Тишина моих слов E-Book

Ава Рид

• Herausgeber: Like Book
• Kategorie: Gesellschafts- und Liebesromane
• Serie: Young Adult. Догоняя мечты. Романы Авы Рид
• Sprache: Russisch

Seitenzahl: 271

Veröffentlichungsjahr: 2025

Beschreibung

Семнадцатилетняя Ханна перестала говорить после гибели сестрыблизняшки. Ханне кажется, что вместе с Иззи она потеряла часть самой себя. Чтобы облегчить свою боль, она каждый день пишет письма Иззи, а потом сжигает их. Родители отправляют Ханну в школуинтернат для подростков, которые получили психологическую травму. Там она знакомится с Сарой и симпатичным парнем Леви. Для Ханны это шанс отпустить прошлое и снова обрести себя. Но как сделать шаг навстречу новой жизни, когда не можешь вымолвить ни слова?

Leseprobe

Ава Рид Тишина моих слов

Ava Reed

DIE STILLE MEINER WORTE

Copyright © 2018 by Ava Reed

Dieses Buch wurde vermittelt von der Literaturagentur erzähl: perspektive, München (www.erzaehlperspektive.de)

Перевод с немецкого Ольги Полещук

Художественное оформление Екатерины Тинмей

© О. Полещук, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Плей-лист

Adele – Water Under the Bridge

Andra Day – Rise up

AnnenMayKantereit – Barfuß am Klavier

Ben Cocks – So Cold

Birdy – Wings

Birdy & Rhodes – Let it all go

Chord Overstreet – Hold On

Cloves – Don’t Forget About Me

Coldplay – Fix you

Ella Henderson – Yours

Fleurie – Breathe

Imagine Dragons – Dream

Imagine Dragons – Not Today

James Bay – Incomplete

Jessie J – Who You Are

Katelyn Tarver – You Don’t Know

Of monsters and men – Little talks

One Republic – Let’s hurt tonight

Susie Suh – Here with me

The Chainsmokers & Coldplay – Something Just Like This The Chainsmokers ft. Hailey – Closer

Tom Odell – True Colours

Tracy Chapman – Fast car

Sister Hazel – Your Winter

Жаклин Штумпфе

Потому что ты показала мне,

что значит оставаться верной

самой себе и что все потерянное

можно обрести вновь.

И саму себя тоже.

Лизе Херман

Потому что ты научила меня

тому, что тихие слова иногда громче всех остальных и самые сердечные.

Ники, Сэми, Дженни, Ханне и Бинии

Потому что у вас невероятно большие сердца и вы дарите мне свою дружбу.

Тебе.

Потому что ты это сейчас читаешь.

Не забывай, что порой нормально

быть ненормальным.

Письмо к Иззи

Все несказанные слова во мне – это одновременно понимание и непонимание, они – одиночество и компания, они – моя тюрьма и моя свобода. Они как незнакомцы, что обнимают меня, и как друзья, что поворачиваются ко мне спиной. Они здесь, а наружу выйти не могут – они как я.

Нас окружают одни и те же стены, сдерживают одни и те же границы. Я знаю, откуда они берутся, я чувствую, что они есть, но не знаю, как их снести. И хочется ли мне этого.

Я боюсь. Боюсь безмолвия моих слов. Так все и идет, день за днем, одновременно борьба и танец.

Каждый день, с тех пор как тебя не стало, Иззи.

Глава 1 Ханна

ТИШИНА МОЖЕТ БЫТЬ ГРОМЧЕ БУРИ

Это она – последняя коробка, в которой моя прежняя жизнь въезжает в новую. Последняя коробка, полная воспоминаний, про которые я еще не знаю, спасут они меня или задавят.

Мой взгляд блуждает по комнате, по стенам радостного пастельно-желтого цвета, старому деревянному полу, добирается до новой кровати и белых комодов, которые папа уже собрал. В мыслях я слышу, как они с мамой говорят: новое место, новый дом, все сначала. Все будет хорошо, Ханна!

Но разве новое всегда лучше?

Дрожащей рукой я вытираю в уголке глаза слезу, убираю с лица пряди волос и тяжело вздыхаю, потому что ясно только одно: не может быть, чтобы стало еще хуже. Все уже плохо, очень больно, и это реальность. Моя жизнь – это нарастание всего плохого, превосходная степень одиночества и потерянности. Потому что Иззи нет, и ни новый дом, ни новая комната или новая жизнь ничего изменить не способны. Невозможно стереть воспоминания. Их нельзя просто взять и забыть. Их нельзя изменить. Так же как и тот день. Неважно, насколько новое все вокруг, – я новой не стану никогда.

Беспорядочно громоздятся десятки коробок, заполненных вещами, которые прежде что-то значили для меня. Теперь это просто какие-то вещи. Легко заменяемые, ничтожные, недолговечные.

Исключение составляет лишь одна коробка. Единственная. В ней ничего нет, кроме одной из любимых футболок Иззи с надписью Hakuna Matata, моего блокнота, ручки, нашей с Иззи фотографии в рамке, свечки и спичек.

Я медленно направляюсь к ней, она стоит немного в стороне от других. Опускаюсь на колени и, раздвинув половинки крышки, тяну их вверх. Картон трещит и поддается с трудом. Я осторожно засовываю руку внутрь, кладу блокнот и ручку рядом с собой, как и футболку с дырками, в которую ненадолго зарываюсь лицом. Она давно уже не пахнет Иззи. Фотография у меня в руках кажется тяжелой – такое чувство, словно она из другого мира, из далекого прошлого. Касаюсь кончиками пальцев недавно купленной белой резной рамки и прохладного гладкого стекла. Я так хорошо помню день, когда этот снимок был сделан, что почти слышу смех Иззи. Вижу ее и вижу себя – вижу ее в себе и себя в ней. Моя рука, будто сама собой, ложится на стекло над Иззи. И она исчезает. Нет, она уже много месяцев как исчезла.

Тяжело дыша, я закрываю глаза, сглатываю ком в горле и прогоняю мысли, которые вызывают так много чувств и слов. Так много всего, чему в любом случае никогда не выбраться наружу.

Внутри у меня все болит. Эта боль так сильна, что ее уже не выразить, потому что она перешла все границы. Такую боль не выпустить наружу, потому что любого крика, любых слов и любых слез будет слишком мало для нее.

Руки касается что-то мягкое, и я вздрагиваю. Мой взгляд встречается с любопытным взглядом Мо. Мо – это кот Иззи. Был. И я не могу посмеяться над иронией судьбы, состоящей в том, что он из-за трехцветного, рисунчатого окраса считается приносящим удачу. Может, она понадобилась ему самому, может, ему повезло, потому что он потерял только половину уха и немного шерсти, а в остальном с ним все в порядке.

Мяукнув, Мо усаживается рядом и начинает мурлыкать. Иногда это успокаивает меня, прогоняя из головы все, пока там не остается одна пустота, в которой эхо мурлыканья накапливается, превращаясь в мелодию. Иногда это помогает. И это «иногда» – всего лишь цветная точка на монохромном полотне. Пятнышко краски, которое вот-вот утонет в море черного и белого.

До меня доносятся шаги и скрип ступеней, давая мне время взять себя в руки прежде, чем в дверь трижды постучат, хотя она и так открыта. Я продолжаю поглаживать Мо, чувствуя, как напрягаются мышцы, как каждая клеточка моего тела хочет снова остаться в одиночестве. Потому что быть в одиночестве означает не что иное, как быть без Иззи. Вечно. Не имея возможности ничего изменить. Ничего другого не заслуживая.

В дверном проеме в нерешительности стоит отец, я вижу его краем глаза. Что тебе нужно? – проносится у меня в голове, но я ничего не говорю. Не могу.

– Тебе нравится комната? – Голос его звучит бесконечно устало и вместе с тем нарочито весело. Его выдают громкое покашливание и робкие шаги в мою сторону. Ему не хочется быть здесь. Совсем не хочется. После того, что случилось.

– Кровать почти такая же, как твоя прежняя, и в комодах у тебя теперь больше места. Мы с мамой распаковываем внизу первые коробки. Может, поможешь нам?

Я непроизвольно поднимаю глаза и, запрокинув голову, разглядываю его лицо. Он выглядит бледным, в темно-русых волосах мелькают первые седые пряди. Он стоит передо мной, засунув руки в карманы брюк, и пытается улыбнуться. Просящей, умоляющей улыбкой, хотя прекрасно знает, что это ни к чему не приведет. Я спрашиваю себя, что больнее: поражение само по себе или когда, еще делая что-то, осознаешь, что потерпишь поражение. И та ли это боль, которая знакома мне.

В это мгновение очень хочется, чтобы внутри у меня не было никаких стен и я могла бы накричать на него. На него и на весь мир. Но ничего не выйдет, потому что я не знаю, что сказать. Потому что ни одно из великого множества слов ничего не изменит. Ни одно! Ничего, кроме того, что они были сказаны и назад их не взять. Если их однажды произнесли, они продолжают звучать и никогда не затихают, ведь слова – это дети вечности.

– Может… Может, тебе лучше сперва освоиться и начать распаковывать вещи. – Он, избегая моего взгляда, беспомощно приглаживает волосы и наконец уходит.

Разочарование. Оно, пульсируя повсюду в комнате, подавляет меня и вновь нагоняет на глаза слезы. Наша с Иззи фотография соскальзывает с моих ног, когда я подтягиваю их, чтобы положить на них голову. Я тихо плачу, но боль от этого не проходит.

Я сижу на полу в своей новой жизни – и разлетаюсь на множество осколков. Каждый осколок, часть меня, продолжает раскалываться. Они становятся все меньше и меньше, потому что ничто и никто не в состоянии сложить их воедино. С тех пор как Иззи больше нет, разбиваться у меня получается особенно хорошо. С тех пор как Иззи больше нет, я знаю, каково это.

Наконец слезы высыхают, переходят в какое-то глухое чувство, во что-то, что укладывается спать. По крайней мере, на несколько часов. Мо по-прежнему мурчит, и я, прежде чем встать, осторожно отодвигаю его, вытираю лицо и беру блокнот и ручку.

Пора.

Мо тут же сонно поднимает голову, с громким мяуканьем следует за мной к кровати и снова опускается рядом. С тех пор как не стало Иззи, он от меня не отходит. Не знаю, понимает ли он, что я – не она.

Я открываю блокнот, и передо мной зияет пустота. Белые страницы без всякого содержания. Так, словно я еще никогда не писала Иззи, а при этом писем уже десятки. С тех пор как она ушла – десятки предложений, слов и мыслей. Десятки разных чувств и вещей, о которых я не смогла сказать ей.

Снимаю с ручки колпачок и, глубоко вздохнув, прижимаю ее к бумаге, пока не появляется первое синее пятнышко, немножко цвета. Легкое поскрипывание стержня по бумаге успокаивает меня, как и чернила, что расходятся изогнутыми линиями. Лист заполняют строчка за строчкой, и мне от этого хорошо, это больше, чем просто какая-то привычка, больше, чем что-то, за что я цепляюсь. Это одурманивает. Это капля надежды. На то, что Иззи каким-то образом прочтет мои слова. Когда-нибудь. Что эти слова найдут и обнимут ее, подарят ей тепло, где бы она ни была. Что эти слова не останутся невысказанными.

Все мы умрем, и, вероятно, несомненность этого факта пугает нас больше, чем сама смерть. Если бы я могла загадать желание, то не просто попросила бы вернуть мне жизнь Иззи, нет, я попросила бы, чтобы мы с ней подольше оставались вместе.

Я попросила бы время. Бесконечно много времени.

Если бы ты была здесь, мы бы вместе смеялись и вместе плакали, мы бы ссорились и раздражали друг друга. Я бы ругалась на Мо за то, что он опять улегся в мою постель вместо твоей, а ты бы отчаянно его защищала. О Иззи! Ты ушла и так много забрала с собой. Словно забрала у меня все мои слова, мою речь и голос. Словно украла у меня одно крыло. Вместе мы составляли единое целое. Ты была сердцем и душой, я – головой. Поэтому без тебя так пусто.

Глава 2 Ханна

НЕ ВСЯКИЙ КОНЕЦ – ЭТО НАЧАЛО ЧЕГО-ТО НОВОГО,

И НЕ ВСЯКОЕ НОВОЕ НАЧИНАНИЕ ОЗНАЧАЕТ КОНЕЦ

Мама с папой сказали, все будет по-другому. Они хотели начать сначала, нет, им пришлось, иначе бы они этого не вынесли. Но, думаю, они, как и я, понимают, что это ничего не дало. Все было большой ложью – все ею и остается. Я по-настоящему осознаю это, когда мы впервые вместе ужинаем. Именно сейчас. На новом месте, в новом доме. На ужин у нас лазанья. Любимая еда Иззи. В том-то и проблема: Иззи больше нет, и тем не менее она все еще здесь, и нам не умчаться так быстро и далеко, чтобы об этом забыть.

История Иззи написана, и ее не стереть. Она сидит глубоко в нас, и каждое воспоминание, каждый миг впечатаны в сознание, каждое слово и смех услышаны, в памяти сохранена каждая ссора, поровну поделены все слезы и все страхи. Когда Иззи была здесь, моя жизнь напоминала катание на велосипеде с опорными колесами – теперь мне нужно учиться ездить без них…

Уйдя в свои мысли, я ковыряюсь в разных слоях пасты между соусами бешамель и болоньезе. Сквозь большое окно столовой светят последние лучи солнца. Свет играет с тенями, а я заставляю себя, вилка за вилкой, доносить до рта лазанью и что-то глотать.

Я думаю о своей новой комнате. Все коробки пусты, все убрано на места. Все, кроме той единственной свечи в той единственной коробке.

– Ты не голодна? Что-то не так? – Мама смотрит на меня с беспокойством и какой-то неловкостью, потому что знает, как глупо звучит этот вопрос. Он настолько же прост, насколько и сложен. Конечно, все не так. И «так» никогда уже не будет. Я потеряла часть себя – а они? Им довелось хоронить собственного ребенка. Это неправильно.

Вилка выскальзывает у меня из рук и со звоном падает на тарелку. Несколько капель соуса попадают на скатерть. Красный с оранжевым не сочетается, и мне не отвести глаз от этого смешения цветов, которые не подходят друг другу, но выбора у них нет.

Здесь так тихо. Если бы только не было так тихо. Я стискиваю вспотевшие руки, пытаясь успокоиться. Раз, два, три, звучит у меня в голове, считать и дышать – и пытаться забыть.

– Ешь быстрее! А то уведу лазанью у тебя из-под носа, – слышу я, как говорит Иззи с набитым ртом. У нее жуткая борода из соуса болоньезе, а щеки раздуты, как у хомяка. Чудо, что она еще умудряется жевать.

– Ни за что! Не трогай! – Защищая еду, я слегка наклоняюсь над тарелкой и выставляю вперед руку. И тут мы хитро улыбаемся. Обе. При этом у Иззи изо рта вываливается кусочек лазаньи и шлепается на мамину новую скатерть. Мы хохочем до упаду, пока, держась за животы, не начинаем задыхаться.

– А что, если тебе поискать себе новую компанию? – вырывая меня из воспоминаний, спрашивает папа. Он говорит это так, словно ничего не случилось. Словно мама не спрашивала, что не так, словно я не роняла вилку и все в порядке. И запихивает в рот приличный кусок лазаньи. Мама с противоположной стороны стола смотрит на него с благодарностью, и на губах у нее легкая улыбка. Черты лица ее заметно смягчаются, напряжение исчезает.

– Да, возможно, это удачная идея! В конце концов сейчас ведь каникулы, погода прекрасная и до начала занятий в школе еще пять недель.

Я незаметно качаю головой, пальцы у меня судорожно сцеплены, губы плотно сжаты. В голове все смешалось, на поверхность просятся и другие воспоминания. Но я сопротивляюсь.

– Это было бы хорошо! Ты умеешь общаться с другими, тебе это нравится. Ты тут же найдешь новых друзей. – Он отправляет в рот еще один кусок лазаньи, на лице никаких эмоций. Пытаясь подавить спазм в горле, я по-прежнему напряженно сверлю взглядом стол, минуя оранжево-красный дуэт пятен, рассматриваю особую фактуру льняной скатерти. И единственное, о чем я думаю, это: мне было хорошо! Я умела общаться, мне нравилось. Да, нравилось. Но теперь с некоторыми вещами покончено. Не всегда окончание означает начало чего-то нового.

– Ты меня вообще слушаешь? Иззи!

Я, рывком подняв голову, смотрю отцу в глаза. У меня перехватывает горло, глаза расширяются. Поверить не могу, что он сказал – как он меня назвал. Эти четыре буквы, сами по себе не имеющие никакого смысла. Эти четыре буквы, вместе означающие для меня целый мир. Иззи.

Я – не она.

Мама шумно вздыхает, но я не могу оторвать взгляд от отца. Я тяжело дышу, во мне бушует ураган ярости и скорби, разочарования и вины, неверия и боли.

Он опускает вилку, и я вижу – ударом под дых его настигает осознание того, что сейчас что-то пошло не так. Взгляд его беспокойно блуждает по комнате, плечи напрягаются, выражение лица меняется. Но что конкретно он осознал? Что Иззи мертва или что он сделал мне больно? Больнее, чем я готова признать?

Я жду. Какой-нибудь реакции. Бросаю быстрый взгляд на маму, которая ощущает то же самое и почти умоляюще смотрит на отца. Но ничего не происходит. Вообще ничего. Он даже не решается больше взглянуть на меня, и на миг кажется, что он потерял дар речи – он, а не я.

Проходит несколько секунд, но они растягиваются в минуты. В мучительную вечность, где имя Иззи, произнесенное, повторяется эхом снова и снова и где отец не находит в себе сил взять его назад.

Я резко вскакиваю, и стул проезжает по паркету с громким царапающим звуком. У меня кружится голова, мне плохо, грудная клетка вот-вот лопнет, потому что за ней скопились все мои чувства и ждут возможности вырваться. Но кричать я не могу, сказать ничего не могу. Значит, у них есть только один путь наружу, а сейчас я меньше всего хочу, чтобы кто-нибудь видел мои слезы. В это мгновение мне стыдно, что я – это я, и уму непостижимо, что виной тому мой отец.

Заплетаясь в собственных ногах, бегу вверх по лестнице, на заднем фоне слышу голос мамы, фальшивой мелодией раздается звук разбивающейся посуды. Задыхаясь, добегаю до своей комнаты, закрываю за собой дверь и пытаюсь восстановить дыхание. С тихим стоном вцепившись в волосы, падаю без сил.

Ханна, Ханна, Ханна. Это мое имя. Даже если бы я хотела быть Иззи. Даже если бы я все сделала для того, чтобы поменяться с ней… Сейчас больно только оттого, что смотрели на меня, а видели ее.

То же чувство, как и в день, когда мне сказали, что спасти Иззи не смогли. Мне так же тяжело, так же больно. Я вновь ощущаю ту же потерянность и то же бессилие.

Наконец я нахожу в себе силы встать. Ноги словно ватные, глаза жжет, они сухие, как и горло. Солнце зашло, но сумеречного света достаточно. Пошатываясь, с покалыванием в непослушных ногах я иду к большому зеркалу в другом конце комнаты. И внимательно всматриваюсь в него. Слегка загорелая кожа, длинные светлые волосы, голубые глаза. Вздернутый нос. Я до боли похожа на Иззи.

Откидываю в сторону разлохмаченные волосы. Комнату освещают последние лучи солнца, я вытираю с лица следы слез, и тут что-то внезапно меняется. Я выпрямляюсь, поднимаю подбородок, расправляю плечи и впервые, с тех пор как Иззи больше нет, чувствую внутри какой-то толчок. Я знаю, что нужно делать. Завтра утром сделаю то, что хотят родители: начну все сначала.

Губы трогает улыбка, я это не только чувствую, но и вижу в зеркале перед собой. Во мне внезапно поселяется искра. И неважно, какая именно. Это искра. Она больше, чем когда-либо, после ухода Иззи.

Ноги несут меня к кровати, рука автоматически берет блокнот и ручку. Я включаю лампу на тумбочке и глажу Мо, который тут же начинает урчать.

Ненадолго застываю, дрожа, и перевожу дух. Затем, испытывая хорошо знакомое чувство, я вижу чернила на бумаге, слышу слова, непроизнесенные, но написанные.

На странице теперь красуется большое чернильное пятно, ручка в этом месте слишком надолго застыла без движения. Я глубоко задумалась. Решительно отложив ее в сторону, рывком выдираю страницу, точно так же как и предыдущие, на которых писала этим утром, и кладу блокнот на кровать. Он опять пуст и чист. Так, словно ему нечего рассказать и никто никогда ничего не рассказывал ему. Но видимость обманчива. Я уже поверяла ему так много всего, записывая лишь для того, чтобы раз за разом отнимать. Заполняла на какое-то время лишь с тем, чтобы позже взять у него значительно больше. И иногда, глядя на него, я вижу себя. Я – блокнот. Я – белая бумага. Жизнь что-то рассказала мне, жизнь подарила мне Иззи – а затем одним рывком забрала. Раз за разом она что-то вырывает из меня, и я не в силах этому помешать…

Со страницами в руках я иду к комоду и беру спички. При слабом свете ночника открываю дверь на маленький балкон. На улице все еще жарко, только легкий ветерок обдувает лицо, заставляя ненадолго прикрыть глаза. Опускаясь на колени, кладу листы бумаги на пол. Я делаю это неделю за неделей, и все равно каждый раз мне тяжело на душе. Каждый раз у меня дрожат руки. Каждый раз, когда огонь, охватив бумагу, разрастается, ярко вспыхивает и уничтожает все мои обращенные к Иззи слова.

Я чиркаю, спичка загорается, вспыхивает пламя, такое маленькое и все же такое могущественное. Оно извивается, когда я подношу его к бумаге, а затем я наблюдаю, как оно делает свое дело. Ничего не остается, кроме пепла. Мои мысли стали словами, что сейчас сгорают и снова становятся мыслями. Но теперь у меня ощущение, будто я их произнесла. Тихо и в то же время очень громко.

Оставляя меня в полутьме, пламя гаснет, ветерок уносит прочь остатки пепла, и я возвращаюсь в комнату. Прислушиваюсь, но в доме полная тишина. Родители не попытались еще раз заговорить со мной, не поднялись наверх. Вероятно, они теперь сдадутся, ведь я все равно ничего не отвечаю. Потому что не могу. Думаю, я разучилась произносить свои мысли вслух, разучилась находить звуки. Я не знаю, как говорить, такое ощущение, будто я никогда этого и не знала. Автоматизм пропал. Нет, это что-то, для чего у меня нет инструкции.

Мы здесь, в этом чужом месте, я сижу на чужой кровати в чужой комнате, потому что все, что у нас было, ушло с тобой. Завтра и я стану чем-то чужим. Завтра кое-что изменится. Может, тогда я буду соответствовать этому месту. Может, если помножить чужое на чужое, получится что-то родное.

Мне жаль, Иззи. Мне жаль, что я – не ты. Сегодня мне показали, что об этом сожалеют и другие.

Я так похожа на тебя. Но теперь, когда тебя нет, я постоянно спрашиваю себя, кто я на самом деле. Я знаю, кем была рядом с тобой. Частью чего-то, половиной тебя. Но что я для себя самой? Это мне неизвестно. И мама с папой, вероятно, тоже этого не знают. Они сказали, что мне нужно найти себе компанию и снова начать с кем-то общаться. Искать компанию – означает искать нового друга. Новую половину, частью которой я смогу быть.

Но, Иззи, как это возможно?

Не все, что сломано, можно починить. Какие-то вещи так и остаются сломанными навсегда.

Глава 3 Ханна

НЕ ВСЕ ПЕРЕМЕНЫ

ЧТО-ТО МЕНЯЮТ

Глаза у меня опухшие, потому что этой ночью я так и не нашла покоя. Несколько часов я зависала в ноутбуке, путешествуя по интернету. Между делом подсыпала корм Мо или просто лежала с ним на полу и таращилась в окно. Сейчас светает, а я устала больше, чем думала. Зевая, потягиваюсь перед зеркалом и собираю волосы в пучок. На мне по-прежнему вчерашние джинсы, топик слегка помялся. Переодеваться нет сил, есть только желание что-нибудь сегодня изменить.

Я на цыпочках прокрадываюсь в ванную, что находится прямо напротив моей комнаты, за мной по пятам – Мо, который укладывается у моих ног у раковины. Этой ванной пользуюсь только я, родительская внизу, рядом с их спальней. Я пытаюсь не заснуть, пока чищу зубы и потом, когда наношу на лицо крем и маскирую косметикой хотя бы темные круги под глазами. Вид у меня ужасающий. Плевать. Это изменится.

Протягиваю руки к Мо, он встает и тянется мне навстречу. Аккуратно положив его на плечо, проскальзываю назад в комнату. Там мы с ним выжидаем, спокойно и тихо, я, считая секунды, наблюдаю, как солнце медленно тащится все выше и выше.

Наконец пора. Кладу Мо на кровать, прихватываю сандалии, лежащий рядом с ноутбуком клочок бумаги с адресом и картинкой, кошелек, ключ и собираюсь выйти. Мо идет следом, но я вздыхаю. Он, склонив голову набок, вопросительно смотрит на меня, а я качаю головой. Нет, Мо, сегодня тебе со мной нельзя. Возвращаю его на кровать и, нежно погладив, опять направляюсь к двери, которую, выйдя из комнаты, быстро закрываю за собой. На этот раз Мо должен остаться дома.

В доме ни звука, ни шороха. Спускаясь по деревянной лестнице, перепрыгиваю через предпоследнюю ступеньку – она обычно жутко скрипит.

Бросаю взгляд в сторону родительской спальни и чувствую, как во мне растет сомнение, вопрос, почему я хочу это сделать и необходимо ли это, но рука уже нажимает на ручку входной двери и ноги выносят меня из дома. Я давно решилась.

Вдыхая свежий и пока еще относительно прохладный воздух, я все крепче сжимаю в руке записку. На попятный я не пойду. Слишком поздно идти на попятный.

Чик, чик, чик, чик. Ножницы равномерно проходят по длинным, тяжелым волосам, и с каждой прядью, что падает на пол, мне становится все легче. Да, это правильно. Да, это необходимо.

Вчера вечером, когда я посмотрелась в зеркало, а оттуда на меня глянула Иззи, я поняла, что нужно что-то изменить. Мне недостает Иззи больше всего на свете, но я – не она. Не хочу так выглядеть – частью чего-то целого, чего-то, что в таком виде уже не существует.

Ночью я искала в интернете что-то, что будет походить на меня меньше всего и в то же время как-то мне соответствовать, – и распечатала эту фотографию.

Я приехала на велосипеде сюда и с тех пор, как вошла в парикмахерскую, судорожно сжимаю обеими руками, словно якорь, изображение своего нового «Я». Со мной дружелюбно поздоровались, но я, дрожа, лишь высоко подняла картинку и ткнула в нее пальцем. В картинку, а затем в себя.

И вот я сижу в одном из этих красных кожаных парикмахерских кресел, а Фанни делает из меня нового человека, как она радостно сообщила мне вначале. Быстро заметив, что я не разговариваю, она и сама умолкла. Только время от времени улыбается мне, что слегка снимает напряжение, даже если она об этом и не догадывается. Фанни чуть выше меня, плотная, с ярко-рыжими волосами и пирсингом на лице. Она кажется добродушной, такой, что и мухи не обидит. Она безмятежная и радостная – и напоминает Иззи.

Уверенными движениями она размахивает расческой и ножницами в такт музыке по радио. Внезапно у меня перехватывает горло, но я не обращаю внимания, ведь чутье говорит мне, что это нужно сделать. Если бы потребовалось назвать причину, я бы не смогла. Может, то, что осталось от человека, которым я была прежде, так бунтует против того, кем я стала теперь. А может, я просто не в силах больше видеть себя, потому что «видеть себя» означает «видеть Иззи».

– Ну вот и все! Закончили. Как тебе? – Пару часов спустя все свершилось. Фанни приглаживает мне волосы, я встречаю в зеркале ее взгляд и только теперь вижу себя по-настоящему. Только теперь осмеливаюсь встретиться с моим другим, моим новым «Я». От неожиданности задыхаюсь, дыхание ускоряется. Я вижу, как у меня расширяются глаза, а губы складываются в маленькую букву «о». Медленно поднимаю дрожащую руку. Фанни, отойдя в сторонку, не беспокоит меня.

Моя рука дотрагивается до волос: вроде бы такие же, как всегда, только теперь намного, намного короче. Я знала, что меня ждет, – и все же не знала. Снова и снова пропускаю прядки сквозь пальцы. Они мягкие и на ощупь непривычно чужие, до меня доносится аромат шампуня, цветочный, свежий. Затем, подняв и другую руку, я провожу ею по голове слева. Здесь волоски щетинятся, но не колются и не царапают кожу. Вот и нет моей длинной светлой гривы, короткие черные волосы на свету слегка отливают синевой, отчего глаза кажутся больше и светлее. Справа они спадают до подбородка, укорачиваясь к затылку, а слева ничего не осталось. Безупречный side-cut. Благодаря иссиня-черному цвету волос кожа сияет, и голубые глаза тоже. К сожалению, выделяются и появившиеся этой ночью круги под глазами.

Контраст огромен.

– Мне кажется, замечательно! Тебе идет, – подбадривает Фанни, потому что я не издаю ни звука. Она и не подозревает, что дело не в ней. Я смотрю на нее с благодарностью, надеясь, что она поймет. Я глубоко верю в то, что некоторые вещи можно понять и так. Без объяснений. Не сознавая, каким органом их понимаешь. Просто знаешь, что так и есть. И я молюсь в душе, чтобы и Фанни как-нибудь догадалась. Сообразила, что вот это вот для меня больше, чем стрижка. Что, сделав ее, я потеряла и приобрела больше, чем она может себе представить.

– Пойдем, можешь взять еще шампунь. – Фанни идет к стойке администратора, и я медленно следую за ней. Мой взгляд постоянно ищет зеркало, чтобы подтвердить: все происходит на самом деле и я теперь выгляжу по-другому. Уже не так, как Иззи, но и не так, как Ханна. И я спрашиваю себя, действительно ли это преображение что-то изменило.

Заплатив, я выхожу из парикмахерской. Не в силах удержаться, опять провожу рукой по стриженому затылку, верчу головой, которая ощущается легкой, почти что обнаженной. Я чего-то жду. Возможно, что появится радость или волнение, или внезапные угрызения совести. Но ничего не появляется. Только слова. В голове без остановки крутится: «ничего не изменилось»! И я киваю, потому что это правда.

Я плюхаю шампунь в корзинку. Руки хватаются за руль пестрого велосипеда, правая нога перемахивает через седло. Сделав глубокий вдох, рывком трогаюсь с места. Ноги словно сами по себе нажимают на педали, я не могу их остановить. И это притом что дыхание становится все чаще, а глубоко в душе что-то все сильнее сжимается. Все во мне кричит: ты едешь не туда! Мне хочется уехать далеко-далеко, а не домой.

Страх. Это страх. Но ужасен не страх сам по себе. Нет, страшнее всего, когда не знаешь, чего боишься. Когда он просто есть и обнимает тебя, как старый друг, – сковывая, вместо того чтобы защитить.

Домой я приезжаю вся в поту, сжимая руль с такой силой, что сводит пальцы. Мне не пошевелиться, не отделиться от велосипеда и не войти в дом. Несколько часов назад идея нового «Я» виделась каким-то откровением, искрой мятежа. Вообще искрой чего-то.

А теперь? Теперь все кажется ошибкой. Так, словно ко всему чужому, что окружает меня, я добавила еще частицу. И нет, ничего прежнего, хорошо знакомого из этого не получилось.

Увещевая саму себя, я на секунду крепко зажмуриваю глаза, пока не становится больно.

Ты сможешь. Тебе нужно лишь ставить одну ногу перед другой, Ханна. Медленно, шаг за шагом. Сперва отпусти велосипед. Ты же знаешь, что умеешь ходить, ты знаешь, как это делается. Тебе нужно дойти до двери всего несколько метров и открыть ее. Ты уже делала это, ты сможешь. Ты зайдешь…

Тяжело вздохнув, я открываю глаза, а рука еще крепче вцепляется в руль велосипеда. Становится жарче, все сверкает на солнце, ослепляя меня, небо ярко-голубое и ясное, нигде ни облачка.

Даже если бы я могла говорить, то не смогла бы объяснить, зачем сделала это. Маленькая искорка еще живет во мне, я ощущаю ее где-то в отдаленных закоулках души, но ее не хватает. Потому что ни ей, ни мне не ясно, к чему она здесь и против чего мы восстаем: против смерти Иззи? Против отца? Против чувства вины? Этой жизни? Неважно, что это, но искра всего лишь искра. И она слишком слаба, чтобы бороться с тем, с чем мне надо бы бороться. Она не внесет меня в дом, не подвигнет заговорить, а моего отца – понять, какую боль мне причинил. И уж Иззи ей точно не вернуть.

– Наконец-то! Где ты была? Мы беспокоились! Мы…

Я, полностью погруженная в свои мысли, ни на сантиметр не сдвинулась с места, и в это время открывается большая матово-белая входная дверь под красиво изогнутым навесом. Отец, не договорив фразы, резко тормозит, застывает как вкопанный, пристально глядя на меня. Рот у него непривычно открыт, глаза вот-вот вылезут из орбит, а в лице – ни кровинки. Я ожидала, что он станет кричать, придет в бешенство, будет ругаться. Не думала, что он будет молчать. Секунды проходят, а мы просто смотрим друг на друга. В это мгновение я понимаю, что изменила далеко не только прическу. Возможно, и вовсе не то, что хотела.

– Она здесь? Что-то случилось? – к нам присоединяется мама, останавливается, чуть не поскользнувшись, рядом с папой. Глаза ее ищут и находят меня, она подносит руку к губам, и я вижу, как у нее под мятного цвета топиком порывисто вздымается и опускается грудь. Все мы несколько секунд молчим. Я сглатываю тяжелый ком в горле, на глаза наворачиваются слезы. Из упрямства, от ярости и – черт побери – просто потому, что я ничего тут не могу поделать и изменить. Сквозь пелену я вижу, что мама уже давно не сдерживает слез и громких рыданий. Она первой выходит из ступора, просто разворачивается и бросается назад в дом, в то время как отец остается стоять как скала. Несокрушимо.

Если бы так…

Рот у него закрывается и открывается. Он тоже разворачивается и без единого слова уходит, оставляя меня одну. Оттого что он отвернулся от меня, что так смотрел и ничего не сказал… мне намного больнее, чем я могла предположить.

По спине течет пот, волоски на затылке липнут к коже. Я целую вечность стою столбом под жгучим солнцем, глядя на дверь, но в ней так никто и не появляется. Наконец мне удается один за другим отлепить затекшие пальцы от руля. Со стороны ладони они красные, с вмятинами от ручек. Поморщившись, я слезаю с велосипеда, чтобы докатить его до стены дома. Вообще-то я собираюсь прислонить его там аккуратно, ведь все такое новое, но в последнюю секунду просто швыряю его, потому что все это для меня ничего не значит. Потому что от этого становится легче! Потому что тишины мне больше не вынести, как и громкого биения сердца, что сопровождает меня повсюду, как фоновая музыка. Велосипед ударяется о стену, скользит вниз и, громко сигналя звонком, с грохотом валится на землю. Я расправляю напряженные плечи, ощущая в них каждую мышцу, и захожу в дом.

Нужно было пойти наверх, в свою комнату, но вместо этого ноги несут меня на кухню. Мне нечем дышать, воздух в доме словно сгустился.

Шаги мои делаются все более мелкими и робкими. Обхватываю себя руками, губы плотно сжаты. Через мгновение я уже стою в дверном проеме кухни, вижу родителей и чувствую, как накатывает дурнота. Мама сидит на одном из кухонных стульев кремового цвета за новым круглым деревянным столиком. Тело ее сотрясается, она вся дрожит. Она опирается на деревянную столешницу локтями, те уже совсем красные, руки отчасти закрывают лицо, губы искривлены, и я вижу, как по лицу ее наперегонки бегут слезы и, спрыгивая с подбородка, приземляются на стол. Волосы у нее выбились из косы, лямка топика сползла с плеча. В этой картинке так много неправильного, что я даже не знаю, с чего начать. Папа пытается поддержать ее, обхватив, гладит по спине и голове. Он белый как мел, но лицо не выдает никаких чувств.

Пространство один за другим заполняют громкие всхлипы, отражаются от стен и множатся до бесконечности. Кухню заливает солнце, и я думаю, не издевается ли оно над нами.

Я хочу шагнуть вперед, хочу обнять маму и попросить прощения, но замираю на месте. Я не двигаюсь, потому что меня настигает взгляд отца. Этот взгляд, он такой же, как у меня. Такой же когда-то был и у Иззи.

Он резко встает, его стул падает, грохоча по кафельному полу, а без папиной поддержки теряет равновесие и мама. Она пошатывается. В три больших быстрых шага он оказывается рядом со мной, кричит что-то мне в лицо, а затем поднимает руку. Я, вздрогнув, отшатываюсь назад. Мне страшно. У меня перехватывает дыхание.

Взгляд его полон боли. Он борется с собой. Я выдерживаю его взгляд, и на какое-то мгновение мне даже хочется, чтобы он ударил.

Но он этого не делает. Вместо этого он возвращается, стукнувшись о стол, непрерывно проводя рукой по волосам и лицу, встречает печальный, тусклый взгляд мамы. Я слышу, как он плачет. Впервые в жизни я слышу, как он плачет. Он не позволил себе этого даже на похоронах Иззи или когда ему сказали, что Иззи не выжила. Так, словно в нем окончательно что-то сломалось, и я знаю, что виной этому я.

Он опускается к маме, они поддерживают друг друга.

Мы все что-то потеряли, очевидно, намного больше, чем можем выразить словами. В отличие от них я к тому же потеряла опору – то, что у них по-прежнему есть. Я – третье колесо, лишнее для велосипеда и недостаточное для машины. Я – лед в Антарктиде, песок в пустыне, я – солнце на Карибах, дерево в лесу и клевер в траве, я что-то, что уже есть и без меня.

Я им не нужна.