Теперь я всё вижу (Now I See You: A Memoir) E-Book

Николь Кир

• Herausgeber: AB Publishing, Popurri
• Kategorie: Religion und Spiritualität
• Sprache: Russisch

Veröffentlichungsjahr: 2015

Beschreibung

Если бы вам было девятнадцать, вы были беззаботным и юным, витая в грёзах о своем блестящем будущем, как бы вы отреагировали на новость, что через несколько лет вам грозит полная слепота?
Реальная история из жизни, рассказанная молодой женщиной Николь Кир, оставит след в душе каждого читателя. Она заставит нас и посмеяться, и задуматься о многих серьёзных вещах, и, возможно, понять, что для нас действительно важно.
Это история о мужестве, которое не дает людям сдаваться перед лицом проблем и несчастий, и о силе любви, побеждающей страх.

Leseprobe

Информация от издательства

Перевел с английского П. А. Самсонов по изданию: NOW I SEE YOU: A MEMOIR / by Nicole C. Kear, 2014.

Охраняется законом об авторском праве. Нарушение ограничений, накладываемых им на воспроизведение всей этой книги или любой ее части, включая оформление, преследуется в судебном порядке.

Кир, Н.

Теперь я всё вижу / Николь Кир ; пер. с англ. П. А. Самсонов. — Минск: Попурри, 2015.

ISBN 978-985-15-2586-3

Если бы вам было девятнадцать, вы были беззаботным и юным, витая в грёзах о своем блестящем будущем, как бы вы отреагировали на новость, что через несколько лет вам грозит полная слепота? Реальная история из жизни, рассказанная молодой женщиной Николь Кир, оставит след в душе каждого читателя. Она заставит нас и посмеяться, и задуматься о многих серьёзных вещах, и, возможно, понять, что для нас действительно важно. Это история о мужестве, которое не дает людям сдаваться перед лицом проблем и несчастий, и о силе любви, побеждающей страх.

© 2014 by Nicole C. Kear

© Перевод. Издание на русском языке. Оформление. OОО «Попурри», 2015

Посвящается моему Сердцу, моей Звездочке и моему Солнышку

и Дэвиду, чей свет озаряет любую тьму

ОТ АВТОРА

Чтобы защитить невинных — и виноватых, — имена и характерные черты людей, описываемых в этой книге, были изменены. Чтобы не превратить книгу в невыносимо скучный тысячестраничный фолиант, некоторые события были реорганизованы, скомбинированы и уплотнены.

Отчасти я сверялась с дневниками, письмами и живыми свидетелями описываемых событий, однако большей частью эта книга основывается на моих воспоминаниях, свалявшихся в моей голове в грязный ком. Время под­портило их и окрасило в разные краски. Наверняка другие люди могут вспоминать те же самые события несколько иначе. Если это так и вы действительно вспоминаете описываемые здесь события по-другому, я приглашаю вас написать свои собственные мемуары. Толь­ко, пожалуйста, измените мое имя и, если можно, сде­лайте меня рыжеволосой.

Лучше зажечь свечу, чем проклинать тьму.

Старинная пословица

ПРОЛОГ

В моей маскировке чего-то недоставало.

— Я почти готова, — сказала я черноволосой Эсперансе, стоявшей рядом со мной. — Еще минутку.

Я уже натянула на голову черную вязаную шапочку с надписью большими буквами brooklyn, опустив ее почти на самые глаза, застегнула под самое горло бабушкино пальто цвета дерьма и длиной до самых лодыжек и подняла капюшон. Теперь видны только туфли — и лицо.

Солнцезащитные очки — вот что я забыла.

Я выудила очки из кармана пальто — сногсшибательные Prada, которые купила у уличного торговца на Астор-плейс, — и нацепила их на уши. Они были огромные, черные, гламурные — настоящая Джеки О, но я чувствовала себя скорее Стиви Уандером.

— Ни черта в них не вижу, — пожаловалась я.

— Так снимите их, — бесстрастно предложила Эсперанса, которую, казалось, совершенно не трогали ни мой прикид, ни моя речь, ни мое поведение капризного ребенка. — Вам они совершенно не нужны.

Это не так. Да, она права в том, что для защиты от солн­ца очки мне не нужны, потому что дело происходит в пасмурный мартовский день. И для того, чтобы уберечь окружающих от лицезрения моих глаз, в них тоже не бы­ло нужды, потому что внешне они ничем особенным не выделялись. Совершенно нормальные глаза, по цвету смесь умбры и оливы, с желтыми крапинками. И все-таки я отчаянно нуждалась в этих очках.

— Не хочу, чтобы меня узнали, если мы вдруг наткнемся на кого-то из знакомых, — пояснила я.

— Не думаю, что риск велик, — рассмеялась Эсперан­са. — С тех пор как мы пересекли Третью авеню, нам еще ни одна живая душа не встретилась.

Эсперанса зашла за мной в мою квартиру, которую я снимала на тихой, густо обсаженной деревьями бруклинской улочке, рассчитывая, я полагаю, что мы займемся на­шим делом прямо там же, на бульваре. Но ей пришлось четверть часа тащиться за мной вниз, сюда, к безлюдной набережной канала Гованус, подальше от особняков Парк-Слоуп, где жили мои знакомые, подальше от игровых площадок, куда я приводила своих детей.

И вот мы стоим на разбитой набережной среди брошенных складов, гор мусора и вони. Проходят минуты, прежде чем мимо проедет очередная машина. Отличное местечко, если замыслишь кого-нибудь пристрелить.

— Вы здесь хотите заниматься? — спросила Эсперанса, приподняв брови.

— Да, идеальное место, — ответила я.

Затем она спросила, готова ли я. По большому счету, я совсем не готова, но делать нечего. Скрыв свою личность под шапкой, очками и капюшоном, я покопалась в своей сумке среди собачьих крекеров, сломанных карандашей и влажных салфеток и достала оттуда пакет, который перед этим получила от Эсперансы. Это был скруток, размером и формой напоминающий микрофон, разве что весит поменьше, и состоящий из пяти сверхлегких алюминиевых трубок, связанных черной резиновой лентой. Я крепко сжимаю эти трубки в руке, словно боюсь, что они вот-вот оживут и набросятся на меня.

Я все еще не готова. Но тянуть дальше бессмысленно.

Я и так слишком долго оттягивала этот момент. Не только эти полчаса, прошедшие с тех пор, как Эсперанса зашла за мной. Я оттягивала его с девятнадцатилетнего возраста. Арсенал приемов, с помощью которых пыталась предотвратить неизбежное, был достаточно велик: это и секс, и драма, а потом и дети пошли. Я долго пыталась отри­цать происходящее, а когда обманывать себя стало уже невозможно, то прикладывала все усилия к тому, что­бы продолжать обманывать других.

Но с тех пор прошло двенадцать лет и дальше тянуть уже некуда. И вот рядом со мной стоит Эсперанса, присланная ко мне из комиссии по делам слепых штата Нью-Йорк, чтобы научить меня пользоваться тростью.

Я не была уверена, что в этом деле нужна какая-то формальная учеба. Казалось бы, чему тут учиться? Бери палку и размахивай ею перед собой. Если палка во что-то упирается, туда не иди, если проваливается — туда то­же не иди.

— Знаете, мне это не нужно, — сказала я Эсперансе, продолжая сжимать в руке сложенную трость. — Я прекрасно обхожусь без этого.

— Я знаю, — уверила она меня. — Но трость пригодится вам в вечернее время или когда вокруг многолюдно, то есть когда вы хуже всего видите, что происходит вокруг. Кроме того…

Она сделала паузу, после чего продолжила более ти­хим и мягким голосом:

— Многие находят, что учиться пользоваться тростью намного удобнее, пока еще что-то видишь.

Как ни старалась Эсперанса подсластить мягкой интонацией эту горькую пилюлю, дерьмовый привкус никуда не делся. Мне очень хотелось выплюнуть это мерзкое лекарство, просто швырнуть трость в канал и убежать прочь. Но последние десять лет я только и делала что убегала, и этот метод больше не работал. От диагноза не убежишь.

«Ради детей», — напомнила я себе. Тщеславие, гордость, страх — противники достойные, но родительский долг сильнее. Я стянула резинку с трости, и она мгновенно развернулась во всю длину, сложившись из частей словно по волшебству. Я сняла солнцезащитные очки, чтобы присмотреться. Если не считать черной рукоятки и красного наконечника, трость была девственно белая, без малейшей крапинки грязи. Впрочем, я уже много лет не способна различать крапинки грязи, так что откуда мне знать?

Я снова опустила очки на глаза. Трость сразу потемнела, как и весь окружающий мир.

— Может и хорошо, что в очках я почти ничего не вижу, — сказала я Эсперансе. — В них я выгляжу более аутентичной, правда? Настоящей слепой.

Эсперанса ничего не ответила, но я смогла разглядеть, как ее губы вытянулись в вежливую улыбку, сказавшую обо всем красноречивее любых слов.

Ты и есть настоящая слепая. Лишь притворяешься зрячей.

ЧАСТЬ I

СОВЕТЫ ДЛЯ (ТАЙНЫХ) СЛЕПЫХ

Совет № 1. О плохих новостях

Не обманывайте себя, думая, что молодость, оптимизм или кружевное нижнее белье уберегут вас от плохих новостей. Все эти вещи — лишь гарантия того, что плохие новости окажутся для вас чертовски неприятным сюр­призом.

1. ВЕСТНИК

«Черт знает что!» — подумала я, в раздражении захлопнув «Сто лет одиночества». Читать не получалось. Я поч­ти час просидела в прекрасно обставленной приемной, пре­жде чем врач назвал мое имя, после чего он капнул что-то мне в глаза и велел снова сидеть ждать, по­ка капли возымеют действие. С тех пор прошло еще полчаса — во всяком случае, по моим ощущениям. Под действием капель зрачки расширились, поэтому я не могла разобрать ни цифры на часах, ни текст в книге. Мне оставалось лишь сидеть и злиться.

Я просто попусту тратила огромную массу времени. С моим зрением нет никаких проблем, если не считать близорукости. Мой офтальмолог, доктор Ли, направила меня сюда, «чтобы просто подстраховаться». Тогда это показалось неплохой идеей, но она перестала мне нравиться пос­ле того, как я лучшую часть летнего времени просидела в приемной.

Впрочем, не то чтобы меня ждали какие-то другие де­ла. Я только недавно вернулась в Нью-Йорк на летние каникулы, закончив второй курс колледжа. Делать мне было совершенно нечего, пока через несколько дней не начнется театральный фестиваль в Уильямстауне, где я собиралась поучиться актерскому мастерству. Последние несколько дней я шаталась по городу, спала допоздна на своей детской кровати, встречалась со старыми друзьями и занималась всякими малоприятными делами вроде посещения врачей. Ну еще и плакала вдоволь.

После приезда из Йельского университета не было дня, чтобы я не находила повод поплакать — да с тем надрывом, какой свойствен плачу девушек-подростков. Слезы занимали у меня немало времени, а если добавить к этому те часы, которые я посвящала перечитыванию журнальных вырезок и уничтожению старых фотографий, становится понятно, что часов в сутках мне катастрофически не хватало. Разумеется, разрыв всегда переживается тяжело, но первый раз — особенно.

«Надо ему позвонить», — решила я, глядя на размытое голубое пятно на моих коленях, оставленное обложкой книги. К тому времени, когда я отыскала таксофон — он оказался возле туалета, — припозднившееся чувство гордости все-таки настигло меня и остановило мою руку. Кроме того, у меня не оказалось монетки.

«Все равно это бессмысленно», — урезонивала я себя, а в горле нарастал знакомый ком. Я уже звонила ему вчера и позавчера, и ответ всегда был один и тот же. Любовь угасла. Наш с Лягушачьими лапками роман подошел к концу.

Прозвище Лягушачьи лапки Сэм получил, когда проводил в нашем доме весенние каникулы и моя бабушка однажды утром увидела его в одних трусах.

— Il ranocchio![1] — прошептала она, точнее, попыталась прошептать. Шепот у моей бабушки никогда не получался. Она разговаривала всегда так, словно исполняла роль городского глашатая. Казалось, что в голосовые связки у нее встроен мегафон. Я бросила на нее полный упрека взгляд, отчего ее тихое хихиканье переросло в откровенный хохот, и мне пришлось усадить эту сумасшедшую итальянку, чтобы смех не довел ее до инфаркта.

— Что она сказала? — улыбаясь, спросил Сэм. Он рос в семье психологов, в доме, где царила атмосфера уважительного отношения друг к другу, и ему даже в голову не могло прийти, что моя бабушка так открыто насмехается над ним.

— Она просто дразнит меня, ей завидно, что у меня такой красивый бойфренд. — Я запустила пальцы в его темные волнистые волосы и сердито посмотрела на бабушку.

После этого излюбленной шуткой в нашей семье стало то, что у моего бойфренда якобы женские ножки. Через несколько месяцев после разрыва я смогла наконец взглянуть на это с юмором, но в начале лета, когда сердечная рана еще обильно кровоточила, даже упоминание о «лягушачьих лапках» превращало меня в ребенка, уронившего на землю мороженое. Да, Сэм был для меня двойной порцией самого вкусного мороженого с карамельной крошкой, вот только я не уронила его; он сам спрыгнул.

С Сэмом мы познакомились в университетском театральном кружке, и, репетируя сцену на балконе из «Ро­мео и Джульетты», влюбились друг в друга без памяти. Насколько бурным был наш роман, настолько же и коротким. Уже через четыре месяца, когда мы заканчивали второй курс, Сэм бросил меня. Несколько недель перед разрывом мы то и дело ссорились, но последний гвоздь в крышку гроба наших отношений я вбила тогда, когда влез­ла в его электронную почту, пока он мылся в душе. К моему ужасу, в письме, адресованном другу, мой любимый характеризовал меня как «прилипчивую» и «дорого обходящуюся». Когда Сэм вышел из душа, я в слезах потребовала от него объяснений.

— Ты что, читала мои письма? — Он был шокирован. Держу пари, он впервые столкнулся с чем-то подобным.

— Только одно, — запинаясь, ответила я. — И вряд ли еще когда-нибудь прочту.

По его напрягшемуся лицу было видно, что он явно принял какое-то решение. Я заговорила быстрее:

— Но дело ведь не в этом. Давай не уходить от главно­го! А главное в том, что я очень тебя люблю. Я хочу сказать, что эти четыре месяца были лучшими в моей жизни.

— Послушай, — сказал он, присев рядом на край кровати и положив свою руку на мою. — Ты замечательная…

— Нет! Не хочу этого слышать! Я ЭТОГО НЕ ПРИЕМЛЮ!

— Николь, брось, давай…

— Ну пожалуйста!

— Мы же можем быть просто…

— Ну пожалуйста!

Ведь каждый знает, как мужчины жалеют чокнутых бабенок, лишенных всякого самоуважения.

Когда стало ясно, что мои мольбы не растопят его серд­це, я рухнула на пол и завыла — в полный голос, заливаясь слезами и соплями, которыми время от времени ­давилась, что лишь вызывало во мне новые приступы агонии, поскольку я прекрасно сознавала, что, насмотревшись на то, как я давлюсь собственной слюной и соплями, Сэм точно уж ко мне не вернется.

Наступили каникулы, и, вернувшись в Нью-Йорк, я продолжала томиться на медленном огне. Все, на что натыкался мой взгляд, — ржаные рогалики, рекламные плакаты доктора Зизмора в метро, — напоминало мне о Сэ­ме. Даже значок мужского туалета в офисе врача вызвал в памяти образ Сэма. Боже, как я любила его. Разглядывая свое размытое отражение в зеркале в женском туалете, я снова разразилась слезами.

Волосы мои потеряли всякий вид. От жары и влажности некогда изящные локоны длиной до плеч безжизненно свисали, подобно пряже. Я попыталась немного взбить прическу пальцами, но волосы сразу же опали, безвольно и обреченно. Тушь совершенно поплыла, что неудивительно, если вспомнить, как сильно я вспотела, пока до­шла сюда от магазина Victoria’s Secret. Круги под глазами откровенно проступали сквозь консилер. Но сами глаза между тушью и консилером горели ярким огнем.

Зрачки расширись настолько, что радужки практически не было видно — осталось лишь узкое карее колечко по периметру, тонкая граница, отделявшая черноту зрачка от глазного белка. Черный зрачок отражал свет, и казалось, что глаза искрятся каким-то внутренним огнем. Большие, круглые, бесцветные, они излучали настоящую гипнотическую силу.

«Если бы Сэм увидел меня такой, — подумалось мне, — он тут же принял бы меня обратно».

Я продержалась целых десять секунд, не думая о нем, — рекорд! Похвалив себя за это, я снова вернулась на свое место в приемной.

«Не надо было мне сюда тащиться, не то у меня состояние, — думала я, уткнувшись невидящим взглядом в стену. — Черт бы побрал эту докторшу с ее предусмотрительностью и осторожностью».

Впервые на прием к доктору Ли я попала в тринадцать лет после очередного медосмотра в школе, когда у меня обнаружились проблемы со зрением. Она была коллегой моего отца — как и все другие врачи, с которыми мне при­ходилось иметь дело, — и ее офис располагался за углом от кардиологической практики отца в районе Бруклин-Хайтс, где моя мать совмещала обязанности администратора и медсестры. Местоположение было чрезвычайно удобным с точки зрения открывающихся для матери возможностей трепать мне нервы во время моих визитов к врачам. Сама она утверждала, что делает это исключительно затем, чтобы мне был обеспечен VIP-прием («Иначе можно целый день просидеть у них в приемной!»), но я думаю, что ее истинной целью было экспериментальным путем установить, сколько унижений способна вынести девочка-подросток, прежде чем ей потребуется помощь психиатра. Для матери было нормой ворваться в кабинет дерматолога, осматривавшего меня, и, называя его по имени, просить объяснить мне — «Ну пожалуйста, скажи ей!», — что мне надо простоперестать есть шоколад и у меня вообщене будет никакихугрей. Я настолько привыкла к этому, что уже не обращала внимание на то, насколько глупо и бестактно она вела себя, сопровождая комментариями действия доктора Ли, когда после первой нашей встречи та выписывала мне контактные линзы.

— Это так странно, ведь в нашей семье у всех отличное зрение, никто не носил очки… хотя знаете что? Я сколько раз ей твердила, что она испортит глаза, если будет продолжать читать в темноте. Все из-за этих книг. Нет, я ничего не имею против чтения, читать, конечно, полезно, но хорошего понемножку! Мне очень не хочется сейчас об этом напоминать, но ведь я была права, верно? Ты согласна, Элеонора, что я была права?

— У нее только небольшая близорукость, — улыбнулась доктор Ли. — Станет носить контактные линзы, и все будет в порядке.

После этого каждый год я проверяла зрение у доктора Ли, и, поскольку мама постепенно перестала сопровождать меня (у нее были еще две дочки — мои младшие сест­ры, — чтобы оттянуться), мне эти ежегодные визиты стали даже нравиться. Находиться в офисе доктора Ли было приятно: атмосферу приемной наполнял легкий цветочный аромат, и температура там была всегда комфортная, даже в самый жаркий день. Я искренне симпатизировала доктору Ли, которая была молода, умна, всегда говорила негромко и ласково; черноволосая, она носила каре до подбородка, никогда не длиннее. Я любила слушать рассказы про ее двоих детей, и Ли всегда интересовалась тем, что я читаю. Во время последней нашей встре­чи, на весенних каникулах, я поделилась с ней одним событием, которое меня несколько тревожило.

— Со мной приключилась странная история, — сказала я ей, когда осмотр закончился и она что-то записывала в моей карточке. — Недавно я ездила к Монтокскому маяку, где все охали и ахали, глядя на звезды, а я ни­чего не видела. Конечно, ничего особенного, но я решила поделиться этим с вами, поскольку получается, что я одна ничего не видела.

Не то чтобы я интересовалась созвездиями, но тот случай напомнил еще об одной поездке в десятилетнем возрасте, когда родители в три часа потащили меня с сест­ра­ми на самую южную оконечность Стейтен-Айленда полюбоваться на комету Галлея. Отец пребывал в полном восторге и все твердил, что «такие события, в буквальномсмы­сле, случаются только раз в жизни». Для этого случая он даже купил телескоп за двести долларов, вследствие че­го мама не переставала ворчать на протяжении следующих двух недель: «Нам что, деньги некуда девать?» В ту ночь мы битый час всей семьей стояли на берегу и дрожа­ли, пока не раздался торжествующий крик отца, что он наконец-то ее нашел и что она похожа на туманный снеж­ный ком. Когда дошла моя очередь прильнуть к телеско­пу, я ничего рассмотреть не смогла, сколько ни щурилась. Ничего, ни намека. Но я охала и ахала вместе со всеми, тай­но надеясь, что следующее событие из тех, что случа­ются раз в жизни, не обернется таким же разочарованием.

Девять лет спустя мне все-таки показалось странным, что я не вижу ни комет, ни звезд, и я спросила у доктора Ли, не нужны ли мне линзы посильнее.

— Нет-нет, того, что я прописала, тебе, по идее, долж­но хватать, — ответила она, задумчиво просматривая записи. — У каждого человека глаза по-разному адаптируются к темноте, так что эта история меня не очень беспокоит. Но раз уж ты здесь, давай мы расширим зрачки и посмотрим.

Полчаса спустя она откинула мою голову назад и стала всматриваться в мои глаза с фонариком.

— Гммм, — пробормотала она. — Гммм.

— Что-то не так? — спросила я. «Гммм» — не то сло­во, которое ожидаешь услышать от врача.

— Да вроде ничего, — ответила она, выключая фонарик. — Точнее сказать, мне что-то там мерещится, но я на девяносто процентов уверена, что ничего нет. Для пу­щей уверенности я направлю тебя к доктору Холлу, что­бы он проверил.

— Ну ладно, — промолвила я.

— Ничего страшного нет, — улыбнувшись, сказала Ли. — Но, думаю, лучше перестраховаться, чем потом жалеть. Согласна?

— Согласна, — кивнула я.

Я действительно была согласна. Будучи дочерью врача, я привыкла к тому, что, если хочешь быть в чем-то уверенной, надо проверить и перепроверить. Поэтому я записалась к доктору Холлу на начало июня и, вернувшись в колледж, напрочь забыла об этом. И вот, когда я вернулась в город на летние каникулы и рыдала, перечитывая любовные письма от Лягушачьих лапок, обильно приправленные цитатами из Шекспира, мне позвонили от доктора Холла, чтобы напомнить о моем визите, запланированном на ближайший понедельник.

Я хотела было перенести визит на другой день, но не могла придумать для этого более уважительной причины, кроме как «мне нужно изводить звонками своего бывшего парня». «Лучше быстрее покончить с этим, — решила я, — и вычеркнуть из списка этот пункт раз и навсегда».

— Да, хорошо, я буду, — ответила я в трубку.

В день визита с самого утра я принарядилась в джинсовую мини-юбку с белыми бабочками и прозрачную белую блузку, которую позаимствовала из шкафа младшей сестры. Экспрессом я домчалась в центр в мгновение ока, и у меня еще оставалось полчаса свободного времени. Как раз за углом от офиса врача располагался магазин Victoria’s Secret, где была объявлена распродажа по поводу начала летнего сезона, и я зашла туда убить время. Примеряя бюстгальтер за полцены, я почувствовала прилив оптимизма.

«В этом лифчике моя грудь выглядит просто огромной, — думала я. — Черт бы побрал Сэма с его женскими ножками».

Я купила черный кружевной лифчик с получашками, в пару к нему соответствующие французские трусики и поспешила к врачу, размахивая розовым пакетом с покупками и чувствуя себя почти счастливой. Однако к тому времени, когда я добралась до кабинета доктора Холла, от моего веселья не осталось и следа.

Доктор Холл был толстый, потный и носил очки в золотой оправе. Как и доктор Ли до него, он внимательно посмотрел в мои зрачки, но сделал это достаточно быстро и никаких загадочных звуков в стиле Шерлока Холмса при этом не испускал. Я восприняла это как добрый знак.

Затем он уселся на табурет и сложил руки на коленях.

— Я хотел бы задать вам несколько вопросов, — сказал он.

— Ну хорошо, — ответила я, начиная хмурить лоб. — Что-нибудь не так?

— Прежде вы ответьте на несколько моих вопросов, хорошо?

«Прежде? — подумала я. — Прежде чего? Прежде чем он скажет, что все в порядке?»

Я кивнула, подавляя вздох. Придется потерпеть.

— Есть ли у вас предрасположенность к несчастным случаям? — начал он, несколько откинувшись на своем табурете. — Считали ли вас в детстве неуклюжим ребенком, часто ли вам случалось натыкаться на предметы?

Вопрос был настолько странный, что я не сразу нашлась, что ответить. Я не могла вообразить, каким образом моя детская неуклюжесть могла быть связана с нынешней неспособностью видеть звезды. Да и не была я та­кой уж неуклюжей, рук-ног не ломала, и ран мне не зашивали. Я была обычным ребенком. Нормальная я была.

— Ммм, нет, я не думаю, что у меня когда-нибудь бы­ла предрасположенность к несчастным случаям, — ответила я. — Я имею в виду, что мне случалось на что-то натыкаться, ударяться обо что-то, как и всем, но ничего такого, что бы запомнилось.

Он кивнул.

— Хотя, — продолжала я, — прошлым летом в вечернее время я споткнулась о здоровенный корень дерева, торчавший из земли, и разодрала бедро. Я даже не представляла себе, что корни деревьев могут быть такими опасными. Наверное, следовало бы зашить рану, но я была с друзьями, знаете… в общем, зажило. Шрам теперь уже почти не заметен.

— Угу, — задумчиво произнес доктор, взвешивая важность моего сообщения. Я тут же пожалела, что так подробно об этом рассказала.

— Разумеется, предрасположенность к несчастным случаям тут ни при чем, — поспешила добавить я. — Хочу сказать, что такое со всеми бывает. — Я инстинктивно потянула за край мини-юбки, пытаясь прикрыть рубец в форме водопада на передней стороне правого бедра

Доктор Холл скрестил руки на груди.

— В детстве вы играли в подвижные игры с мячом?

Что за игру он ведет? Хочет лучше меня узнать? Насколько подробная информация о моих детских увлечениях его интересует? В следующий раз он спросит, какое мороженое мне нравится?

— Я не очень любила спортивные игры, — ответила я, — всегда была книжным червем. И в университете сейчас у меня профилирующие дисциплины английская литература и театральное искусство.

Странным казалось еще и то, что, слушая мои ответы, Холл ничего не записывал. Да и вопросы сами по себе были странные, но из-за того, что он никак не фиксировал мои ответы, складывалось впечатление, что доктор заранее знал, что я отвечу.

— А почему вы не любили спортивные игры? — не унимался он. — У вас плохо получалось?

— Извините, но я не понимаю, какое это имеет значение. — Я начала нервничать.

— Просто потерпите, пожалуйста.

Доктор Холл, как мне казалось, тоже начинал нервничать. Ему явно хотелось побыстрее закончить этот опрос, поставить галочку и вызвать следующего пациента, чтобы поинтересоваться его успехами в бейсболе.

— Если честно, то не знаю, что сказать, — вздохнула я, от волнения оттягивая пальцами серебряные кольца в ушах. — Да, я не любила заниматься спортом и особых успехов в играх никогда не добивалась.

— Угу, — загадочно произнес он, качая головой. — Угу.

Казалось, доктор Холл именно такого ответа и ждал, и это меня еще больше разозлило. Я как будто играла в непонятную игру с человеком, который не только знал все правила, но и видел мои карты. Такая игра мне не нравилась. Пусть играют без меня.

— У вас есть водительские права? — спросил он.

— Нет, — отрезала я.

Я не привыкла грубить старшим, и врачам особенно, но у меня было отчетливое чувство, что мне что-то угрожает, и я инстинктивно пыталась защитить себя.

— Почему нет?

— Потому что в Нью-Йорке машина не нужна.

Я не собиралась рассказывать ему о том, что мой инструктор в автошколе, Эл Корбасси из Стейтен-Айленда[2], остановил машину во время нашего третьего урока и напрямую сказал, что вернет мне деньги, но дальше учить ме­ня не будет. Такого безбашенного вождения он в жизни не видел, пояснил мне Эл. Я перестраиваюсь не глядя, под­резаю идущих сзади, игнорирую знаки «Стоп» и все норовлю зацепить припаркованные автомобили. «Может, потом когда-нибудь еще попробуете», — сказал мне Эл на прощание, после того как напоследок отвез меня до­мой.

Понимая, что его вопросы уперлись в глухую стену, доктор Холл подтянул свой табурет чуть ближе ко мне и спросил:

— Вы видите мою руку?

— Что? — переспросила я, повышая голос. Лицо мое уже пылало. — Не понимаю, о чем вы говорите.

— Вот рука. Вы ее видите?

Я повернула голову вправо и действительно увидела в нескольких футах от себя его большую мясистую руку с пальцами-колбасками.

— Да, теперь я ее вижу! — воскликнула я. — Вот она! — Я спешила, у меня было такое чувство, словно надо успеть заскочить в вагон метро, двери которого уже закрывались. И я решила, что успела заскочить, прежде чем поезд отошел от станции. Я же видела его руку.

Но было поздно. Доктор Холл повернулся ко мне спиной, чтобы что-то записать, и по тому, как долго он пи­сал, я поняла, что его тесты не прошла, — ни один из них. В противном случае писать было бы нечего.

«Я ответила на все его вопросы, — думала я, наблюдая за тем, как он пишет, — но он так и не сказал, что у меня все в порядке, и не пожелал мне удачи и успехов в учебе».

Было очевидно также, что, провалив испытания, я подтвердила некоторые из его предположений. Во мне поднималась волна ужаса, которая подавляла собой то раздражение, которое я испытывала.

Я сложила руки на коленях и сжала их. Сердце бешено колотилось.

«Что-то не так, — поняла я. — Что-то случилось».

Наконец доктор Холл щелкнул шариковой ручкой, убирая стержень, и, повернувшись к двери, позвал медсестру.

— Подготовьте ЭРГ, — сказал он.

— Что еще за ЭРГ? — тихо спросила я. Я буду хорошая, послушная и, может быть, понравлюсь ему настолько, что он скажет наконец, что у меня все в порядке.

— Электроретинография. Измеряет электрическую реакцию сетчатки на свет, — сказал он. — Мы ее сейчас сделаем, а потом обсудим результаты.

Я прошла в соседний кабинет за медсестрой, где она еще раз закапала мне глаза. Затем она подвела меня к большому, вызывающему трепет аппарату, из которого торчало множество красных и черных проводов.

— Сейчас вот эти электроды мы поместим вам на гла­за, — объяснила медсестра.

Я подумала: «Интересно, имела ли эта сухая и лаконичная презентация успех хоть у одного пациента? Нашелся ли хоть один, который после этого сказал: “Отлично, давайте приступим”?» Я подняла руку, останавливая ее.

— Электроды? — переспросила я.

— Да, это, по существу, контактные линзы с прикрепленными электродами. Не волнуйтесь, — постаралась успокоить меня медсестра, — глаза мы анестезируем, и вы ничего не почувствуете.

Достаточно нескольких визитов к врачам, чтобы перестать верить в подобные басни. Электроды не то чтобы причиняли боль, но они были тяжелые, неуклюжие и вызывали частое непроизвольное моргание век. И хуже всего было то, что при каждом моргании они отваливались — подозреваю, что здесь имеет место серьезный конструктивный просчет. В каждом случае медсестра осуждающе вздыхала и заново устанавливала их, предварительно намазав линзы какой-то пастой, цель которой, по моему предположению, заключалась в том, чтобы передавать электрический сигнал с сетчатки. Как раз из-за этой замазки глаза постоянно слезились, отчего я моргала, и все приходилось начинать сначала.

Я попыталась представить, что это такая игра — типа кто кого пересмотрит, как мы играли в детстве, — но тот мучительный зуд, который мне приходилось терпеть, держа открытыми глаза, отягощенные этой гротескной версией контактных линз, ничего общего с детской игрой в гляделки не имел. Я вела отчаянную борьбу с мышцами лица, которые так и норовили захлопнуть мои веки и вытеснить из глаз эти инородные предметы. Я старалась не думать о «Заводном апельсине», а представляла, каким это было бы наслаждением закрыть глаза хотя бы на секундочку, наслаждением, сравнимым с глотком прохладной воды, ласкающим пересохшее горло в палящий зной.

В общем, медсестра ошиблась, — я чувствовала, и мои ощущения никак нельзя было назвать приятными.

— Мне нужно, чтобы вы перестали моргать. — Это прозвучало отчасти как приказ, отчасти как укор.

— Извините, пытаюсь.

Но при этом я снова моргнула, и контакт опять нарушился.

— Чем больше вы моргаете, тем дольше продлится процедура. — Она снова мазнула пастой свое пыточное орудие и прикрепила его к поверхности моего глаза.

Я едва сдерживалась, чтобы не заплакать. Если мое моргание так раздражает медсестру, то, если я расплачусь, ее, наверное, хватит удар. С моей стороны было не лучшей идеей в такой день красить ресницы тушью. Но я-то ожидала, что дело ограничится тем, что мне снова закапают глаза и просветят фонариком. А тут электроды.

Наконец медсестра получила то, что хотела, и дала мне несколько ватных тампонов, чтобы вытереть пасту, сочившуюся из глаз. Я опустила веки и вволю насладилась возможностью не смотреть. А ведь еще несколько минут назад я воспринимала эту невероятную роскошь — закрыть глаза, когда тебе того хочется, — как само собой разумеющуюся данность.

«Никогда не знаешь, чем ты обладаешь, пока не потеряешь…» — вспомнилось мне.

Медсестра взяла меня за локоть и провела обратно в первый смотровой кабинет, потому что из-за капель и пасты на глазах я практически ничего не видела. Я уселась обратно в кресло, по-прежнему держа глаза закрытыми. Но испытанное прежде облегчение уже вытеснялось дурным предчувствием.

«Все еще может быть совсем не плохо, — уговаривала я себя. — Во всяком случае, никаких плохих новостей я пока не слышала». Но слово «пока» портило все впечатление, и я понимала, что надо готовиться к худшему.

Открылась дверь, и я услышала тяжелую поступь доктора Холла. С минуту он изучал распечатку с результатами ЭРГ, а затем заговорил, взвешивая каждое слово:

— Хочу, чтобы вы понимали: в этой ситуации я всего лишь вестник, гонец. — начал он. — Не убивайте гонца.

— Что такое? — с тревогой спросила я.

— У вас разновидность дистрофии сетчатки. — Он сделал паузу, ожидая моей реакции, но я молчала, и он продолжал:

— Эта болезнь называется пигментный ретинит, и она имеет наследственный характер, даже в вашем случае, хоть у вас в семье ни у кого ее нет. По существу, болезнь заключается в отмирании фоторецепторов сетчатки, клеток, которые преобразуют свет в электрические импульсы, направляемые в мозг.

Он снова помолчал.

«Не надо было приходить сюда одной, — подумала я. — Жалко, что рядом нет мамы».

— Болезнь обычно начинается с разрушения палочек, отвечающих за ночное и периферийное зрение, и именно этим объясняется, почему вы ничего не видите в ночное время. Вырождение колбочек, отвечающих за центральное зрение, обычно происходит позже, хотя многое зависит от индивидуальных особенностей каждого пациента.

Из-за пасты слезы продолжали течь по моим щекам. Я не плакала, и мне показалось важным сообщить об этом врачу:

— Я не плачу. Это из-за пасты.

— Понятно.

Затем я спросила, надо ли понимать его слова так, что я ослепну.

— Еще раз, помните, что я всего лишь вестник, — заговорил он с трудом, словно заикаясь. Он явно нервничал, и это вносило диссонанс.

Я не могла себе представить, чтобы это был стандартный протокол, определяющий, как надлежит сообщать пациентам плохие новости. Мне казалось невероятным, чтобы в мединституте профессор хороших манер инструктировал тогда еще гораздо более молодого и стройного доктора Холла приправлять страшный диагноз фразой «я всего лишь вестник». Да есть ли у этого коновала лицензия? Даже я лучше разбиралась в том, как нужно подавать неблагоприятные медицинские новости, а ведь мои познания основывались всего лишь на подслушанных телефонных разговорах отца и на больничных телесе­риалах.

— Как я уже сказал, у каждого человека процесс утра­ты зрения происходит с разной скоростью и в разной степени, — продолжал доктор Холл. — Некоторые становятся «юридически слепыми», другие сохраняют восприятие света, некоторые слепнут полностью. У одних это происходит раньше, у других позже. Предсказать что-либо невозможно. До сих пор болезнь прогрессировала у вас довольно медленно, поэтому нам остается лишь надеяться, что так будет и дальше, а это значит, что пользоваться зрением вы сможете еще лет десять, может быть, пятнадцать.

Таким образом мне только что установили срок годности моих глаз. Это казалось плохим знаком.

— Значит ответ «да», — уточнила я. — Я ослепну.

— В некотором смысле.

— В каком это «некотором»? — огрызнулась я. Оставаться вежливой смысла больше не было. — Не в фигуральном, полагаю? Я ослепну в самом прямом смысле, так ведь?

Доктор Холл промолчал.

— И какие лекарства мне принимать? — отважилась я продолжить. — Или, может, мне нужна операция?

— К сожалению, на текущий момент… — начал он, и, услышав уныние в его голосе, я поняла, что дальше слушать нечего. Нет никаких лекарств, нет никакого лечения. Это была настоящая беда, как в былые времена: если уж ты ее подхватил, тебе кранты, и дело закрыто. Но, прежде чем окончательно рухнуть в бездну отчаяния, на мгновение я зацепилась за краешек сомнений и надежды.

— Как вы можете быть уверены? Откуда вы знаете, что у меня именно эта болезнь?

Доктор Холл развернул распечатку ЭРГ и протянул ее мне. Хотя в глазах у меня был туман, разобрать ее было нетрудно. Почти что прямая линия.

— А должна быть синусоида, — сказал он, — с пиками и…

— Я знаю, что такое синусоида, — перебила я его.

— Пики электрической активности должны были бы проявляться, когда сетчатка реагирует на свет, — пояснил врач. — Но в вашем случае никаких пиков мы не наблюдаем.

Никакого двусмысленного толкования линия, которая должна быть волнистой, а выглядела прямой, не допускала. Глядя на нее, я понимала, что обращаться к другому врачу, чтобы узнать его мнение, смысла не было.

— Это отразится на всей вашей жизни, — продолжал доктор Холл, — и в некотором смысле хорошо, что вы еще только в начале пути. Вам придется учитывать этот фактор при выборе профессии, места жительства и спутника жизни.

Я закрыла глаза. Доктор Холл исчез, и вместе с ним исчезли и прямая синусоида, и проверочная таблица за его спиной. Закрытые веки принесли не просто темноту; это была пустота, ничто. Интересно, думала я, не на это ли похожа слепота.

— Вам уже сейчас нужно начинать вносить коррективы в свою жизнь, — донесся до меня голос доктора Холла.

Я открыла глаза и увидела, как он, подавшись вперед, внимательно смотрит на меня.

— Вы меня понимаете?

— Да.

Но это было не так. Ни хрена я не понимала.

Совет № 2. О том, как делиться плохими новостями

Не существует хорошего способа сообщать близким о том, что вы неизлечимо больны.

Хорошим способом нельзя признать ни напускную веселость («Угадай, кто скоро ослепнет!»), ни драматический метод, который иногда применяется в­ сериалах («Я должна тебе кое-что сообщить. Ты сидишь?»), ни пренебрежительность в стиле подростков («У меня глаза гниют, ну и хрен с ними»). Какой вариант вы ни выберите, реакцией будет шок.

Будьте готовы к слезам, к тому, что вас задарят талисманами. Будьте готовы к пылким религиозным жестам типа наложения рук и окропления святой водой. Ничто из перечисленного не поможет вам, не улучшит ваше самочувствие. Наоборот, кое-что из этого может вызывать у вас отторжение и д­аже внушить мысль, что плохие новости лучше держать при себе. В любом случае вам лучше заранее знать, во что вы ввязываетесь. И если вы, будучи взрос­лой женщиной, маскируетесь, чтобы никто не заметил, как вы осваиваете трость для слепых, знайте, что на свете случаются и более странные вещи.