лицо искажено злостью, волосы треплет ветер, и я могу поклясться, что еще никогда моя великолепная сестра не выглядела настолько неопрятно. Из правого глаза, смешиваясь с тушью, скатывается слезинка, прочерчивает линию по щеке и капает на серую водолазку.
Допускаю, что это от ветра или дым сигареты в глаз попал, но очень вероятно, что причина во мне.
– Эй, не плачь.
– Ок, как скажешь, – бормочет Соня, затягиваясь.
Вероятнее всего, я действительно вытрепал ей все нервы, но она не остается в долгу.
Вечный надзор. Днем и ночью. На протяжении всего года, что я у нее живу. И при этом она совершенно забыла, что существует сама. Что тоже не в порядке. Ей нравится играть в старшую умную сестру, забывая при этом, что сама она редко бывает трезвая после пяти вечера, и это, кажется, тревожный звоночек. А еще она зависима от отца, вымаливает у него прощение за каждую сказанную невпопад ерунду и хочет всем в семье казаться хорошей. Да, я единственный сумасшедший в семье, определенно.
– Пошли уже, замерзнешь. – Беру ее за руку и тащу в ближайшую кафешку, где прямо на вывеске изображена пицца.
Я знаю, что Соня в таких местах есть не станет, это ниже ее достоинства. Ей нужно стильное место с неоновой вывеской или расписной витриной. Чтобы в названии было слово на английском, а внутри – непременно бетонные стены и какая-то трава в горшках по периметру. Ну или что-то в этом духе. За трендами я, увы, не успеваю.
Соня сдается. Выбрасывает окурок в урну, вытирает салфеткой руки, потом слезы со щек и сдувает с лица волосы.
– Как я выгляжу?
– Как всегда, прекрасна.
Фальшивой улыбке Соня не верит, а вот в то, что она прекрасна, – вполне. Нам с сестрой досталось лучшее от матери: черные волосы, бледная кожа, темные глаза. Отец был более щедр на подарки. Психологические травмы, разрушенное детство, бессонницы, болезненные привязанности.
– Как дела? Как твоя эта вокальная студия? Собираешься на какие-нибудь конкурсы? – Пока сестра не начала промывать мозг мне, промываю его сестре я.
– А тебе-то что?
– Я не могу интересоваться делами младшенькой сестренки?
– Разве что в моих мечтах. Где ты шляешься по вечерам? – Она выдергивает меню из-под моего носа и, морщась, листает, будто там напечатано что-то отвратительное, вроде жареных личинок или тухлого мяса под кровавым соусом.
– Вламываюсь в заброшенный концертный зал и лежу там на оторванных кулисах. Курю. Работаю. Там хорошо работается. Знаешь, те китайцы, с которыми я сотрудничаю, мной очень довольны, так что скоро я от тебя съеду.
Соня не рада. Она хочет, чтобы я всегда с ней жил.
– Последние два дня ко мне присоединяется кудрявая девушка с веснушками и поет романсы, аккомпанируя себе на рояле.
Смотрю на макушку Сони, а Соня – в меню.
– Ага, очень смешно, – бормочет сестра, обращаясь к странице с холодными закусками, ловит проходящего мимо официанта и тычет пальцем в салат и кофе.
– Вам что-нибудь?
– Не голоден. – Отмахиваюсь от официанта и тут же получаю меню по голове.
– И ты сюда меня притащил жрать их поганый цезарь? – вопит Соня на все кафе.
Официант давится возмущением, Соня закатывает глаза, ни во что не ставя его чувства, а я даже не пытаюсь удержаться от смеха.
– У них весьма неплохой цезарь. – Но мои слова ее ничуть не убеждают.
– Тебе-то откуда знать? Ты как будто тут был. А теперь говори, где ты пропадаешь?
– Я же уже сказал.
– Ты сказал какую-то чушь, в которую я ни за что не поверю.
– Ну как знаешь. Каждый день по вечерам я участвую в подпольных боях. Я настолько хорош, что никто не может ни следа на мне оставить.
– Егор.
– Тоже не то, черт. Раскусила. Я вампир, и…
– Егор!
– Я состою в Ночном Дозоре. Это чистая правда, вот помнишь, я…
– ЕГОР!
– Встречаюсь с парнями. – Сверлю ее взглядом и точно знаю, что на этот раз Соня верит, потому что ее лоб разглаживается и морщинка между бровями пропадает.
– Олег? Влад?
– Олег и Влад.
– Где?
– Ты что, моя мамочка?
– К счастью, нет. Но ты же знаешь, что… если с тобой что-то случится…
– А разве моя терапия не подошла к концу? Я же вроде как… не псих? – Наигранно задумываюсь, и у Сони это снова вызывает приступ злости. – Или я перестану быть им ровно через три недели?
– Ты и не был психом.
– И именно поэтому меня запихнули в рех…
– Тебя. Никто. Никуда. Не пихал. И как только ты захотел, ты выш…
– Ты следишь за мной. Контролируешь мою жизнь. Всюду за мной ездишь. Может, уже займешься собой? – Я говорю достаточно тихо, чтобы не привлекать внимания, но, кажется, все в кафе уже поняли, что за нашим столиком разворачивается драма.
Соня тяжело дышит, ломает одну зубочистку за другой и храбрится, но я вижу, что ее нервы сдают. Она бы давно все бросила, но почему-то любит меня и собирается опекать, видимо, до конца жизни.
Достаю телефон, и палец дергается к значку с тетрисом, но я себя останавливаю. Эльза говорит, мне стоит это прекратить, но я слишком привык. Вместо этого открываю приложение «Купи-продай», захожу в избранное и просматриваю машины, на которые мне пока не хватает, но я уже решил: это будет первым, что я куплю. Сам, на свои деньги. Мне это нужно. И это уже моя дурная привычка, потому что дальше я опять потянусь к тетрису, а если уберу телефон, примусь сверлить его взглядом и раздражать Соню.
– Ты придешь сегодня ночевать?
– Приду.
– Как… на работе?
Она, кажется, повержена. И готова вернуться к теме работы, хоть и настроена скептически к тому, что свою жизнь я решил связать не с чем-то крутым, а всего лишь с переводами. Олег до сих пор думает, что я шучу, когда говорю об этом.
Щеки Сони горят, но дыхание уже успокаивается.
– Хорошо. В этом месяце опять перевожу каталог быков. Это настолько увлекательно, что я задумываюсь над тем, чтобы завести ферму. Ну, знаешь, я перевел за год столько всего про этих ребят, что вполне мог бы стать владельцем пары отличных бычков и одной первоклассной телочки. Они бы рожали детишек, я бы их продавал. Недооцененный бизнес. Судя по тому, сколько мне платят за эти каталоги, там ворочают нехилыми деньгами. А-а, еще они мне предложили работу. Год пота и крови над их описаниями чемпионов-осеменителей – и вуаля, место переводчика на постоянку. Как тебе такое? Представляешь, недавно мне в истерике позвонил Вэй, помнишь этого парня? Оказывается, он, как всегда, опоздал с документами и подставил половину отдела. За свою ошибку он заплатит, к счастью, мне, и это хорошая новость! Выручил кучку китайцев, как тебе такое?
Соня молча кивает. Ей не интересны мои быки и китайский язык. Она не видит перспективы и считает, что мне стоит заняться чем-то покруче, но вот беда, все, что покруче, связано с отцом и его протекцией. Я сам могу предложить только свои знания, и больше всего мне платят за племенных быков и прикрывание задницы Вэя – сына владельца этой чудной бычьей корпорации, который замом папаши стал, а ума так и не набрался.
– Как тачка? Накопил? Может, перестанешь упрямиться и возьмешь свою у отца? Он ее так и не продал, стоит в гараже. Ее даже починили.
Я в курсе, я на это пахал целый год, но ты, конечно, думаешь, что деньги берутся с потолка.
– А ты часто бываешь в его гараже? – Это жестоко, и по лицу Сони пробегает тень. Она зла на меня.
– С тобой говорить вообще невозможно! – Она отталкивается от стола, откидывает голову и смотрит в потолок секунду, две, три.
– Прекрати преследовать меня, и все будет хорошо.
– Прекрати пугать меня.
– А я тебя и не пугаю.
– Ты… встречаешься с кем-то?
– Я же сказал. Олег. Влад.
– Я про девушку. Девушка у тебя есть?
– Соня, ты же не сплетница.
Она тяжело выдыхает и отворачивается, потому что никогда в жизни не лезла ко мне с такими вопросами, и ей явно неловко.
Родители не воспитали нас открытыми и готовыми поболтать о личном. Я понятия не имею, с кем встречается моя сестра, она мало что знает обо мне. Быть может, поэтому, когда ситуация перешла границы дозволенного, Соня испугалась и превратилась в курицу-наседку, которая по вечерам решает все свои проблемы посредством распития бутылочки винца?
– Ладно. Пошли отсюда, я все равно не собираюсь тут есть.
– Нет уж, спустись с небес на землю и съешь этот роскошный цезарь. Более чем уверен, что это твоя первая за день еда.
Она закатывает глаза, вопрос закрыт, и я почти доволен.
Глава 3 Сейчас я тебя обниму
Дневник достижений. Запись 01
– Я сдался и помимо воображаемого дневника завел реальный.
– Я никогда не покажу его Эльзе.
– Я встречался с той нескладной девчонкой еще три раза на прошлой неделе.
– Она выбрала петь под гитару.
– Я накопил деньги на тачку и не могу дождаться, когда съеду от Сони.
– Лежу в зале, скоро придет девчонка.
Конец записи
– Предупреждаю, сейчас я тебя обниму.
– Какого?.. Что вообще это…
– Ну, давай же. Это просто физический контакт, ничего страшного, тебе понравится.
– Очень сомневаюсь, что ты знаешь что-то о физических контактах, которые могут мне понравиться и… черт!
Она все-таки врезается в меня всем своим маленьким мягким телом и глубоко вдыхает.
– Ура! Скоро ты привыкнешь.
– Зачем это нужно, господи…
– Ну просто всем лучше от объятий, даже не спорь со мной.
Девчонка отступает, улыбается и упирает руки в боки. Смотрит по сторонам, будто что-то ищет, и я уже не вхожу в поле ее деятельности. Это полосит острым горячим ножом в груди. Я шел сюда с подсознательной и не озвученной даже мысленно надеждой, что стану объектом внимания сумасшедшей кудрявой пианистки, а она потеряла ко мне интерес после одного объятия, и мне нечего предъявить. Это немного ломает мозг.
Стою от нее в двух шагах и рассматриваю с непреодолимой жадностью, как диковинное животное, которого боишься, но просто обязан приручить. Сегодня она чем-то набрызгала волосы или как-то особенно уложила, и кудряшки, похожие на спиральки, торчат в стороны еще больше. Совершенно не в моем вкусе, если собрать все эти черты вместе, но они завораживают меня по отдельности.
– Ты всех обнимаешь?
Она отвлекается от созерцания концертного зала и поворачивает ко мне свою слишком очаровательную мордашку.
– Нет. Ну… многих, а что?
– Просто не нужно больше делать этого со мной.
– Почему?
– Это насилие… надо мной.
– Я так не думаю. – Она явно не настроена на продолжение разговора, потому что уже все для себя решила.
Молча идет к горе хлама, наваленного по центру сцены, и начинает там копаться. Двигает тяжелые колонки с нее ростом, массивные мониторы и аккуратно сматывает шнуры.
– Что ты…
Но если я продолжу говорить, то непременно начну ей помогать, а это самый худший сценарий. Что бы она ни задумала, что бы ни собиралась делать с этим хламом, это не мое дело. Однозначно.
– Ты не будешь петь?
– Быть может, позже. А что? Ты хочешь, чтобы я для тебя спела?
– Нет, спасибо, обойдусь.
Девчонка, кряхтя, вытаскивает из-под завала проигрыватель для пластинок и с тяжелым «уф» ставит его на пол, потирая руки от предвкушения.
Я почти уверен, что этот памятник советскому искусству не работает, как и все здесь. Кроме разве что рояля.
– Я собираюсь это починить.
А мне на это плевать, и я прямо сейчас уйду отсюда.
– Зачем? – О, великолепная идея. Давай, продолжай с ней болтать.
– Думаю, слушать пластинки с крутой музыкой на проигрывателе – это что-то особенное. Ну и, вообще-то, я собираюсь починить все тут.
Это мой зал, я не стану отсюда уходить. Она вторглась на мою территорию. Просто пойду, лягу и буду курить, пока она не свалит.
– Зачем? – Да чтоб тебя.
– Ну, мне жалко, что все это тут похоронено. Можешь не курить?
– Не могу.
Она наблюдает за тем, как я достаю сигарету из пачки и делаю первую затяжку, наблюдает за дымом и каждым моим движением, даже не стесняясь и не отворачиваясь. Она ничего не боится, и это пугает. Люди без тормозов приводят в ужас, совсем как дикие животные, от которых не знаешь, чего ждать.
Если бы я своими глазами не видел, как двигаются колонки, решил бы, что кудрявая девчонка – это моя галлюцинация. Она похожа на фантастически яркий луч света, как в кино про магию: она кажется чем-то потусторонним на пыльной темной сцене.
– Что? – спрашиваю ее, но получаю лишь короткое покачивание головой, поджатые губы и вздернутый нос.
Девчонка начинает искать подходящие к проигрывателю шнуры. Вместо того чтобы посмотреть, что там за разъем, и подобрать нужный, она собирает по залу все, что есть, и приставляет по одному. К тому моменту, когда сигарета дотлевает и находит свой покой в жестянке из-под энергетика, девчонка как раз садится на пыльный пол и обреченно смотрит на шнуры, которые за пять минут до этого аккуратно сматывала. Зачем-то. Она стала бы отличной героиней «Алисы в Стране чудес», сидела бы за столом со Шляпником и молола бы свою чепуху.
– Между прочим, курением ты убиваешь и себя, и… меня. – Она делает такие круглые устрашающие глаза, что меня это, видимо, должно до глубины души тронуть, но не трогает.
– Своим занудством ты убиваешь и себя, и… меня. – Делаю такие же глаза, как у нее.
Девчонка дважды морщит нос, как Николь Кидман в фильме «Колдунья», продолжает искать шнуры и, кажется, приходит в отчаяние, пока под руку ей не попадается подходящий. Вот беда, на обратной его стороне не вилка, которую можно вставить в розетку, это просто шнур с одинаковыми разъемами на концах, и я наблюдаю за тем, как мысль зарождается и тухнет в глазах этой энтузиастки. Я мог бы, наверное, посодействовать этому цирку, если бы хотел, но наблюдать за происходящим как минимум занимательно. Не найдя нужного шнура, девчонка начинает чинить проигрыватель посредством протирания всех поверхностей внутри влажными салфетками.
Интересно, что, если я расскажу ей, что разъем, через который она собиралась подключать проигрыватель к сети, предназначен для подключения к усилителю звука, ведь у проигрывателя нет своих динамиков? Тогда где шнур для подключения к сети? Хотелось бы подойти и посмотреть, но что-то лень. Или, вернее, не так: я непременно сделаю это, когда моя подруга уйдет.
Вместо того чтобы закончить с проигрывателем на этапе протирания крышки, очаровательный техник лезет дальше, и в какой-то момент я слышу отчетливое «ой».
– Что? – Вырывается само собой.
Не то чтобы против воли, просто не совсем по желанию.
– Я… кажется, отломила что-то важное.
И я все-таки подхожу.
– Что-то важное – это иголка. Поздравляю. А теперь отнеси этот хлам в мастерскую или на помойку.
Если я прав, то иголку для старого проигрывателя уже не найдешь. У дедушки по отцовской линии, которого мы до самой его смерти принудительно навещали раз в месяц, была такая штуковина, и я все детство спрашивал, можем ли мы послушать пластинки, слышал же в итоге одно и то же: иголка сломана и таких больше не продают. Однажды мы с Соней примотали к головке проигрывателя швейную иглу и провели потом ночь в гараже. Отец очень трепетно относился к своему родителю. Еще более отбитому, чем он, человеку. Уверен, за нашу проделку папулю тоже наказали, хоть он уже давно не школьник.
– Я не могу это выносить из вуза. Это его собственность! Мне нужно чинить самой, я могу посмотреть видеоуроки…
– М-м-м, ясно.
– И я нашла припой, канифоль, пасту какую-то там, хотя мне кажется, канифоль и паста – одно и то же, и еще я нашла паяльник. Новый! В упаковке! Он лежал в каморке наверху, показать?
– Этого еще не хватало.
– В общем, я смогу все это сделать, но вот никак не найду шнур, чтобы проверить, что тут не работает.
Бегло, даже не приближаясь, осматриваю проигрыватель, и ухмылка рождается на губах сама собой.
– Ну, возможно, тебя наведут на мысль вот эти отрезанные провода, торчащие сзади.
Девчонка спохватывается, заглядывает назад и вздыхает:
– Блин. Нужно купить новые и припаять?
– Боюсь, что да. – Я даже готов увидеть расстроенную мину, но вместо этого моя подруга хлопает в ладоши и пищит:
– Как круто, первое задание моему паяльнику. Интересно, я могла бы в качестве донора использовать одного из этих ребят? Вот это что за штука? – Она бьет по алюминиевому боку какого-то устройства и, прищурившись, его рассматривает.
– Понятия не имею.
– Выглядит не очень важным, тут нет динамиков, значит, это не колонка. Логично?
– Не втягивай меня в это!
– Как знаешь. Но ты упускаешь самый интересный квест в своей жизни, если что.
– Если что, я в него и не собирался ввязываться. Может, ты лучше пойдешь постучишь по клавишам?
– А ты просишь?
– А на что это похоже?
Она меня бесит. Неистово. Я даже хочу записать эмоции в дневничок.
Девчонка вскакивает на ноги, отряхивает узкие джинсы и… застегивает на них пуговицу. Увидев мое недоумение, она даже не смущается.
– Что? Я съела просто огроменный кусок торта! И пуговица давит, если сидеть на полу.
Я в восторге от этой сумасшедшей. Торт она съела.
– Ложись уже на свои шторы, так и быть, я тебе сыграю и, если хочешь, даже спою. Слышал песню «Зеленая карета»?
– Почти уверен, что нет, – отвечаю на одной ноте, тихо, она даже не должна расслышать, но плечи ее на секунду напрягаются, потом расслабляются, и, как обычно, изгибаются губы, призывая на помощь ямочки на щеках, чтобы круглое несуразное лицо стало еще более комично-милым.
Девчонка садится к роялю, оборачивается и выжидающе смотрит.
– Что?
– Ложись. Это колыбельная. Елены Камбуровой, она мой краш, чтобы ты знал.
Я ложусь, а моя подруга начинает играть самую печальную мелодию, какую я когда-либо слышал. В тишине и пустоте концертного зала звуки усиливаются и раздваиваются, словно пальцы музыканта скользят по клавишам органа, а не старинного рояля. Звуки разлетаются птицами, хлопают крыльями, и перья нежно касаются моего лица. Голос девчонки укрывает.
– Спят. Спят ежата, спят мышата. Медвежата. Медвежата и ребята. Все. Все уснули до рассвета… лишь зеленая карета… мчится, мчится в вышине. В серебристой тишине!
Замечательно. Теперь она поет мне колыбельные.
Глава 4 Таким, как мы, нечего делать с такими, как она
Дневник достижений. Запись 02
– Прощайте, Эльза. Больше вы меня не увидите. Я бросил эти бесполезные занятия, и мне стало легче. Намного. При мысли, что мне не нужно тащиться в психологический центр, даже дышать легче.
– Штука, которую в качестве донора использовала кудрявая девчонка, и оказалась тем самым усилителем, к которому нужно было подключать проигрыватель. Несколько дней наблюдаю за жалкими потугами этой психички паять.
– Качалка – отстой. А вот бегать мне нравится.
– Я люблю песни Елены Камбуровой.
Конец записи
Мы с Олегом Соколовым похожи, только он смуглый, а я бледный, как мертвец. У Олега тоже темные волосы и глаза, мы одного роста, из семей с примерно равным достатком и нашли друг друга еще в детском саду. Я помню его тощим вредным пацаном, который ни с кем не дружил и вечно сидел на стуле для наказаний за то, что отбирал у детей игрушки, скандалил и кусался. Я сидел рядом, потому что делал то же самое, но молча и исподтишка. И меня всегда любили чуть меньше, чем его. Потому что он шалил, а я создавал проблемы.
Олег Соколов, он же просто Сокол, – хулиган подвида «безобидный». От него не ждут ни плохого, ни хорошего. Если делает что-то плохое, его прощают: мол, ну это же Соколов. У него вечно какие-то идеи, он всегда чем-то горит. Его мама печет пирожки с картошкой, а отец ездит на рыбалку, и, если бы не Соколовы, я бы даже не знал, как может выглядеть настоящая нормальная семья.
Это комично, потому что мой добрый друг – олицетворение плохого парня, в то время как я всего лишь асоциальный придурок, превышающий скорость и склонный к всплескам агрессии. Про таких, как он, пишут книги, пожалуй, а про таких, как я, снимают дерьмовое кино. Такие, как он, находят в конце ту самую, что их изменит, а такие, как я, наверное, остаются одни, не знаю. Понятия не имею.
– Ты маньяк! – заявляет Сокол, а потом в более грубой форме велит заткнуться.
Его заколебали мои советы, но все давно привыкли: я терпеть не могу быть пассажиром. Если бы пришлось стать инспектором ГАИ и принимать экзамены, статистика стала бы катастрофической, хотя, кажется, и так с первого раза сдают единицы.
Когда за рулем сидит кто угодно, мне становится до тошноты не по себе, и это притом что сам я далеко не образец идеального водителя. В моей жизни было достаточно аварий, и почти каждая запомнилась ощущением «одна нога в могиле».
– Не мог бы ты…
Но Сокол злобно на меня смотрит, а я в ответ морщусь. Ясно. Закрыть рот.
«Эльза, приготовься слушать. Поставь мне диагноз. Я, как бы ты это назвала, контрол-фрик? Есть такое? Или это не диагноз, а модное словечко?»
Чтобы не следить за дорогой, беру с приборной панели распечатки – ну разумеется – анализов. Сокол снова уверен, что умирает, на этот раз у нас полное обследование у кардиолога и ниже заключение: здоров.
– Превышаешь, – говорю, зная, что это никому не нужно, и испытываю каплю облегчения.
На губах появляется улыбка, сама собой, но тревожность не проходит. Один светофор, второй, третий.
– Черт! – Самокат вылетает прямо перед нами на регулируемый перекресток, и в последнюю секунду Сокол бьет по тормозам. – Жив? – орет он в открытое окно.
– Да, сорян, не заметил красный, – отвечает паренек и просто едет дальше, как будто ничего и не произошло.
– Эй, а ты куда?
Но я уже выхожу из машины под гул сигналов машин, которые торопят Сокола, чтобы он двигался уже, пока зеленый.
Мы с Эльзой говорили о моем желании все контролировать и неприязни к роли пассажира, но я не помню, что она там советовала. Если не ходьбу пешком, то я умываю руки. До института всего два квартала, и с учетом пробок я доберусь даже раньше Сокола.
С тех пор как утро стало начинаться с пробежки, и ходьба оказалась в радость. Обычно круг по району умещается в плейлист, и я уже привык добавлять туда одну песню раз в два дня, наращивая расстояние. Так что короткая прогулка не пугает, в отличие от машины Сокола.
Город кажется отмытым из-за недавнего дождя, и дышать легче обычного, а в машине душно и сыро. Единственное, за что не люблю прогулки, – повсюду встречаются знакомые. У кофейни торчат две девчонки, не похожие друг на друга настолько, что никто ни за что не назвал бы их родными сестрами. Обе были моими одногруппницами, обе не пошли в магистратуру и обе часть прошлой жизни. Лучшие подруги Лискиной, моей бывшей. Они цепляются за меня взглядами, в которых читается интерес, как мило. Не то чтобы наши отношения с бывшей закончились масштабным спектаклем… хотя нет, так и было. Стыдно вспоминать, но уже никуда не денешься, что есть, то есть. Я фрик, и этим все сказано.
– Бу!
Обе отшатываются и, цокнув языками, скрываются в кафешке.
– Привет подружке! – кричу им вслед.
Не стоило этого делать. Эльза сказала бы, что я привлекаю внимание. Она ничего не понимает в развлечениях. Прохожу мимо бабушек, сидящих вдоль тротуара, – думал, что их давно победило время. В детстве мы с Соней покупали у одной такой бабули желтые сладкие ранетки на вытащенные из кармана отца деньги, и однажды мне крепко прилетело по рукам пряжкой ремня. С тех пор к ранеткам выработалась стойкая неприязнь.
Эти бабули ничем не отличаются от прежних, разве что появились таблички с номерами телефонов для перевода денег на карту. Яблоки, соленья, старые книжки. Одна бабуля глухонемая, и об этом сообщает табличка, прислоненная к стопке ветхих книг. Рядом такая же стопка пластинок для проигрывателя. Кажется, они меня преследуют – воспоминание о кудрявой девчонке царапается острыми когтями, и приходится тряхнуть головой.
Бабуля поднимает на меня слезящиеся глаза, почти спрятанные под тяжелыми красноватыми веками, и кивает на книжки, я качаю головой.
Налички у меня нет, оставить ей нечего, а тормозить, чтобы сделать перевод, я не стану. Улыбаюсь, она улыбается мне. Предположу, что я для этого одуванчика «милый мальчик, разве что одет не по погоде» или что-то в этом духе.
– И что это было? – Сокол ловит меня на парковке.
– Проветриться решил, пошли уже.
Но он тормозит. Смотрит на корпус института с каким-то не то презрением, не то сомнением.
– И чего мы тут забыли. – Сокол ерошит волосы и улыбается мне так, будто я точно знаю, что мы сделаем дальше.
– Я не слиняю с консультации, – предупреждаю его.
– Ты стал таким скучным. – Он качает головой и до хруста потягивается.
Мне иногда становится интересно, что стало бы с Соколом, если бы не я. Он продолжил бы учиться? Или реализовал бы свою идиотскую фантазию и переехал на Бали, чтобы открыть серф-клуб? Или начал бы выращивать креветок? А может, производство крафтового пива? Или скорее магазин по продаже гербицидов на маркетплейсе – помню, как он припер Соне в квартиру пять литров этой дряни. А потом нашел сам у себя аллергию на гербициды, и бизнеса так и не случилось.
У Олега тысячи идей – от китайских кроссовок до вязания гамаков. А он торчит в магистратуре. Говорит, что его это тормозит в развитии, и, если избавиться от бесполезного хождения в универ, бизнес точно попрет. Ему не хватает времени на то, чтобы реализоваться, даже тогда, когда он ничем не занят, и это превратилось в притчу «Как Олег Соколов деньги зарабатывал».
«Вам должно быть стыдно, Егор. Он тут только ради вас. Потому что вы боитесь одиночества, верно?» – «Эльза, бога ради, заткнись!»
– А пойду-ка я лучше в зал разомнусь, а? – Олег широко улыбается, будто я из тех, кто его поддержит.
– И не сдашь потом контрольную.
– Да и плевать.
– Мать расстроится.
Сокол морщится, а потом смотрит на меня гневно, потому что я надавил на больное.
Не стоит, наверное, так делать, но я вообще никогда не следил за своими словами, так чему удивляться? Я всегда говорил вслух все, что думаю. Душа наизнанку, будто кожи нет совсем. «Эльза, ты, кажется, что-то такое про меня говорила, звучит знакомо».
– Ладно, пошли, но я ни черта нового на консультации не покажу.
Мы поднимаемся по ступеням в главное здание под бормотание Сокола о том, что он ни за что бы не подумал, что я стану занудой-академиком. Мне кажется, он меня очень плохо знает, и эта мысль неожиданно смешит, будто новая галочка в анкете Эльзы, подтверждающая мою дерьмовую социальную адаптацию.
